Егерь. Черная Луна. Книга 8

Глава 17

Старик не ждёт ни секунды, и не даёт мне времени на подготовку или раздумья.

В тот самый момент, как последнее слово вызова срывается с моих губ, росомаха взрывается стремительным движением.

Никаких ритуальных кругов, которые любят описывать в охотничьих балладах, никакого церемониального обнюхивания противника перед схваткой.

Только мощный рывок перекатывающихся под шкурой мускулов. Комок бурой шерсти, летящий мне прямо в грудь со скоростью брошенного копья. Массивное тело несётся вперёд, и земля содрогается под тяжёлым топотом его широких лап.

Я жду именно этой атаки и готовлюсь к ней заранее.

Наблюдая за Стариком, я тщательно изучал его повадки, запоминая каждую мелочь с дотошностью опытного следопыта. Запоминал каждое характерное движение, непроизвольный жест и напряжение мускулов перед рывком — всё это складывалось в подробную картину, которую я запоминал.

И сейчас эти знания спасают мне жизнь.

Перед атакой росомаха всегда чуть приседает на мощные задние лапы, смещая центр тяжести вперёд, и жёсткая шерсть на загривке встаёт дыбом за долю секунды до стремительного рывка. Сейчас я отчётливо вижу все эти признаки и читаю их.

Лёгкий шаг.

Мой разум соединяется с Актрисой, и её навык мгновенно вспыхивает внутри меня знакомым ощущением лёгкости. Воздух под моими ногами уплотняется. Моё тело скользит вправо — гораздо быстрее, чем способен двигаться обычный человек, даже самый тренированный воин. Когти Старика, даже такие длинные и острые, рассекают пустоту там, где я стоял какое-то мгновение назад. Я отчётливо слышу их свист в холодном воздухе.

Росомаха тяжело приземляется на все четыре лапы, взрывая когтями мёрзлую землю, и разворачивается с неожиданной для такой массивной туши грацией. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками вспыхивают первобытной яростью древнего хищника, которому посмели бросить вызов на его собственной территории.

Быстрый, щенок. Но этого недостаточно, чтобы победить Таёжного Короля.

Старик снова бросается вперёд, и в этой атаке уже нет осторожности — только слепая ярость и желание растерзать наглеца.

Его массивные челюсти щёлкают в сантиметре от моего бедра, и я чувствую горячее дыхание зверя на своей коже. Кривые жёлтые когти вспарывают воздух у самого моего лица, и один из них цепляет прядь волос, срезая её начисто.

Я скольжу между смертоносными ударами, используя каждую воздушную платформу как трамплин для следующего манёвра, превращая бой в странный и смертельно опасный танец.

Для своего внушительного размера и преклонного возраста Старик быстр, в этом ему не откажешь. Но все его движения остаются предсказуемыми для того, кто знает, куда смотреть. Росомаха веками охотилась на добычу, которая убегала по прямой линии, петляя между деревьями в отчаянной попытке спастись, а не танцевала вокруг хищника, дразня его и провоцируя на необдуманные атаки.

Третья яростная атака проходит мимо, когда я подныриваю под занесённую лапу и откатываюсь в сторону. Четвёртая заканчивается тем, что росомаха врезается в молодую берёзку, и тонкий ствол с хрустом переламывается пополам под весом разогнавшегося зверя. Пятая и шестая следуют одна за другой, почти без паузы, но я уже чувствую ритм этих атак и ухожу от них за мгновение до того, как когти достигают цели.

Каждый раз я ухожу в последнее мгновение, буквально на волосок от смерти, заставляя Старика тратить драгоценные силы на бесплодные рывки. Росомаха рычит от нарастающего раздражения.

Стой смирно, дрянь! Дерись как подобает воину, а не бегай как трусливый заяц!

— Заставь меня это сделать, дедуля, — отвечаю я, и в моём голосе звучит насмешка, рассчитанная на то, чтобы ещё больше разозлить противника.

Тогда он меняет тактику, понимая, что физически не может меня догнать.

Отлично.

Я замечаю перемену по тому, как напрягаются мощные мышцы его широкой спины. Задние лапы упираются в землю, вдавливая когти глубоко в мёрзлую почву для лучшей устойчивости, передние широко расставлены для баланса. Я узнаю эту характерную стойку — именно так Старик стоял перед тем, как обрушить свою силу на богомола.

Плотность Ветра.

