Дорога охотника 2

Пролог

Три недели. Три долбаных недели прошло с тех пор, как жалкие остатки экспедиции выползли из проклятого леса, а город до сих пор гудел, словно растревоженный улей, в который кто-то сунул горящую палку. Граф Тибальд Мирен стоял у высокого стрельчатого окна своего кабинета и смотрел на площадь внизу, где торговый день достиг своего шумного апогея — народу собралось столько, что не протолкнуться даже верхом. Телеги с грузами запрудили все проезды, лошади нервно всхрапывали от давки, орущие зазывалы надрывали глотки, стараясь перекричать друг друга, а воняющие рыбой корзины, которые таскали портовые грузчики, оставляли за собой шлейф запаха, долетавшего даже сюда, на третий этаж замковой башни.

Обычная городская суета, ничем не примечательная.

Если, конечно, не знать, что добрая половина этих людей сейчас обсуждает одно и то же — башню Старых, загадочное хранилище в её недрах и какого-то безумного охотника, который якобы убил голема голыми руками. Ну, не совсем голыми — слухи успели обрасти подробностями, как бродячий пёс блохами, и каждый день обрастали новыми, всё более нелепыми. В одной версии охотник был семи футов ростом и метал молнии из глаз, испепеляя врагов одним взглядом. В другой — оказывался заколдованным принцем из далёкого королевства, сосланным злой мачехой в эти дикие земли. В третьей — и вовсе демоном в человеческом обличье, которого призвали сами Старые, чтобы охранять свои сокровища, но что-то пошло не так.

— Идиоты, — пробормотал граф, отворачиваясь от окна и чувствуя, как тупая боль снова начинает пульсировать в висках — верный признак того, что день будет долгим и тяжёлым.

На массивном дубовом столе, потемневшем от времени и покрытом царапинами трёх поколений Миренов, лежала стопка бумаг — отчёты, сметы, списки, прошения, жалобы, и снова сметы. Новая экспедиция требовала денег, много денег, гораздо больше денег, чем граф мог себе позволить. Денег, которых у рода Миренов, положа руку на сердце, попросту не было — три неурожайных года подряд высосали казну почти досуха, падеж скота в позапрошлом сезоне добил то, что оставалось, а ремонт южной стены после весеннего наводнения поглотил последние резервы, отложенные ещё его отцом на чёрный день. Казна была пуста, как голова придворного поэта после третьей бутылки вина.

Но хранилище Старых… Граф провёл пальцами по краю верхнего листа, ощущая шероховатость дешёвой бумаги — даже на хорошую бумагу денег уже не хватало. Это хранилище было шансом — единственным, мать его, шансом выбраться из ямы, не продавая родовых земель и не женя единственного сына на дочке какого-нибудь толстосума из торговой гильдии, который будет потом всю жизнь напоминать о своём благодеянии.

Граф взял верхний лист — смету расходов, исписанную убористым почерком казначея — и начал в который раз перечитывать цифры, которые уже знал наизусть, но всё равно надеялся, что они каким-то чудом изменятся. Двадцать бойцов охраны — без них соваться в те земли было бы чистым самоубийством, первая экспедиция это доказала более чем наглядно. Восемьсот крон жалованья плюс снаряжение, плюс провиант, плюс неизбежные непредвиденные расходы. Три мага — без магии хранилище не вскрыть, это было ясно с самого начала, и магистр Грей согласился возглавить магическую часть экспедиции. Старый хрыч, видимо, соскучился по настоящему делу. Плюс двое его учеников — почти бесплатная рабочая сила, если не считать расходов на их содержание и постоянные требования «особых условий для тонкой магической работы».

Специалисты — тут граф позволил себе слабую усмешку — подобрались интересные. Алхимик-артефактор Веда, выжившая из первой экспедиции и потому бесценная как источник информации; ещё один алхимик — этот сам напросился, буквально забросал канцелярию письмами и в конце концов согласился работать за долю от добычи, что было подозрительно, но выгодно; целительница из храма — какая-то монахиня, тоже бесплатно, что было ещё подозрительнее, потому что храм никогда ничего не делал бесплатно. Но, как говорится, не до жиру.

Припасы, транспорт, оборудование, взятки на заставах, оплата проводников, аренда вьючных животных… Итого — две тысячи четыреста крон, и это был абсолютный минимум, ниже которого опускаться означало обречь экспедицию на провал ещё до того, как она доберётся до цели.

