Другой Гарри

Интерлюдия: Финал

Хогвартс-Экспресс мягко покачивался на рельсах, унося учеников прочь от замка, скрывавшегося за зелёными холмами. Вагон был наполнен гулом голосов, смехом и шелестом упаковок от сладостей. Солнце играло бликами на окнах, а в купе, где сидел Гарри, царила уютная суматоха.

Он молча смотрел в окно, наблюдая, как проносятся мимо поля и леса. В голове ещё шумели события последних недель: напряжение, усталость, бессонные ночи. Экзамены позади. Все позади. Но воспоминания о них всё ещё цепко держались, будто проверяя — действительно ли всё закончилось. Да и сами ребята с увлечением обсуждали финальное испытание по предметам, определяющие, смогут ли они продолжить обучение в лучшей школе магической Британии.

— Я до сих пор не уверен, правильно ли указал все свойства слизи рогатых слизней, — сказал Тео, наклоняясь вперёд. — И зелье у меня вышло не совсем того цвета… кажется.

— А я вот не вспомнил, добавляются ли иглы после того как зелье снимается с огня или после, — понуро произнес Невилл, — И кажется помешал четыре раза, вместо пяти…

— После, конечно, — фыркнул Драко, устроившись в углу, вытянув ноги. — Но скорее всего у тебя все правильно, иначе зелье бы взорвалось.

— Ох, тогда хорошо, — повеселел парень.

— Я уверен, что сдал все на превосходно, — важно продолжил блондин. — Надеюсь, Papa купит нимбусы следующим летом…

— Нимбусы? — заинтересовался Рон. — Тебе что, одного не хватит?

— Драко хочет уговорить отца, чтобы тот купил всей команде Нимбусы две тысячи один… — со смешком пояснил Нотт. — Чтобы утереть нос Дафне Гринграсс.

— Две тысячи один?! — загорелись глаза Рона. — Это же куча денег! А ты знаешь, что у чистомета лучше…

Дальше Гарри ощутил некое дежавю. Ему казалось, что подобный разговор он уже слышал.

— А я так переволновалась, что перепутал "Contrarius" с "Contrariatur", — пожаловалась Гермиона Невилу. — Профессор МакГонагалл наверняка решит, что я вообще ничего не учила…

— Да ладно тебе, обычно после таких слов, у тебя превосходно, — отмахнулся Нотт. — Тем более, что статуэтка у тебя все-таки вышла. Не то, что у Гарри… Чернильница на крысиных лапках это оригинально, — Нотт говорил вроде серьезно, но в глазах мелькнула усмешка.

— Странно, у тебя же все получалось на уроках…, — произнес Невилл, — Надеюсь, она не снимет много баллов.

— Просто перенервничал, — пожал плечами Гарри, наконец обернувшись от окна. — Не думаю, что это так важно. Хотя о превосходно можно забыть…

— Вы можете хотя бы ненадолго забыть об учебе? — произнес Рон. — Все, мы уже сдали экзамены! Ничего поменять все равно нельзя, так смысл волноваться?

Гарри на мгновение замер, а затем ответил.

— Думаю, да. В любом случае, это еще не последние экзамены, верно?

— Это меня и пугает!

Раздался смех. Разговоры продолжались — кто-то вспоминал неловкие моменты, кто-то спорил о правильных ответах, кто-то — как Рон — предлагал забыть про всё это до конца лета.

А Гарри снова посмотрел в окно, обдумывая слова Рона.

Этот шум, эта болтовня — они были как фон, привычный и живой, почти домашний. Но внутри него что-то изменилось. Поменять ничего нельзя… верно.

Гарри действительно не мог ничего поменять. Но и не мог обманывать себя, будто ничего не произошло. Он не чувствовал себя таким же, как раньше. Будто пересёк черту, которую никто из них даже не заметил.

Питера никто не хватился. Никто не стал искать, ведь никто и не подозревал, что он был в замке. Ни учащиеся, ни преподаватели, ни даже газеты — все было тихо. Для всех, Питер Петтигрю погиб при попытке побега из Азкабана. А Гарри… Гарри знал. И с каждым днём чувство вины только крепло.

Он не мог перестать думать о том моменте — о заклинании, о том, как тело Петтигрю отлетело, ударилось, как капала кровь из его головы. И как он, сам того не осознавая, сделал шаг за грань. Не для защиты, не от страха. Из гнева. Из ненависти.