Навык Режиссёра активируется за долю мгновения до того, как гравитационный пресс обрушивается на поляну подобно удару гигантского невидимого молота. Воздух вокруг моего тела сгущается в невидимый, но прочный кокон, принимая на себя основную часть чудовищного удара и равномерно распределяя давление.

Трава вокруг моих ног вминается в мёрзлую землю. Ближайший куст можжевельника ломается пополам с громким сухим треском, и его ветви разлетаются в стороны, как выбитые зубы. Я чувствую, как давление пытается вдавить меня в почву, но защита Режиссёра держит, позволяя мне сохранить подвижность.

Лёгкий шаг выбрасывает меня из зоны поражения стремительным скольжением, и я приземляюсь в пяти метрах от эпицентра удара, где земля просела на добрых пол ладони, образовав неглубокую, но широкую воронку.

Что⁈ Как ты это сделал⁈

Старик ошеломлён, и я читаю это изумление в его расширившихся жёлтых глазах. Росомаха привыкла, что её коронный навык вдавливает любых противников в землю с неумолимостью горного обвала, ломает кости, выбивает воздух из лёгких и лишает воли к сопротивлению. А я просто выскользнул из зоны поражения, словно вода сквозь растопыренные пальцы, и теперь стою в нескольких метрах от него, даже не запыхавшись.

— Слишком предсказуемо, Старик, — говорю я спокойным голосом, в котором нет ни страха, ни напряжения. — Ты особым образом напрягаешь мышцы спины перед этим навыком, и по этому напряжению легко понять, что ты собираешься делать.

Мне нужно было это сказать, и я сказал. Иначе никогда не усмирю дедулю. Он должен понять.

Ярость в его древних глазах вспыхивает ещё ярче, разгораясь подобно лесному пожару.

Тогда попробуй увернуться от этого!

Земля под моими ногами вздрагивает и начинает странно пульсировать, словно живое существо. Манипуляция — его способность контролировать твёрдые поверхности, превращая их во что угодно по своему желанию. Я чувствую, как твёрдый мёрзлый грунт начинает стремительно размягчаться, превращаясь в вязкую засасывающую трясину, готовую поглотить мои ноги до самых колен.

Но я уже в воздухе, оттолкнувшись от очередной воздушной платформы.

Невидимая опора подхватывает меня за мгновение до того, как почва окончательно становится жидкой бурой грязью. Смотрю сверху вниз на расползающуюся топь, в которую с громким хлюпаньем проваливаются сухие ветки и прошлогодняя листва. Медленно качаю головой с преувеличенным сожалением.

— Перед манипуляцией ты всегда втыкаешь когти глубоко в землю и чуть наклоняешь голову влево, прислушиваясь к породе, — объясняю я. — Каждый раз совершенно одинаково. Ты сам не замечаешь этой привычки, но для внимательного наблюдателя она очевидна как день.

Старик ревёт от переполняющей его ярости, и этот оглушительный звук сотрясает всю поляну, заставляя мелких птиц стремительно срываться с голых ветвей и уноситься прочь. Где-то позади меня испуганно охает Ника, вцепившись в рукав Микиной куртки.

Росомаха снова бьёт своим гравитационным прессом, вкладывая в удар всю накопившуюся злость. Но я уже скольжу в сторону, прочитав атаку по знакомому напряжению его мускулов за секунду до её начала. Он пытается, но рефлексы тела невозможно изменить за мгновение.

БАБАХ!

Зона удара обрушивается на то место, где я только что находился, и земля там проседает сантиметров на двадцать, покрываясь сетью мелких трещин.

Снова манипуляция — и снова я взмываю в воздух раньше, чем почва успевает измениться под моими ногами. Твёрдая земля превращается в острые каменные шипы, которые вырастают из почвы подобно клыкам какого-то подземного чудовища. Но я уже далеко, паря на воздушной платформе в трёх метрах над этой смертельной ловушкой.

Росомаха мечется по поляне, оставляя за собой картину полного хаоса и разрушения.

Гравитационные удары проламывают землю глубокими воронками с потрескавшимися краями. Манипуляция то превращает твёрдую почву в непроходимое болото, то заставляет камни взрываться облаками острых осколков, то выращивает из земли частокол каменных кольев.

Молодая осинка, оказавшаяся на пути случайного выброса силы, разлетается в мелкие щепки, и они свистят в воздухе подобно стрелам. Крупный валун размером с добрую бочку с оглушительным грохотом раскалывается надвое, осыпая окружающую траву серой гранитной крошкой.