Граф потёр виски, пытаясь унять нарастающую головную боль. Две с половиной тысячи, если считать с запасом на непредвиденные обстоятельства, а непредвиденные обстоятельства в землях Старых случались с пугающей регулярностью. У него было девятьсот — всё, что удалось наскрести, продав часть фамильного серебра и заложив материнские драгоценности, которые он клялся никогда не трогать. Остальное придётся занимать — у Эдмара из торговой гильдии, под грабительский процент, разумеется, потому что толстый сукин сын прекрасно понимал, в каком отчаянном положении находится род Миренов, и уже потирал свои пухлые руки в предвкушении.

— Ваша светлость?

Граф обернулся, машинально расправляя плечи и придавая лицу выражение спокойной властности, которое давно стало его второй натурой. В дверях стоял секретарь — тощий, вечно нервный человечек с вечными чернильными пятнами на пальцах и привычкой моргать слишком часто, словно он постоянно ожидал удара.

— Что?

— Там… посетитель, ваша светлость. — Секретарь сглотнул. — Говорит, по важному делу, не терпящему отлагательств. Представился племянником вашей светлости.

Граф нахмурился, перебирая в памяти родственные связи, которые за годы запутались в такой клубок, что разобраться в них мог только специально обученный герольд. Племянник? Какой ещё… Ах да. Виттор. Сын его покойной сестры Эльзы — светлая ей память, бедняжка так и не оправилась после третьих родов — и барона Крейга, чьё имя граф предпочитал лишний раз не произносить вслух. Мальчишка, которого он не видел лет десять, с тех пор как тот был сопливым подростком с непомерными амбициями, заносчивым нравом и полным отсутствием мозгов — впрочем, последнее было фамильной чертой всех Крейгов.

— Впусти.

Виттор изменился, и изменился разительно — граф отметил это сразу, как только племянник переступил порог кабинета. Вырос, раздался в плечах, обзавёлся той особой манерой держаться, которая отличает людей, привыкших к власти или, по крайней мере, претендующих на неё. Отпустил щегольские усики, тщательно подстриженные и напомаженные по последней столичной моде. Одет был дорого — слишком дорого для младшего сына небогатого барона, чьи владения состояли из нескольких деревень и одного полуразрушенного замка. Камзол из хорошего сукна густого винного цвета, с серебряным шитьём по вороту и манжетам; сапоги из мягкой кожи, явно пошитые на заказ; на поясе — меч с серебряной гардой, не парадная игрушка, а настоящее оружие, судя по потёртостям на рукояти.

— Дядя, — поклонился он ровно настолько, насколько требовал этикет при обращении к равному по статусу, но старшему по возрасту родственнику. Ни каплей больше — расчётливая вежливость, граничащая с дерзостью.

— Виттор. — Граф не предложил ему сесть, не указал на кресло для гостей, не сделал ни одного из тех мелких жестов гостеприимства, которые обычно сопровождают встречу родственников. — Какими судьбами в наших краях?

— Семейными, дядя. — Молодой человек улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от его отца — та же холодная расчётливость, та же уверенность в собственном превосходстве. — Отец передаёт привет и наилучшие пожелания здоровья. А также… предложение.

А вот это уже становилось интересным, подумал граф, чувствуя, как внутри просыпается то особое чутьё на опасность, которое не раз спасало ему жизнь в молодости, когда он ещё сам водил войска в бой. Барон Крейг — сосед, конкурент, и, если называть вещи своими именами, давний и непримиримый враг рода Миренов. Спор из-за пограничных земель — плодородной долины вдоль реки Серебрянки — тянулся уже три поколения, то затухая на десятилетия, то разгораясь с новой силой, когда очередной Крейг или очередной Мирен решал, что пришло время восстановить справедливость.

— Какое предложение?

— Отец готов… вложиться в вашу экспедицию. — Виттор достал из-за пазухи свёрнутую бумагу, скреплённую красной восковой печатью с гербом Крейгов — оскаленной волчьей головой. — Тысяча крон. Немедленно, без проволочек и условий отсрочки. В обмен на…

— На что? — Голос графа прозвучал ровно, без намёка на тот интерес, который он испытывал на самом деле.

— На моё участие в экспедиции. — Виктор развернул документ, положил на стол поверх смет и отчётов. — В качестве официального представителя семьи Крейг. С правом совещательного голоса в вопросах распределения находок и определения их ценности.

Граф не стал брать бумагу, даже не посмотрел на неё — продолжал смотреть на племянника, прищурившись, словно пытался разглядеть что-то за его лицом, за этой маской уверенной любезности.

— С чего вдруг такая щедрость? Насколько я помню, наши семьи не обменивались визитами вежливости последние… сколько? Пятнадцать лет?

