Эпизод из жизни деревенской дамы

XV.

Нѣсколько дней непрерывнаго ненастья прекратили всѣ сообщенія между помѣщиками. Сарапаевы никуда не выѣзжали; конечно, у нихъ никогда не бывало безъ людей, но это были кое-кто изъ самыхъ близкихъ, и то мужчины, въ числѣ которыхъ былъ и Илашевъ. Между-тѣмъ, Вѣра Дмитріевна писала къ Софьѣ Павловнѣ, что она нездорова; и, странное дѣло, ни въ одномъ изъ писемъ ея не было ни слова о томъ, что всего болѣе занимало Софью Павловну. Казалось, прекрасная вдова приняла рѣшительное намѣреніе молчать -- быть-можетъ, выжидая довѣренности своей пріятельницы. Наконецъ, осеннее солнце въ полномъ блескѣ взошло на горизонтъ, тучи разсѣялись, и Софья Павловна рѣшилась навѣстить друга. Но станетъ ли она говорить съ нею откровенно? скажетъ ли о томъ, что происходило въ душѣ ея?.. Нѣтъ! Софья Павловна никогда не рѣшится на это. Вѣра Дмитріевна такъ строга въ непреклонной добродѣтели своей: какъ говорить ей о слабостяхъ сердца!

Въ этотъ же самый день, только-что начало смеркаться, въ Сергіевскомъ, на вершинѣ горы, по которой вилась проѣзжая дорога, показались два экипажа, приблизились, вотъ слышенъ стукъ колесъ; на дворѣ зашумѣло, и отъ передней до дѣвичьей разнеслось: "Татьяна Васильевна пріѣхала". Анюта бросилась стремглавъ на крыльцо; Петръ Алексѣевичъ, который въ это время доигрывалъ партію въ преферансъ, поспѣшно бросилъ карты, записалъ выигрышъ, стеръ ремизъ, спросилъ, кто сдаетъ, и пошелъ скорыми шагами къ передней.

Между-тѣмъ, къ крыльцу подъѣхала огромная четырехмѣстная карета въ шесть лошадей. Двое дюжихъ слугъ отворили дверцу и стали у подножки. Въ каретѣ показалось движеніе; какая-то масса, составленная изъ атласовъ разныхъ цвѣтовъ, придвинулась къ дверцѣ, потомъ на подножку опустилась нога, довольно-значительнаго размѣра, въ широкомъ башмакѣ со спущенною пяткою; за тѣмъ атласная масса заколебалась, и появилась широкая голова пожилой женщины въ темномъ капорѣ; двѣ толстыя руки ухватились за стѣнки кареты, потомъ опустились на плеча двухъ слугъ, и Татьяна Васильевна вышла вся на первую ступень, остановилась, сказала нѣсколько словъ кучеру и спустилась прямо въ объятія Анюты, которая въ то же время бросилась къ бабушкѣ и утонула своимъ хорошенькимъ личикомъ въ капишонахъ и мантильяхъ, закрывавшихъ весь бюстъ почтенной дамы. Петръ Алексѣевичъ съ другой стороны цаловалъ ручки тётушки. За тѣмъ изъ кареты выпрыгнули, одна за другою, дѣвочка, дѣвушка и извѣстная намъ Мавра Даниловна,-- всѣ три съ дорожными мѣшками; дѣвочка, сверхъ того, несла еще подушку, которую барыня обыкновенно подкладывала подъ себя, и маленькую собачонку; послѣднюю, однакожъ, Анюта тотчасъ приняла въ свое завѣдываніе, при радостныхъ восклицаніяхъ: "ахъ, мимка, мимочка!" Татьяну Васильевну повели на лѣстницу.

Черезъ нѣсколько минутъ, тётушка сидѣла въ гостиной на своей подушкѣ и въ большихъ креслахъ, положа ноги въ спущенныхъ башмакахъ на шитую скамейку; Анюта съ собачкою усѣлась возлѣ нея на табуретѣ, Петръ Алексѣевичъ на диванѣ, положа руки на столъ, и, какъ свѣтскій человѣкъ, внимательно слушалъ тётушку, не обращая ни одного взгляда на карточный столъ, за которымъ партнёры его сидѣли съ чувствомъ просителя въ передней министра, и для разсѣянья били по столу зарю пальцами. Татьяна Васильевна снимала съ шеи одинъ за другимъ платочки, шарфики и все это складывала передъ собою на столъ.