— Назад, все назад! — кричит Лана срывающимся от волнения голосом, хватая Нику за руку и оттаскивая всю команду к самому дальнему краю поляны, ещё дальше от эпицентра разрушений. — Не приближайтесь!

Старик совершенно не экономит свои ресурсы, расходуя энергию с безрассудной щедростью разъярённого берсерка. Каждая его атака выполнена на полную мощность, без малейшей попытки сберечь силы для затяжного боя. Каждый удар несёт в себе твёрдое намерение раздавить, уничтожить и втоптать в грязь наглого щенка, посмевшего бросить вызов Таёжному Королю.

И именно этого безрассудного расточительства я добиваюсь с самого начала поединка.

Первая минута боя сменяется второй, затем третьей, и каждая секунда наполнена смертельным танцем между мной и разъярённым зверем.

Я кружу вокруг росомахи подобно назойливой осе, то взмывая в воздух на уплотнённых воздушных платформах, то скользя над самой землёй с немыслимой для человека скоростью. Постоянно провоцирую, дразню обидными словами, заставляю Старика снова и снова тратить драгоценную энергию впустую.

Каждый мой уворот — это его очередная бессмысленная атака, разрушившая кусок поляны, но не причинившая мне ни малейшего вреда. Каждая моя насмешка — ещё один выброс силы в пустоту. Ещё несколько капель из его стремительно истощающегося резерва.

— Что, дедуля, уже устал догонять одного маленького человечка? — кричу я, зависая над его головой и глядя сверху вниз на тяжело дышащую росомаху. — Великий и ужасный Таёжный Король, гроза тайги, не может поймать обычного зверолова? Может, тебе пора на покой, а, старый?

ЗАТКНИСЬ, ЩЕНОК!

Его ментальный рёв бьёт по моему сознанию. Этот гнев… он может взять города.

Но не меня.

Старик готовит очередную мощную атаку, собирая остатки сил для сокрушительного удара. Новый удар гравитации — и судя по тому, как сгущается воздух, этот удар будет самым мощным из всех, что он использовал сегодня.

Но вместо того, чтобы в очередной раз уклоняться привычным скольжением в сторону, я резко ныряю вниз и исчезаю за стволом массивной старой ольхи, растущей на краю поляны. Толстый, в три обхвата, ствол надёжно скрывает меня от глаз разъярённого зверя.

Прижимаюсь спиной к шершавой, покрытой лишайником коре и намеренно разрываю зрительный контакт с противником. Слышу, как Старик тяжело и хрипло дышит по ту сторону древесной преграды.

Попался, щенок! Некуда больше бежать!

Через нашу ментальную связь я отчётливо чувствую состояние его энергетического резерва и не могу сдержать удовлетворённой улыбки. Поток росомахи упал значительно больше чем на две трети от первоначального объёма. Ещё чуть-чуть — и он опустеет полностью, оставив Старика беспомощным как новорождённого щенка.

Пора заканчивать этот затянувшийся поединок.

Выскакиваю из-за дерева и бросаюсь прямо на росомаху.

Отчаянный, безрассудный рывок с ножом наперевес. Именно такая самоубийственная атака, какую совершил бы загнанный в угол противник, который понял, что больше не может убегать. Ноги несут меня вперёд, лезвие ножа блестит в тусклом свете дня, и я вижу, как в жёлтых глазах Старика вспыхивает торжество.

Наконец-то! Наконец-то ты совершил эту фатальную ошибку, глупый двуногий!

Набрасываюсь на него и приставляю нож к мохнатому горлу. Лезвие касается шерсти, под которой пульсирует яремная вена. Одно движение — и всё будет кончено.

Но моя рука не двигается.

Застываю с клинком у его шеи, и Старик начинает торжествующе, с неприкрытым презрением посылать мыслеобразы хохоты и торжества.

Ха-ха-ха! Я с самого начала это знал! Ты неспособен убить меня, жалкий слабак! Вот он ты, с ножом у моего горла и дрожишь от страха! Твоя рука трясётся, твои глаза полны ужаса! Ты — ничтожество, возомнившее себя вожаком!

— Старик, я…

А теперь, щенок, почувствуй ярость моего последнего удара! Запомни эту боль в те несколько секунд, что тебе останется жить!