— Семья, дядя. — Виттор пожал плечами с деланной небрежностью. — Мы ведь родственники, как-никак, хоть и не самые близкие. Кровь моей матери течёт в моих жилах, а она была Мирен до замужества. И потом… — он сделал паузу, словно обдумывая следующие слова, хотя граф не сомневался, что вся эта речь была отрепетирована заранее, — башня Старых находится на ничейной земле. Технически, во всяком случае — ни один из древних договоров не определяет её принадлежность. Если хранилище окажется достаточно ценным, а я уверен, что так и будет, неизбежно возникнут… вопросы. О правах собственности. О границах владений. О том, кому принадлежит найденное. Лучше решить их заранее, по-семейному, между своими, чем потом тратить годы на тяжбы и судебные разбирательства.

По-семейному. Ага. Как же.

Граф прекрасно понимал, что происходит — понимал с той кристальной ясностью, которую даёт многолетний опыт политических интриг. Крейг хотел засунуть своего человека в экспедицию — следить за каждым шагом, докладывать о каждой находке, а при случае — прибрать к рукам что-нибудь особенно ценное или, если находки окажутся достаточно важными, чтобы значительно усилить род Миренов, саботировать всё предприятие. Старый трюк, старый как сама политика.

Но тысяча крон…

— Мне нужно подумать, — сказал граф после долгой паузы, в течение которой Виктор стоял неподвижно, даже не переминаясь с ноги на ногу, — выучка у мальчишки была отменная, этого не отнять.

— Конечно, дядя. Я понимаю, что такие решения не принимаются с наскока. — Виттор снова поклонился, всё с той же выверенной до миллиметра вежливостью. — Я остановился в «Золотом оленёнке», это приличное заведение на Торговой улице. Буду ждать вашего ответа… скажем, три дня? Думаю, этого времени достаточно, чтобы обдумать все аспекты предложения.

Когда племянник ушёл, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и ощущение тщательно спланированной ловушки, граф долго стоял у окна, глядя в никуда и машинально потирая старый шрам на левой руке — память о давней стычке с людьми Крейга, случившейся ещё при его отце.

Тысяча крон — почти половина недостающей суммы. С учётом того, что Эдмар из торговой гильдии уже согласился на семьсот под залог будущих находок — жадный боров торговался три дня, выторговывая каждый медяк процентов, — этого хватило бы с небольшим запасом. Экспедиция могла выйти в срок, полностью укомплектованная и снаряжённая, готовая к любым неожиданностям.

Он мог отказаться от предложения Крейга, конечно. Мог найти деньги где-то ещё — продать что-нибудь из фамильных ценностей, которых и так осталось до обидного мало, взять заём у ростовщиков под совсем уж людоедский процент, который потом будет выплачивать до конца жизни. Или договориться с другими соседями, хотя все они были либо слишком бедны, либо слишком осторожны, либо слишком заинтересованы в падении рода Миренов, чтобы протянуть руку помощи.

Или — принять предложение и получить под боком шпиона, который будет докладывать каждый шаг враждебному соседу, каждое слово, каждое решение, каждую находку.

Но выбора, по сути, не было — он понимал это слишком хорошо. Без денег экспедиция не состоится, превратится в несбыточную мечту, в очередное «могло бы быть». Без экспедиции — не будет хранилища, не будет древних сокровищ, не будет шанса вырваться из долговой ямы. Без хранилища… род Миренов закончится, может, не сегодня, не завтра, но через поколение — точно. Долги сожрут всё, как сожрали уже десятки других родов, которые когда-то считали себя великими и несокрушимыми.

Граф тяжело опустился за стол, взял перо, обмакнул в чернильницу. Рука на мгновение замерла над чистым листом, но потом он решительно вывел несколько слов: «Принимаю. Условия обсудим завтра».

Мастерская алхимика Горана располагалась в подвале старого здания на самой границе Нижнего города — в том месте, где приличные люди старались не появляться после заката, а неприличные чувствовали себя как дома и вели свои тёмные дела под покровом узких переулков и вечно затхлого воздуха. Сырость въелась здесь в каждый камень, в каждую балку, в каждую щель между досками пола; полумрак царил даже в полдень, потому что окна были заложены кирпичом ещё предыдущим владельцем, а свечей Горан жалел — воск стоил денег, которых у него вечно не хватало. Запах же, витавший в помещении, был таким густым и многослойным, что нормальный человек сбежал бы, не оглядываясь, после первого же вдоха — смесь серы, аммиака, гниющих растений, горелой шерсти и чего-то неопределимого, но очень вонючего.