-- Какая дорога! Господи твоя воля! говорила Татьяна Васильевна.-- Отроду не видывала такой. Ну, ужь исправникъ! поблагодарю, какъ увижу. Вотъ извольте хлопотать за такихъ людей. Въ Бакаевѣ вздумали мостъ загородить: новый-де; не приказано ѣздить. Поѣхали въ объѣздъ да и завязили карету выше ступицы. Всей деревней насилу вытащили.

-- Что съ ними станешь дѣлать! сказалъ Петръ Алексѣевичъ: -- вездѣ мошенничество.

-- Ну, увижу правящаго губерніей, скажу: хороша, батюшка, дорожка у васъ въ губерніи. Новому губернатору будетъ на что порадоваться.

-- А мимка-то, бабушка, сказала Анюта, лаская хорошенькую мышеловку, которая покоилась на ея колѣняхъ:-- и ее растрясло, бабушка? Какъ она была дорогой?

-- Всю дорогу все смотрѣла въ окно, уставивъ глаза и навостривъ уши, точно знаетъ, мерзкая.

-- Мимка точно преумная собачка, тётушка, замѣтилъ Петръ Алексѣевичъ.-- Человѣкъ! что же чаю? да спросить, послали ли къ барынѣ.

-- Куда? зачѣмъ? развѣ Софьюшки нѣтъ дома?

-- Она поѣхала сегодня утромъ навѣстить Вѣру Дмитревну. Та нездорова.

-- Нездорова! Ахъ, Боже мой! слышишь, Мавра Даниловна? видно хуже стало? Я, батюшка, привезла къ вамъ съ собою полный мой штатъ, и Агаѳью Ивановну мою, тамъ въ бричкѣ ѣдетъ, и дѣвчонокъ, и вотъ Мавру Даниловну тоже. Она пріѣхала въ городъ, а я и удержала ее. Да что же это съ Вѣрой Дмитревной? Спаси ее Богъ!

-- Должно быть простуда; я не знаю, право.

-- Сохрани ее Господи! Отъ простуды не мудрено и горячку схватить. А у нея дѣти. Да зачѣмъ же ты, батюшка, послалъ за Софьюшкою? вѣдь она вѣрно поѣхала ночевать?

-- Это все равно, тётушка. Она никогда не простила бы, еслибъ мы къ ней не послали.

-- Да теперь ужь поздно; дорога же такая дурная.

-- Нѣтъ, тутъ только въ одномъ мѣстѣ дурно. А то все степь.

-- Нѣтъ, нѣтъ! Я не хочу. Анюта! бѣги, скажи, чтобъ не смѣла сегодня пріѣзжать. Я не приказываю. Такъ вели сказать: тётушка-де не приказала.

Анюта побѣжала.

Татьяна Васильевна опять начала:

-- Да есть ли докторъ у Вѣры Дмитревны? Я такъ люблю эту женщину. Вотъ ужь, можно сказать, примѣрная! Какая мать, какая хозяйка! Осталась вдовою въ ея лѣта, устроила дѣла и живетъ единственно для дѣтей. Вѣдь покойный оставилъ ей семьдесятъ тысячь одного партикулярнаго долга.

-- Я не думаю, тётушка, чтобъ на немъ былъ партикулярный долгъ. Одинъ казенный...

-- Что ты, батюшка! Я навѣрное знаю, болѣе семидесяти тысячь. Она все уплатила, да еще и дѣтямъ даетъ такое воспитаніе, что, право, на рѣдкость. Нѣтъ, признаюсь, я очень-рада, что Софыошка съ нею дружна. У ней есть чему понаучиться. Эта ужь не промотаетъ попустому. Да что ты, батюшка, не играешь? Садись, доигрывай. У васъ, кажется, партія начата. А мы съ Анютою пойдемъ. Я думаю, моя горенка не занята?

-- Всегда готова для васъ, тётушка.

-- Ну, такъ я пойду, отдохну. Переломало всю отъ этой дороги. А ты вели намъ чаю туда подать, Мавра Даниловна.

Петръ Алексѣевичъ подалъ руку тётушкѣ, и оба вышли. Мавра Даниловна проворно побѣжала въ дѣвичью.