— Ты не посмеешь убить вожака! Я знаю это!

— МАКС! — вскрикивает Лана.

ПЛОХО ЖЕ ТЫ МЕНЯ ЗНАЕШЬ! Это дуэль! УМРИ!

Его массивные челюсти смыкаются на моём плече.

Боль взрывается в теле ослепительной вспышкой. Жёлтые клыки пробивают плоть, хрустят кости, и я чувствую, как тёплая кровь заливает рубаху. Кривые когти впиваются в спину, удерживая на месте, и я не могу вырваться, не могу даже пошевелиться.

Я ошибся?

А потом обрушивается гравитационный пресс.

Всё, что осталось в резерве Старика. Последние силы, вложенные в один чудовищный удар. Невидимая сила вдавливает меня в землю с мощью горного обвала.

Позвоночник трещит, лёгкие сжимаются, рёбра ломаются одно за другим. Перед глазами темнеет, и я слышу собственный приглушённый крик.

— МАКС!!! — отчаянный вопль Ланы разрывает тишину.

— Нет, нет, только не это… — голос Барута звучит сдавленно, хрипло.

Слышу, как сквозь зубы ругается Стёпа, но вдруг удивлённо кричит и указывает всем наверх.

Какая глупая смерть…

Темнота подступает со всех сторон, и последнее, что я осознаю — торжествующий рёв Старика в моей голове.

Вот и всё, маленький человечек. Вот и пришёл твой конец. Ты сам выбрал эту судьбу, когда осмелился…

А потом я растворяюсь.

Тело в его пасти превращается в облако пламени. Одежда рассеивается мерцающими огненными лепестками, медленно гаснущими в холодном воздухе.

Росомаха судорожно смыкает челюсти и обнаруживает, что кусает пустоту — только горячий воздух с привкусом огненной магии. Именно об этом я спрашивал Карца, и его копия отлично сработала.

ЧТО⁈ ГДЕ ОН⁈

— Привет, дедуля.

Мой голос раздаётся сверху.

Пронзающий ветер — мощный воздушный толчок бьёт мне в спину, многократно ускоряя падение. Поляна стремительно несётся навстречу, превращаясь в размазанное пятно зелени и бурой земли. Старик инстинктивно задирает массивную голову вверх, почуяв движение, но его реакция запаздывает на роковые доли секунды.

Приземляюсь точно на широкую спину росомахи, и мои колени с силой сжимают её бока. Левая рука мёртвой хваткой вцепляется в жёсткий загривок, а правая прижимает лезвие ножа к мохнатому горлу зверя. Вся эта последовательность движений занимает меньше одного удара сердца.

От боли Старик отчаянно дёргается подо мной, пытаясь сбросить непрошеного седока. Его мощные мышцы напрягаются до предела, широкие лапы скребут изуродованную землю. Он отчаянно тянется к своей внутренней силе, пытается активировать гравитационный пресс, манипуляцию, хоть что-нибудь из своего арсенала.

Ничего не происходит, сколько бы он ни старался. Его поток полностью иссяк, и великий Таёжный Король беспомощен, как новорождённый щенок — он выдохся и ментально, и физически.

Нет… это невозможно… НЕТ!

— Пусто, — говорю спокойно. — Ты вложил всё в удар по моей иллюзии. До последней капли. Чтобы уничтожить пустоту, ха-ха-ха, самоуверенный ты идиот.

Росомаха рычит — в этом рычании теперь звучит гораздо больше отчаяния, чем реальной угрозы. Она снова и снова пытается активировать свои способности.

Отпусти меня немедленно!

— Нет, и не проси.

Лезвие моего ножа чуть сильнее вжимается в густую шерсть на его горле, и я чувствую, как напрягается под сталью его мощная шея. Пока что клинок не режет — просто напоминает о своём смертоносном присутствии.

— Ты проиграл этот бой, Старик. И проиграл, не потому что оказался слабее меня физически. Не потому что твои навыки уступают моим в мощи. А потому что ты оказался непроходимо глуп и самонадеян.

Я НЕ ГЛУП!

— Глуп, — повторяю я жёстким, не терпящим возражений голосом. — Самоуверен до полного идиотизма. Ты так долго привыкал быть сильнейшим хищником на своём маленьком клочке тайги, что напрочь забыл одну простую, но критически важную истину: грубая сила без направляющего её разума — ничто.

— Обалдеть… — выдыхает Мика.