Для Горана всё это составляло идеальные рабочие условия.

— Девка, склянку! — рявкнул он, не оборачиваясь от котла, в котором булькало что-то мутно-зелёное и подозрительно шипящее.

Ученица — семнадцатилетняя девчонка по имени Лира, с вечно перепачканными сажей руками, взлохмаченными волосами неопределённого цвета и выражением хронической обречённости на бледном остром лице — метнулась к шкафу, заставленному десятками склянок, бутылок, фиалов и сосудов самых причудливых форм.

— Какую, мастер?

— Синюю! С жёлтой пробкой! Ту, что справа от черепа! — Горан нетерпеливо взмахнул рукой, не отрывая взгляда от котла. — Нет, не этого черепа, другого черепа, сколько раз тебе говорить! Да не эту склянку, дура безмозглая, ту, что рядом!

Склянка наконец нашлась — мутное синее стекло, залапанное жирными пальцами, с выцветшей этикеткой, на которой корявым почерком было нацарапано что-то неразборчивое. Содержимое было передано с надлежащей осторожностью, и Горан одним точным движением выплеснул его в котёл, бормоча под нос формулу, которую знал уже тридцать лет.

Жидкость внутри немедленно отреагировала — сменила цвет с мутно-зелёного на ядовито-оранжевый, испустив облачко едкого пара, потом на нежно-голубой, почти красивый, и Горан уже позволил себе затаить дыхание в предвкушении успеха… а потом смесь взорвалась. Не сильно — так, хлопок и облачко вонючего дыма, от которого защипало глаза и запершило в горле, но достаточно, чтобы забрызгать лицо алхимика и оставить на потолке очередное чёрное пятно копоти.

— Дерьмо, — констатировал Горан, вытирая лицо рукавом и размазывая сажу по лбу и щекам. — Опять дерьмо собачье.

— Может, стоит попробовать меньше серной соли? — осторожно предложила ученица, которая успела отскочить в угол и теперь выглядывала из-за груды пыльных книг. — Мне кажется, в прошлый раз реакция была не такой бурной, когда вы добавляли половину обычной дозы…

— А может, тебе стоит попробовать меньше лезть с непрошеными советами? — огрызнулся алхимик, но без особой злости — скорее по привычке, чем от настоящего раздражения. Он уже давно свыкся с неудачами, которые преследовали его последние годы с такой регулярностью, словно кто-то наложил на его работу проклятие бездарности. Последние три года все его исследования неизменно заходили в тупик с неотвратимостью налоговых сборов — каждая многообещающая идея оборачивалась пшиком, каждый эксперимент завершался взрывом, дымом или, в лучшем случае, бесполезной серой жижей.

А потом появилась она — эта новость, эта возможность, этот шанс, упавший с неба как раз тогда, когда Горан уже подумывал бросить алхимию и податься в бакалейщики.

Алхимик отошёл от испорченного котла, вытер руки о кожаный фартук, который от этого стал ещё грязнее, а руки — не особо чище, и развернул карту, которая лежала на рабочем столе среди хаоса инструментов, книг и засохших реагентов уже вторую неделю.

Пустошь раскинулась на пергаменте желтоватым пятном, испещрённым значками и пометками; башня была отмечена чёрным квадратом; лес вокруг — тот самый лес, куда ходила экспедиция графа и откуда вернулась в составе четырёх человек из пятнадцати — занимал почти треть карты, и где-то там, в его глубине, таилось то, ради чего Горан был готов рискнуть своей никчёмной шкурой.

— Шёпот-трава, — пробормотал он почти благоговейно, тыкая грязным пальцем в примерное место, отмеченное крестиком со слов Веды — единственной из алхимиков первой экспедиции, которой посчастливилось вернуться. — Возможно — уникальный вид, неизвестный современной науке. Никем не изученный, никем не описанный. Моя шёпот-трава, можно сказать.

Ученица подошла ближе, заглядывая через плечо с тем особым выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда мастер начинал говорить о своей одержимости.

— Та трава, которая людей ест? Вы же сами рассказывали, что двое из экспедиции…

— Не ест. Переваривает. — Горан оскалился в подобии улыбки, обнажив жёлтые от постоянного жевания табака зубы. — Разница принципиальная, хотя кому я объясняю… Если её правильно собрать и обработать, если соблюсти все меры предосторожности и не дать ей добраться до твоей нервной системы, вытяжка из такого растения может стоить целое состояние. Зелья контроля разума, защита от ментальных воздействий, усилители псионических способностей для тех, кто ими владеет — Академия за такие компоненты удавится. Магистры будут драться за право первой покупки. Я смогу запросить любую цену.