Представьте же себѣ, какое дѣйствіе долженъ былъ произвести верховой, который прискакалъ въ деревню Вѣры Дмитріевны въ то самое время, когда пріятельницы, въ дружескомъ разговорѣ, сидѣли на диванѣ, въ той самой гостиной, гдѣ незадолго передъ тѣмъ мы видѣли Вѣру Дмитріевну съ Маврою Даниловною, и гдѣ недавно еще такъ часто сиживалъ общій знакомецъ нашъ, Илашевъ. Первыя минуты свиданія, даже и между друзьями, бываютъ часто принужденныя; разговоръ не вяжется, какъ-будто душа не имѣла силы вдругъ разорвать привычки дремать подъ свѣтскій говоръ, которую приняла въ бесѣдѣ съ посторонними. Но подъ вечеръ, когда нѣсколько часовъ никѣмъ-непрерываемаго разговора разбудятъ прошедшее, и сердце отворится для довѣренности, бесѣда становится живѣе, откровеннѣе. Это называется у французовъ переломить льдинку; здѣсь эта льдинка, по нѣкоторымъ причинамъ, была крѣпче обыкновенной. Но Вѣра Дмитріевна была такъ любезна, весела, мила, что льдинка наконецъ изломилась. Софья Павловна предалась очарованію, которое всегда умѣла на нее наводить прекрасная вдова; она слушала ее и втайнѣ упрекала себя, для чего не въ ея силахъ было платить полною довѣренностью за нѣжную дружбу этой очаровательной женщины. И въ это-то самое время вдругъ говорятъ: "тётушка пріѣхала и не приказала вамъ пріѣзжать".

-- Не приказала пріѣзжать! вскричала Софья Павловна.-- На языкѣ тётушки это значитъ: вѣкъ тебѣ не прошу, если не пріѣдешь.

-- Но это невозможно, Софи! На Шумѣйкино ѣхать нельзя: тамъ прорвало плотину, а на Иваньково -- ты и днемъ насилу проѣхала на Варгинской-Горѣ. Тутъ очень-дурно.

-- Да что же дѣлать? Ты знаешь тетушку, да и Петръ Алексѣичъ станетъ сердиться. Ты знаешь, какъ онъ уважаетъ ее.

-- Скажи лучше, какъ боится, чтобъ она не лишила Анюту наслѣдства.

-- Да тамъ что бы ни было, а онъ разсердится, если я не покажу вниманія тётушкѣ.

-- Какъ хочешь, а я тебя не пущу. Напишешь тётушкѣ, что я просто заперла твоихъ лошадей.

-- Но еще рано, Вѣра, и мѣсяцъ. Нѣтъ, лучше ѣхать. Спросимъ кучеровъ, можно ли будетъ проѣхать.

-- Я знаю, и они скажутъ, что невозможно.

Послали; но кучера сказали: "какъ не проѣхать! по такой ли дорогѣ ѣзжали". Должно было рѣшиться. Въ-самомъ-дѣлѣ, вечеръ былъ чудесный; заря ярко догорала на западѣ, между-тѣмъ, какъ на чистой синевѣ востока яснѣе и яснѣе рисовался еще неполный кругъ мѣсяца, обѣщая свѣтлую, прекрасную ночь. Но... судьба не захотѣла наградить ни родственной привязанности, ни супружеской покорности Софьи Павловны. Уже она проѣхала Иваньково, уже видны были на горѣ варгинскія мельницы. Вотъ длинный косогоръ къ оврагу, на днѣ котораго мостъ -- какіе только встрѣчаются на проселочной дорогѣ и то въ этомъ только уѣздѣ, по словамъ Татьяны Васильевны. Лакеи соскочили, идутъ по обѣ стороны коляски. Колеса скользятъ по сырой дорогѣ; кузовъ перегнулся на сторону. "Не выйдти ли?" спрашиваетъ въ испугѣ Софья Павловна.-- Ничего-съ! кричатъ и кучеръ и лакей, подпирая плечомъ коляску, и въ эту минуту колесо въ рытвину и коляска на бокъ. Горничная летитъ черезъ барыню, за нею дорожный мѣшокъ, шкатулка, подушка. Кучеръ Богъ-знаетъ гдѣ... Къ-счастію, лошади стали какъ вкопанныя, и только переднія перепутались въ постромкахъ.

Къ-счастію... да, точно, потому-что Софья Павловна отдѣлалась однимъ испугомъ; ушиблись горничная и кучеръ, но послѣднему было не до ушиба: онъ думалъ о будущемъ наборѣ... Но вотъ бѣда: коляска, представьте! колесо разсыпалось такъ, что и думать нельзя ѣхать. Будь это блаженный тарантасъ, еще бы, можетъ-быть, какъ-нибудь уладили, и то какъ? Кругомъ ни прута лѣса, а у кучера въ запасѣ ни веревки, ни ножа. Что прикажете дѣлать? Софья Павловна совершенно пришла въ отчаянье. Мѣсяцъ покойно катился по небу, разливая кругомъ серебряныя волны свѣта, какъ-будто-бы и не случилось несчастія съ коляскою Софьи Павловны; куда ни посмотришь, безконечная степь тянется однообразна и пуста, только бѣдное перекати-поле, свернувшись, катится невѣдомо куда. Кучеръ стоялъ повѣся голову; одинъ лакей потрогивалъ то свернувшійся на бокъ кузовъ, то изломанное колесо, другой вѣжливо помогалъ Парашѣ отряхаться. "Что же станемъ дѣлать?" сказала наконецъ Софья Павловна.