Росомаха постепенно затихает под моим весом, перестав бесполезно трепыхаться. Её тяжёлое, хриплое дыхание мощными волнами сотрясает покрытые шерстью бока, и сквозь ладонь на загривке я отчётливо чувствую, как бешено колотится её древнее сердце.

— Ты бездумно потратил весь свой резерв на бессмысленную погоню за мной по этой поляне. Позволил слепой ярости полностью затуманить твой разум и лишить тебя способности думать. Бросился уничтожать иллюзию! — Я медленно качаю головой с искренним разочарованием. — Ты даже не попытался думать и анализировать. Потому что был слишком ослеплён уверенностью в собственной скорой победе.

Сжимаю его жёсткий загривок ещё сильнее, и мои пальцы глубоко погружаются в густую шерсть.

— И самое непростительное во всём этом — ты вообще не использовал возможности своего тела. Веками ты выживал в суровой тайге благодаря своим когтям, зубам, благодаря чистой силе своих мышц и звериной выносливости. А сегодня понадеялся исключительно на магические навыки, когда понял, что не можешь достать меня.

Старик издаёт глухой горловой звук, но не перебивает, и я продолжаю свою безжалостную речь.

— Ты, великий и ужасный Таёжный Король, не сумел догнать человека с ножом, который даже не пытался атаковать тебя. И в этом тоже заключается твоё поражение.

Замолчи…

— Ты будешь слушать всё, что я скажу, до последнего слова. Я мог бы убить тебя прямо сейчас, в эту самую секунду. Одно короткое движение лезвием — и великий Таёжный Король истечёт кровью. Ты проиграл, ты это понимаешь?

Между нами повисает долгая, тягучая пауза.

Понимаю.

— Но я тебя не убиваю. Почему?

Потому что ты слабак. Потому что ты не способен довести дело до конца… Давай, режь, чёртов двуногий.

— На самом деле ты мне нужен, — перебиваю я его жалкие попытки сохранить остатки гордости. — Живым, здоровым, сильным и по-настоящему верным.

Росомаха замирает подо мной, и в её сознании расцветает искреннее, неподдельное удивление.

Нужен? Я тебе нужен? После всего?

— Ты — невероятно ценный боец, Старик, этого у тебя не отнять. Два полноценных боевых навыка, вековой опыт, несгибаемая выносливость и воля к победе. Ты убивал опасных зверей и самонадеянных Мастеров всю жизнь.

Делаю короткую паузу, давая своим словам как следует впитаться в его упрямое сознание.

— Но при всём этом ты всегда оставался всего лишь королём жалкого клочка земли. Несколько квадратных километров глухого таёжного леса — вот и всё твоё великое королевство. Ты ревностно защищал его, безжалостно убивал за него и непомерно гордился. И так бы и сдох там в конце концов, в полном одиночестве, забытый всеми, никому не нужный старый зверь, чьё имя никто даже не вспомнит.

Это был мой дом… Единственное, что у меня было.

— Верно. Но теперь у тебя появилось кое-что неизмеримо большее, чем клочок тайги.

Убираю нож от его горла одним плавным движением и медленно, осторожно слезаю с его широкой спины.

Старик мог бы в этот момент развернуться и попытаться атаковать меня, но он просто неподвижно стоит и смотрит на меня своими древними жёлтыми глазами. И первобытная ярость постепенно уступает место чему-то совершенно иному.

— Я могу дать тебе смысл жизни, Старик. Ты будешь сражаться с врагами, о самом существовании которых твоя родная тайга даже не подозревала. Ты станешь неизмеримо сильнее, чем когда-либо мечтал в своих самых смелых снах. Быть может, когда-нибудь, если мы с тобой доживём, ты будешь королём целого леса. Кто знает. Многого обещать не могу, но я сделаю тебя сильнее — в этом можешь быть уверен.

Росомаха продолжает молчать, но я чувствую, как что-то медленно меняется в её сознании.

— Для этого нужна всего одна вещь. Признать, что в этом мире существует кто-то, кто видит дальше и яснее тебя. Кто думает быстрее и глубже. Понять, что я способен вести тебя туда, куда ты сам никогда бы не дошёл.

ТЫ⁈

Протягиваю руку вперёд и без страха кладу открытую ладонь на его массивный лоб, прямо между настороженных глаз. Жёсткая шерсть под моими пальцами оказывается неожиданно тёплой и живой.