— А если неправильно собрать?

— Тогда трава соберёт тебя. — Он хохотнул собственной шутке, которую повторял уже раз в двадцатый, но она всё ещё казалась ему смешной. — Поэтому мне и нужно быть там лично. Никакие наёмники, никакие сборщики, никакие помощники не смогут сделать это правильно — только тот, кто понимает, с чем имеет дело. Погоди…

Горан замер на полуслове, вскинув руку в предупреждающем жесте, и прислушался. Снаружи раздавались шаги — тяжёлые, уверенные. Не характерные для этого района, где люди предпочитали двигаться тихо и незаметно, стараясь не привлекать внимания ни стражи, ни местных головорезов.

Дверь открылась без стука — просто распахнулась, впуская в подвал серый дневной свет.

На пороге стоял человек в форме графской стражи — средних лет, крепкого сложения, с аккуратно подстриженной бородой и цепким взглядом профессионального головореза, который перевидал на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться.

— Мастер Горан?

— Зависит от того, кто спрашивает, — ответил алхимик, машинально отступая на шаг и нащупывая под фартуком рукоятку ножа. — И от того, зачем.

— Капитан Ренар. Охрана его светлости графа Мирена. — Человек шагнул внутрь, брезгливо оглядывая мастерскую. — Граф рассмотрел вашу… петицию.

Горан напрягся, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Он действительно отправил письмо в замок две недели назад — длинное, подробное, с перечислением всех своих заслуг и достижений, с предложением услуг в обмен на место в экспедиции. Но не ожидал, что ответ придёт в виде капитана стражи, лично явившегося в этот богами забытый подвал.

— И каков же вердикт его светлости?

— Его светлость согласен принять ваше предложение. — Ренар достал из-за пояса свиток, скреплённый графской печатью. — Вот контракт. Вы работаете за долю от добычи — десять процентов от стоимости всех алхимических ингредиентов, которые вам удастся собрать и благополучно доставить обратно. Плюс право первого выбора на любые три компонента по вашему усмотрению.

Десять процентов. Горан быстро прикинул в уме, перебирая возможности и вероятности. Если шёпот-трава действительно окажется тем, чем он думает — а он был уверен, что окажется, он провёл достаточно времени над книгами и записями, чтобы быть уверенным, — десять процентов составят десятки крон. Даже сотни, вполне возможно, если удастся собрать достаточное количество и правильно обработать.

— Тридцать процентов, — сказал он, выпрямляясь и стараясь придать голосу уверенность, которой не чувствовал. — И право первого выбора на пять компонентов. Мои услуги стоят дорого, капитан.

Ренар усмехнулся — короткая, сухая усмешка человека, который видел подобные торги тысячи раз.

— Пятнадцать. Четыре компонента. Это последнее предложение его светлости, и я не уполномочен торговаться дальше.

Горан помедлил мгновение — для вида, чтобы не показаться слишком уж отчаявшимся.

— По рукам.

Они ударили по рукам — в буквальном смысле, по старой имперской традиции, которая переживёт, наверное, и саму империю. Ладонь капитана была жёсткой, как доска, и такой же тёплой.

Ренар оставил контракт и ушёл так же бесцеремонно, как появился, не утруждая себя прощанием или пожеланиями удачи. Горан развернул свиток, пробежал глазами мелкий убористый почерк писца, выискивая подводные камни и скрытые ловушки. Стандартный набор условий: подчинение командиру экспедиции во всех вопросах, касающихся безопасности и передвижения; неразглашение любой информации о находках до особого распоряжения; полная ответственность за собственную безопасность и здоровье. И подпись в конце — размашистая, с завитушками, какие любят делать люди, привыкшие к власти. Граф Тибальд Мирен собственной персоной.

— Мастер? — Ученица всё ещё топталась рядом, переминаясь с ноги на ногу и теребя грязный передник. — Что теперь? Что мне делать, пока вас не будет?

— Теперь, девка, ты соберёшь мне походный набор — и чтоб ничего не забыла, головой отвечаешь. Полевая лаборатория, реагенты первой необходимости, контейнеры для образцов — все, какие есть, и закажи ещё дюжину у стеклодува на Ремесленной. — Он потёр руки, чувствуя непривычное возбуждение — впервые за много лет. — И найди мне справочник по псионическим растениям. Тот, с синей обложкой, стоит где-то на верхней полке. Пора освежить память.

Шёпот-трава ждала его там, в глубине древнего леса, — ждала того, кто достаточно умён, чтобы её взять, и достаточно безумен, чтобы попытаться. Горан собирался стать этим человеком — забрать её себе или сдохнуть, пытаясь.