Кучеръ вдругъ какъ-бы проснулся и бросился въ ноги къ Софьѣ Павловнѣ, говоря умоляющимъ голосомъ:

-- Не погубите, матушка, Софья Павловна! Я ей-Богу, я...

-- Да встань, Бога-ради, что мнѣ до тебя? Надобно что-нибудь придумать.

-- Да развѣ ужь прикажете съѣздить въ Варгино, сказалъ одинъ лакей, который занимался коляскою.

-- Къ кому же тамъ?

-- Къ Чижовымъ-съ; у нихъ можно взять для васъ дрожки-съ или что другое.

-- Да чему же быть у Чижовыхъ? Это бѣдные люди, и потомъ онъ больной; какъ ихъ безпокоить! Спросите лучше у крестьянъ, хоть телегу; мнѣ все равно.

-- Помилуйте, матушка, какъ телегу! сказалъ кучеръ.-- Спросимъ у Чижовыхъ дроги; у нихъ есть новенькія.

-- Ну, что-нибудь, да только скорѣе. Далеко ли это?

-- Недалеко-съ. Такъ, съ версту, вотъ за горкой.

-- Такъ поскорѣе же, и форейторъ поскакалъ.

Долго еще въ степи виднѣлась черная тѣнь, долго слышался конскій топотъ. Наконецъ, все пропало.

Преблагопріятное время для размышленій, еще лучше для мечты, особенно мечты влюбленныхъ. Блѣдный свѣтъ мѣсяца и звѣзды надъ пустынной степью... но... но мечтала ли въ это время или нѣтъ Софья Павловна, мы этого не знаемъ, только ей казалось, что форейторъ ужасно долго не возвращается, что въ степи невообразимо-холодно, что ужасно будетъ, если прійдется такъ ночевать; она начинала уже сердиться, какъ вдругъ раздался далекій гулъ, топотъ лошадей... стукъ колесъ. Вотъ видна въ дали черная масса... приближается. Это экипажъ. Вотъ отдѣлился верховой, ближе, ближе, подъѣхалъ и скокъ съ лошади...

-- Простите, Софья Павловна; я былъ въ деревнѣ въ то время, когда человѣкъ вашъ пріѣхалъ къ Чижову. Меня ужаснула мысль, что вы одни, въ это время, въ степи... можетъ-быть, ушиблись? Я не могъ оставаться тамъ...

-- Вы, Леонтій Андреичъ, у Чижова? Какъ это могло случиться?

-- Очень-просто. У меня здѣсь есть крестьяне; одинъ изъ нихъ порубилъ ногу, и я пріѣхалъ съ лекаремъ, узналъ, что бѣдный старикъ Чижовъ болѣнъ и вошелъ къ нему... Я привезъ къ вамъ дроги Чижова. Не прогнѣвайтесь, какія случились. Но вы не ушиблись?

-- Нисколько.

-- И вы не таитесь?

-- Боже мой! Для чего же?

-- Такъ вы доѣдете на этихъ дрогахъ до Чижова? Тамъ все семейство уже ожидаетъ васъ. Между-тѣмъ, я послалъ за своею коляскою. Это недалеко. Если вамъ только будетъ угодно взять ее?

-- Вы очень-добры, Леонтій Андреичъ. Особенно теперь, посмотря на эти дроги, трудно отказаться отъ вашей коляски. Однакожъ, поѣдемте. Это прелесть, что за дроги. Въ нихъ, мнѣ кажется, усядутся десять человѣкъ. Это что-то совершенно-новое...

Софья Павловна, Параша, горничная ея, и Илашевъ усѣлись въ длинныя, старинныя дроги. Въ-самомъ-дѣлѣ, въ этомъ экипажѣ и въ самой поѣздкѣ было что-то совершенно-новое для Софьи Павловны. Она смѣялась какъ ребенокъ; Илашевъ не отставалъ. Длинныя дроги, между-тѣмъ, катились по гладкой степи, и вотъ, наконецъ, деревня.