Вначале, он пытался оправдаться перед собой: Питер предал их, из-за него умерли мама и папа. Он заслуживал. Но каждый раз, закрывая глаза, Гарри видел не предателя, а жалкого, заплаканного человека, умоляющего его остановиться. И себя — не героя из тех книжек, что он прочитал, наказывающего злобного преступника и убийцу. Он видел мальчика, который сделал то, что не должен был.

После того дня, следующие дни, вплоть до экзаменов, прошли в борьбе с самим собой. Гарри изматывал себя до предела: часами учил, вгрызался в книги, шлифовал заклинания, будто надеялся, что монотонная работа отвлечет его от тяжелых мыслей и вопросов. Но это не помогало. Тогда он снова вернулся к окклюменции, прятал мысли так, будто пытался запрятать самого себя. И всё равно не мог стереть с памяти то, что сделал.

Он не говорил об этом. И, наверное, никогда не скажет никому. Даже Кассиопее. Не потому, что она его осудит. Наверное, она единственная, кто не осудила бы его в том, что он натворил. Он боялся не этого. А чего именно, даже не мог сформулировать. Нет, он не станет говорить никому.

Пока поезд мчался вперёд, оставляя позади старый замок. Гарри молча смотрел в стекло и думал. Его мысли скакали вслед за небольшой выбоинкой на стекле, перепрыгивая кустарники, деревья и горки. Он уезжал другим. И дело было не в том, что он стал старше практически на год. Или стал выше так, что старая мантия уже была немного мала.

Он уезжал юношей, который понял: иногда ты совершаешь поступки, которые не изменить. Те, что определяют жизнь на до и после.

Никто еще не подозревал, что из Хогвартса в дом Блэк возвращался совершенно другой человек.

Совершенно другой Гарри.

Полумрак камеры был почти полным — лишь редкие отблески солнечного света пробивались сквозь огромные окна в толстых каменных стенах.

Камера Грин-де-Вальда в Нурменгарде, хоть и не блистала былой роскошью, всё же явно выделялась на фоне остальных. Здесь не было сырости и плесени, как в нижних ярусах Азкабана. Не ощущалось и гнетущего холода антимагического пространства, преследующего остальных узников этого мрачного места. Вместо голых стен — гладкий, тёплый на вид камень, приглушённо освещённый зачарованными фонарями. Пол покрывал тонкий, давно потёртый, но всё ещё мягкий ковёр с восточным узором.

У стены стояло старинное кресло с высокой спинкой — потёртая обивка, но было видно, что эта вещь гораздо старше, чем выглядит. Небольшой стол с аккуратно разложенными книгами, чернильницей и графином с водой. Рядом — стеллаж с пожухлыми фолиантами, некоторые в кожаных обложках.

Даже кровать здесь была вполне обычной. Не нары, а простая кровать из темного дерева с покрывалом, некогда, возможно, алого цвета.

Казалось, что это была не тюрьма — это было убежище, последнее пристанище старого мага, живущего среди своих мыслей, воспоминаний и остаточной гордости. Всё здесь хранило отпечаток былой власти, потускневшей, но не забытой. И только запечатанная дверь под круглосуточной охраной напоминало, что это все же тюрьма.

В кресле сидел сам Геллерт Грин-де-Вальд. Его фигура казалась почти высеченной из камня — настолько неподвижной была осанка, настолько хрупкой — кожа на морщинистых руках, державших свежий выпуск Вечернего пророка.

Глаза старика пробегали по строчкам, бесстрастные, полуприкрытые, как у человека, который уже видел слишком многое, чтобы удивляться. Но в следующий миг что-то в тексте резко изменило отстраненное выражение лица. Зрачки в разноцветных глазах сузились. Лицо пошло мелкой дрожью, уголки губ подергивались. Он застыл на одном абзаце.

Пальцы вцепились в газету так, что края хрустнули. И вдруг — рывок. Он почти вскочил с кресла, приподнявшись, как будто готовый сорваться, как будто вся эта дряхлая оболочка вот-вот обрушит на мир последние остатки ярости. Карий глаз вдруг на миг поменял цвет на голубой…

Но что-то в нём сломалось. Или, может, восстановилось. Мгновение — и все эмоции словно смыло. Маска спокойствия вновь легла на лицо. Геллерт плавно опустился обратно, тяжело выдохнув, и просто отпустил газету. Та, медленно скользнув по коленям, упала на пыльный каменный пол. Тонкие буквы заголовка расплылись в полумраке.

Старик не шелохнулся. Лишь глаза — тусклые, потухшие, но глубоко в них всё ещё жило пламя. Словно он увидел в строках не просто новость, а нечто большее.