Впрочем, последнее в его планы категорически не входило.

Слишком много незнакомых лиц появилось в городе за последние дни — слишком много шёпота по углам таверн и трактиров, слишком много денег, переходящих из рук в руки под столами и в тёмных переулках. Экспедиция графа притягивала авантюристов всех мастей, как навозная куча притягивает мух, и глава местной гильдии охотников Брок это прекрасно видел из своего привычного угла в «Медвежьей берлоге» — единственном заведении Нижнего города, где подавали приличный эль и не разбавляли его водой из канавы.

— Значит, точно решил? — спросил он, глядя на Ольге поверх кружки.

Охотник — крепкий мужик лет сорока, с обветренным лицом, покрытым сеткой мелких шрамов, и руками, похожими на корни старого дуба — огромными, узловатыми, способными свернуть шею волку, — кивнул, не отводя глаз.

— Точно. Я там был, помнишь? Видел собственными глазами, что случилось с остальными. Видел то, что живёт в том лесу. — Он помолчал, крутя в пальцах глиняную кружку. — Хочу вернуться и… закончить.

— Закончить что именно?

Ольге снова помолчал, словно подбирая слова для чего-то, что трудно выразить обычным языком.

— Не знаю пока, если честно. Но чувствую — там что-то есть, что-то важное, что мы в первый раз не разглядели за всеми этими смертями и паникой. Не только хранилище и его сокровища. Что-то другое.

Брок хмыкнул, машинально потрогав длинный шрам, пересекавший его левую щёку от виска до подбородка — память о встрече с болотной тварью двадцать лет назад. Он знал Ольге почти всю его взрослую жизнь — с тех пор, как тот был зелёным юнцом с едва пробившейся бородой, впервые взявшим в руки охотничий нож и отправившимся добывать свою первую шкуру. Хороший следопыт вырос из того мальчишки, один из лучших в гильдии. Надёжный, спокойный, рассудительный, не склонный к фантазиям и преувеличениям. Если Ольге говорит «что-то важное» — значит, действительно что-то есть, даже если он сам пока не может объяснить, что именно.

— Ладно, — сказал Брок наконец, приняв решение. — Вот что сделаем. Ты идёшь с экспедицией — официально, от гильдии, с нашей рекомендацией и нашим благословением. Кирт тоже пойдёт, если оклемается к сроку — целитель говорит, нога срастётся недели через две. Ваша задача — найти этого охотника, о котором все болтают, и… поговорить.

— О чём?

— О сотрудничестве. — Брок отхлебнул эля, вытер пену с усов. — Гильдия всегда ищет талантливых людей, ты знаешь. Особенно тех, кто умеет выживать там, где другие дохнут. Такие люди на вес золота.

— А если он не захочет разговаривать? Или вообще окажется не тем, за кого его принимают?

Брок снова потрогал шрам — старая привычка, помогавшая думать.

— Тогда — по ситуации. Но постарайся сделать так, чтобы он захотел. Такие люди лучше в друзьях, чем во врагах. Гораздо лучше.

Ольге допил эль одним долгим глотком, поднялся из-за стола, расправил широкие плечи.

— Понял. Сделаем, что сможем.

Храм Предвечного Света был тих и торжественен в этот поздний час, когда вечерняя служба уже закончилась, прихожане разошлись по домам, и только редкие свечи у алтаря ещё горели, бросая дрожащие золотистые тени на древние каменные стены, помнившие, возможно, ещё времена до Катаклизма.

Сестра Марта сидела на отполированной тысячами молящихся скамье в первом ряду и смотрела на витраж — огромный, занимавший всю восточную стену храма, составленный из сотен кусочков цветного стекла, соединённых свинцовыми прожилками. В лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь стекло, он горел всеми оттенками красного, синего, золотого, создавая иллюзию живого огня.

Витраж изображал Катаклизм — тот момент, когда земля разверзлась и поглотила грешников вместе с их городами, башнями и всем их проклятым могуществом. Так, по крайней мере, говорилось в Писании, которое Марта знала наизусть с детства. Что произошло на самом деле — не знал никто из ныне живущих, только Старые, которые это устроили, или допустили, или пытались предотвратить, но не смогли. Версий существовало множество, каждый орден и каждая секта продвигали свою, и ни одна из них не могла считаться истиной в последней инстанции.

— Ты готова?