— Прими меня, Старик. По-настоящему, всем своим существом. Не как временную кормушку, от которой можно получить еду и защиту. Как настоящего вожака стаи. И я клянусь тебе — будет тяжело, но это будет нечто новое.

Принять?

— Прими.

На поляну опускается тишина, нарушаемая только далёким пением какой-то лесной птицы.

Где-то позади нервно переминается с ноги на ногу Стёпа, не знающий, куда девать свои большие руки. Ника продолжает тихо всхлипывать, всё ещё до конца не веря, что я жив и невредим.

Старик очень долго и оценивающие смотрит на меня. Так, словно видит впервые. В его древних глазах одна эмоция сменяет другую — недоверие, злость, удивление, уважение, и наконец что-то похожее на принятие.

Потом его огромная голова начинает медленно опускаться. Не до самой земли — Старик слишком горд и своенравен для такого полного, унизительного поклона. Но достаточно низко, чтобы признать своё поражение и моё превосходство.

Ты… совсем не такой, как другие двуногие, которых я встречал за свою долгую жизнь.

— Это ты очень верно подметил, Старик.

Я верно служил только самому себе. Очень много лет, с тех пор как впервые осознал себя. Никто и никогда не побеждал меня. Ни один зверь, ни один человек. Никто.

— Всё когда-то случается в первый раз.

Росомаха громко фыркает — не поймёшь, то ли от застарелого раздражения на самого себя, то ли от невольного, нехотя рождающегося уважения к победителю.

Хорошо, двуногий. Я признаю своё поражение. Ты победил честно и заслуженно. Ты — вожак этой стаи.

Эти простые мыслеобразы явно даются ему с огромным трудом. Но он не пытается увильнуть или смягчить их смысл. И я отчётливо чувствую через нашу ментальную связь, как что-то необратимо меняется между нами.

Высокая ледяная стена недоверия и затаённой враждебности даёт глубокую трещину и начинает медленно осыпаться.

Но если ты когда-нибудь покажешь настоящую слабость, я снова брошу тебе вызов. И тогда уже не совершу прежних глупых ошибок.

Я широко усмехаюсь, чувствуя, как напряжение последних минут наконец отпускает мои плечи.

— Ни секунды не сомневаюсь в этом, дедуля. Я буду разочарован, если ты этого не сделаешь. А теперь поднимайся на ноги. У нас впереди много важной работы, и мы уже потеряли слишком много времени на выяснение отношений.

Я убираю нож в ножны и делаю то, чего не ожидает никто — ни моя команда, ни сам Старик.

Протягиваю руку и глажу его по массивной голове, зарываясь пальцами в жёсткую шерсть между ушами. Медленно и спокойно, как гладят домашнюю собаку после долгой прогулки.

Росомаха немедленно шипит и скалит клыки, обнажая жёлтые зубы в предупреждающем оскале. Мышцы под моей ладонью напрягаются, готовые к броску, и на мгновение мне кажется, что сейчас он всё-таки попытается откусить мне руку по самый локоть.

Но не кусает.

Убери свою лапу, двуногий. Я тебе не ручной пёсик и никогда им не буду.

Вместо того чтобы послушаться, я крепко хватаю его за загривок и сжимаю пальцы в шерсти, заставляя опустить голову ещё ниже. Моё лицо оказывается в сантиметрах от его оскаленной морды, и я чувствую горячее дыхание зверя на своей коже.

— Я — вожак, — говорю тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в его упрямом сознании. — Я делаю то, что считаю нужным. Но я обещаю уважать тебя и твоё одиночество, если это будет последний раз, когда ты шипел на меня без причины. Тут Я делаю, что хочу, а ты — терпишь. ПОНЯЛ?

Старик издаёт низкий ворчащий звук, в котором смешиваются раздражение и неохотное принятие новых правил.

Ой, да я и так знал, что проиграю, — бормочет он мыслеобразами с наигранным безразличием, хотя оба мы прекрасно понимаем, что это неправда. — Просто позволил тебе победить, чтобы ты чувствовал себя настоящим вожаком в глазах своих двуногих.

Я усмехаюсь и отпускаю его загривок, но моя рука остаётся лежать на голове — теперь уже мягко, без давления. И Старик не пытается отстраниться. Он просто лежит на истерзанной земле поляны, приняв новый порядок вещей, пусть и не без внутреннего сопротивления.