Марта обернулась, услышав знакомый голос. Настоятельница Ирма стояла в центральном проходе между рядами скамей — высокая, прямая, как свеча. С лицом, на котором возраст оставил значительно меньше следов, чем должен был за семьдесят с лишним лет жизни. Говорили, что она заключила сделку с каким-то духом; говорили, что она сама наполовину дух; говорили много чего, и Марта научилась не обращать внимания на сплетни.

— Готова, Мать.

— Тогда повтори мои инструкции. Всё, что ты должна делать и помнить.

Марта встала, сложила руки перед собой в привычном жесте смирения.

— Официально я целительница при экспедиции. Лечу раненых, помогаю больным, молюсь за души погибших, несу слово Света тем, кто готов его услышать. Неофициально… — она помедлила, собираясь с мыслями, — наблюдаю. За всеми находками, которые будут сделаны. За людьми, которые их найдут. Особенно за теми, кто проявляет… необычные способности. Те, что не вписываются в известные нам категории.

— И если ты обнаружишь что-то опасное?

— Если обнаружу что-то, угрожающее миру и порядку, докладываю вам немедленно через установленные каналы связи. Если угроза окажется непосредственной и неотложной, не терпящей промедления… — Марта сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, — действую по обстоятельствам. Всеми доступными средствами.

Ирма кивнула, и на её лице мелькнуло что-то похожее на одобрение — редкое зрелище, которое Марта видела от силы несколько раз за все годы послушничества. Настоятельница подошла ближе, положила сухую, но удивительно сильную руку на плечо монахини.

— Ты понимаешь, почему мы это делаем? Почему Храм посылает своих людей в подобные экспедиции, несмотря на опасность?

— Понимаю, Мать. Старые оставили после себя много… наследства. Не всё из него должно быть найдено и извлечено на свет. Не всё должно попасть в руки тех, кто не понимает, с чем имеет дело.

— Именно так. — Настоятельница повернулась к витражу, и цветные отблески легли на её морщинистое лицо, придавая ему странное, почти потустороннее выражение. — Они были могущественны, эти Старые. Могущественнее всего, что мы можем вообразить. Их магия двигала горы и поворачивала реки вспять. Их машины работали без отдыха веками. Их знания охватывали тайны, до которых нам никогда не дотянуться. И всё равно их мир рухнул — в одночасье, в огне и хаосе. Почему, как ты думаешь?

Вопрос прозвучал риторически, и Марта не стала отвечать — просто стояла и ждала продолжения.

— Башни, хранилища, артефакты — всё это было запечатано не просто так, не из прихоти и не случайно, — продолжила Ирма, и в её голосе зазвучали пророческие нотки, которые появлялись, когда она говорила о действительно важных вещах. — Кто-то — возможно, сами Старые в последние мгновения своего существования — решил, что эти знания слишком опасны для тех, кто придёт после. Что лучше похоронить их вместе с цивилизацией, чем рисковать повторением катастрофы.

— А граф и его люди хотят раскопать похороненное.

— Конечно хотят. Жадность — извечный грех, старый как само человечество. — Ирма усмехнулась без тени веселья. — Мы не можем их остановить — не имеем ни права, ни возможности, ни достаточных оснований. Но мы можем… направить. Проследить, чтобы найденное не причинило вреда невинным. Или, если всё-таки причинит, — чтобы вред был минимальным и локальным.

Она отступила на шаг, и её поза снова стала официальной, отстранённой — настоятельница обители, а не наставница и почти мать.

— Ещё одно. Этот охотник, о котором говорят повсюду в городе.

— Который якобы убил голема голыми руками?

— Он самый. — Настоятельница сцепила пальцы перед собой. — Мне… интересна его история. Очень интересна. Появился ниоткуда, без прошлого, без связей, без объяснимой причины. Выживает там, где не должен выживать никто. Убивает то, что убить невозможно обычными средствами. Знакомый паттерн, если знать, куда смотреть.

Марта нахмурилась, начиная понимать, куда ведёт этот разговор.

— Вы думаете, он — один из… тех?

— Не знаю. Возможно. Возможно, нет — возможно, просто очень талантливый и очень удачливый человек, каких история знает немало. Но если это так, если он действительно один из них… — Ирма посмотрела ей прямо в глаза, и Марта увидела в этом взгляде что-то древнее и пугающее, — мы должны знать, на чьей он стороне. До того, как это узнают другие заинтересованные стороны. До того, как он сам поймёт, кто он и зачем здесь.

— Поняла, Мать. Сделаю всё, что в моих силах.

— Иди с миром, дитя. И да хранит тебя Предвечный Свет на всех твоих путях.

Марта поклонилась — низко, почтительно — и вышла из храма, оставляя за спиной запах ладана и воска, тихое потрескивание догорающих свечей и тяжесть возложенной ответственности.

Ирма осталась одна в пустом храме, глядя на витраж, где цветное стекло медленно темнело по мере того, как солнце опускалось за горизонт.

Попаданец. Призванный. Инструмент высших сил — или случайный странник, выброшенный волнами реальности туда, где ему не место и где его никто не ждал.

Она встречала таких раньше — дважды за свою долгую, неестественно долгую жизнь. Первый стал героем, спасителем королевства, светочем надежды для целого поколения; о нём слагали песни и возносили молитвы даже спустя столетие после его смерти. Второй… о втором те немногие, кто выжил, предпочитали не вспоминать. Его имя было вычеркнуто из хроник, его деяния преданы забвению, его могила — если она вообще существовала — была потеряна и скрыта от людских глаз.

Кем окажется третий?

Письмо было коротким — всего несколько строк, написанных условным кодом, понятным только членам гильдии. Той самой гильдии, о которой в приличном обществе предпочитали не упоминать вслух, а в неприличном — говорили шёпотом, оглядываясь через плечо.

«Экспедиция выходит через десять дней. Состав: 20 охрана, 3 мага, 5 специалистов, обслуга. Финансирование: граф Мирен (частично), торговая гильдия (частично), неизвестный источник (племянник?). Цель: башня Старых, вскрытие хранилища. Интересующие объекты: всё. Рекомендация: внедрить агента».

Человек без имени — потому что имена были непозволительной роскошью в его ремесле — аккуратно сжёг письмо над пламенем свечи, дождался, пока бумага превратится в хрупкий чёрный пепел, и тщательно растёр его между пальцами, развеивая над полом таверны.

Внедрить агента. Легко сказать, труднее сделать.

Экспедиция — не караван торговцев, куда можно подсунуть своего погонщика мулов или переодетого охранника. Там каждый участник на виду, каждый проверен и перепроверен, каждый — потенциальный свидетель, способный опознать чужака. Одно неверное слово, один подозрительный взгляд — и твой агент окажется в графских застенках, а гильдия потеряет ценный источник информации.

Но Теневая гильдия не знала слова «невозможно». Знала слово «дорого» — и готова была платить, когда игра стоила свеч.

Человек без имени подозвал трактирщика — жирного типа с бегающими глазками, сальными волосами и руками, которые явно помнили, как держать нож. И не только кухонный.

— Слыхал про экспедицию графа? — спросил он негромко, так, чтобы соседние столики не услышали.

Трактирщик сделал вид, что не понимает, о чём речь, — стандартная реакция, означавшая, что информация стоит денег. Потом увидел серебряную монету, появившуюся на столе словно по волшебству, и внезапно понял всё.

— Слыхал кой-чего, господин. Люди болтают, я слушаю — работа такая.

— Им нужны носильщики. Погонщики. Всякая мелкая шушера, которая тащит грузы, ставит палатки и не задаёт лишних вопросов. Так?

— Это да, точно так. Но набирают только из своих людей, проверенных, тех, кого знают лично или за кого могут поручиться.

— Мне нужно туда троих. — Человек без имени положил на стол ещё две монеты, и они глухо звякнули о дерево. — Надёжных. Незаметных. С хорошей памятью и умением держать язык за зубами.

Трактирщик сгрёб монеты с ловкостью фокусника — движение было таким быстрым, что стороннему наблюдателю показалось бы, будто серебро просто исчезло.

— Будут, господин. Хороших людей найти трудно, но можно. За такие деньги — точно можно.

— И ещё одно. — Человек без имени понизил голос до еле слышного шёпота. — Мне нужна информация о некоем охотнике. Живёт в лесу возле башни, появился недавно, неизвестно откуда. Говорят, странный — странные повадки, странные умения, странная удача. Всё, что можно узнать — внешность, привычки, слабости, с кем общается, чего избегает. Плачу щедро за достоверные сведения.

Трактирщик кивнул, и в его маслянистых глазках мелькнуло понимание. Он давно работал с гильдией — достаточно давно, чтобы знать правила игры. Платят они действительно щедро, это правда. Но и спрашивают строго — очень строго, очень болезненно, если ты пытаешься их обмануть или подсунуть ложную информацию.

— Сделаю, господин. Всё узнаю, что только можно узнать.

Человек без имени допил разбавленный эль, поморщившись от кислого привкуса, встал, бросил на стол ещё несколько медяков — щедрые чаевые, которые будут помнить.

— Свяжешься через обычный канал. Жду вестей через три дня.