— Лана! — окликаю я девушку, которая медленно идёт ко мне вместе с группой. — Хочешь погладить нашего нового друга?

Старик немедленно вскидывает голову и издаёт такое яростное шипение в сторону девушки, что Лана инстинктивно отступает на шаг, а Ника прячется за спину брата.

Я громко смеюсь, запрокинув голову, и этот смех разгоняет остатки напряжения, которое висело в воздухе с самого начала поединка.

— Это была шутка, Старик. Просто шутка. Я же сказал, что буду уважать твоё личное пространство.

Очень смешно — ворчит росомаха, но в её мыслеобразе проскальзывает облегчение. — Невероятно остроумно. Посмеялся.

— Ну что? Начинаем с чистого листа?

Росомаха фыркает, но не возражает.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю колени от налипшей грязи и травы.

Поляна вокруг нас выглядит так, словно здесь порезвилось стадо взбесившихся быков. Но это всё можно оставить на совести природы, которая со временем залечит эти раны.

— Ладно, хватит развлечений, — говорю я, обращаясь одновременно и к Старику, и к команде. — Мы пришли сюда не для того, чтобы устраивать турниры. Красавчик нашёл залежи серы вон под тем холмом, и нам нужно её добыть.

Старик медленно поднялся на все четыре лапы, встряхнулся, разминая затёкшие мышцы, и бросил на меня взгляд, в котором читался немой вопрос.

И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Покажи, на что способна твоя манипуляция, когда ты не пытаешься меня убить. Вон там, под землёй, серная порода. Достань её на поверхность, отдели от пустой земли.

Росомаха послушно направилась к указанному месту, где сидел Красавчик. При приближении массивного хищника горностай благоразумно отбежал в сторону и забрался мне на плечо.

Старик остановился над предполагаемым местом залежей и вбил когти глубоко в почву, погружая их до самых оснований. Его глаза закрылись, он сосредоточился.

Манипуляция сработала совершенно иначе.

Вместо того чтобы превращать почву в смертоносную ловушку, Старик словно прислушивался к ней, определяя, где заканчивался обычный грунт и начиналось нечто иное. Его когти начали медленно двигаться, и земля вокруг них пришла в движение.

Сначала на поверхность выползла обычная тёмная почва, смешанная с камнями и корнями. Она расступилась в стороны, образуя расширяющуюся воронку. Затем появился слой глины, который Старик аккуратно отделил и сдвинул к краю. И наконец из глубины начали подниматься желтоватые куски породы с характерными кристаллическими вкраплениями, которые слегка поблёскивали.

Сера.

Манипуляция отделяла ценную породу от пустого грунта так чисто, словно невидимый сепаратор пропускал землю через себя, оставляя только нужное. Куски серной породы один за другим выталкивались на поверхность и аккуратно укладывались рядом с воронкой, образуя растущую кучу жёлто-серого материала.

— Вот это да, — выдохнул Стёпа, подходя ближе и с изумлением глядя на процесс. — Он делает это за минуты.

— Но очень устаёт, — я покачал головой. — Часто такое не поделаешь.

Лана присела рядом с кучей добытой породы и взяла в руки один из кусков, внимательно его осматривая.

— Сера, — сказала она с уважением в голосе. — Как он это делает?

— Он чувствует структуру земли, — объяснил я, наблюдая за работой Старика. — Для него отделить серу от грунта всё равно что для тебя отделить крупные камни от песка.

Через несколько минут Старик отступил от воронки и встряхнулся, сбрасывая с шерсти налипшую землю. Перед нами лежала внушительная куча серной породы — килограммов двадцать, не меньше. Больше, чем нам понадобилось бы для первой партии.

Достаточно?

— Более чем достаточно, — кивнул я с искренним удовлетворением. — Хорошая работа, Старик. Отдыхай.

Росомаха легла прямо на землю, вытянув лапы, и закрыла глаза. Её тяжёлое дыхание постепенно замедлялось.

Я подошёл к куче добытой серы и взял в руки один из кусков, взвешивая его на ладони.

Сера была. Древесный уголь Карц поможет получить завтра — достаточно нарубить ольховых веток и дать лису поработать своим жаром. Оставалась только селитра, и я уже знал, где её взять.

— Ну что, Стёпка. Помнишь то место, которое я просил тебя запомнить? — я усмехнулся.

— ЧТО? — копейщик встрепенулся, глаза расширились от ужаса. — Нет, Макс, только не туда!