Чижовъ былъ одинъ изъ тѣхъ помѣщиковъ съ пятью или десятью душами, о которыхъ мы говорили, упоминая объ Иваньковѣ. Такихъ помѣщиковъ, какъ мы сказали уже, было много и не въ одномъ Иваньковѣ. Это былъ человѣкъ лѣтъ подъ шестьдесятъ, съ семьею, состоящею изъ пяти дочерей и двоихъ сыновей, изъ которыхъ одинъ учился въ гимназическомъ пансіонѣ на казенный счетъ, а другой еще у приходскаго дьякона. Теперь представьте себѣ небольшую комнату, съ двумя огромными печами, отъ которыхъ пышетъ жаромъ. Въ простѣнкѣ между ними соломенный диванъ, выкрашенный черною краскою; такія же кресла, по обѣимъ сторонамъ и круглый столъ почти въ половину комнаты, на которомъ поставлено нѣсколько блюдичскъ съ вареньемъ, пастилою, мочеными яблоками, и двѣ сальныя свѣчи въ мѣдныхъ подсвѣчникахъ. Въ отворенныя двери въ столовую видѣнъ огромный кипящій самоваръ на столѣ, накрытомъ синею скатертью; старшая дочь хозяина разливаетъ чай. Передъ нею съ большимъ подносомъ одинъ изъ лакеевъ Софьи Павловны. Хозяйка въ безпрерывномъ движеніи, то выбѣжитъ изъ комнаты, то присядетъ на кончикъ стула, то потчуетъ вареньемъ, то извиняется, что заставила Софьи Павловны человѣка послужить и подать чай; двѣ старшія дочери хозяина, закутанныя въ большіе платки, не уступаютъ маменькѣ въ суетливости, и то-и-дѣло выбѣгаютъ то къ сестрѣ, то въ комнату больнаго; трое дѣтей, довольно-запачканныхъ, выглядываютъ изъ дверей. Посреди всей этой тревоги, Софья Павловна за столомъ, на соломенномъ диванѣ, одна покойна, тиха, нѣсколько блѣдна, но хороша живымъ чувствомъ, которое блеститъ въ глазахъ ея, хороша своей неподдѣльной веселостью, и, можетъ-быть, счастьемъ, которое какъ-бы своевольно напросилось въ ея душу. Подлѣ нея -- Илашевъ, любезенъ и веселъ, какъ только бывалъ когда-нибудь въ самыхъ блестящихъ гостиныхъ.

Но Софья Павловна заботится о больномъ. Докторъ выходитъ изъ его комнаты. Еслибы хозяйка и не успѣла еще разсказать, по какому случаю и врачъ, и Илашевъ были въ ея домѣ, то Софья Павловна угадала бы это по словамъ доктора, который относился къ одному Илашеву, отдавая ему отчетъ о состояніи больнаго. Нѣтъ, ни докторъ, ни Илашевъ здѣсь не случайно. Леонтій Андреевичъ нарочно для больнаго привезъ его изъ города. Хозяйка говоритъ со слезами о благодѣтельномъ поступкѣ петербургскаго сосѣда, прибавляя: "ужь подлинно видно, что знатный; наши куда! и знать бы не захотѣли..."

Какой вечеръ, Софья Павловна! какъ онъ не похожъ на тѣ скучно-этикетные вечера, которые вы проводите въ вашихъ богатыхъ залахъ. Этотъ бѣдный домикъ, это угощенье, это подобострастіе къ ней, знатной гостьѣ, для которой забываютъ даже самого больнаго, и наконецъ, самая новость положенія, одной въ этомъ незнакомомъ домѣ, гдѣ все смотритъ какимъ-то другимъ вѣкомъ, гдѣ равнаго себѣ она видитъ одного Илашева... Все это такъ странно, такъ увлекательно для нея.

Однако, коляска Илашева готова; по уже десять часовъ; мѣсяцъ скоро сядетъ, а еще восемь верстъ ѣзды, и дорога подъ деревнею очень-дурна, говорятъ. Илашевъ боится отпустить Софью Павловну одну; она позволитъ ему проводить ее верхомъ, хотя только за деревню?

Давно проѣхали дурное мѣсто; дорога, гладкая какъ лента, вьется по степи; Илашевъ ѣдетъ возлѣ коляски, повторяя безпрестанно кучеру: тише! Одною рукою удерживаетъ онъ лошадь, которая рвется впередъ, другою по временамъ опирается на край коляски и, наклонясь къ спутницѣ, то слушаетъ, то говоритъ. Лучъ мѣсяца скользитъ по смуглому лицу его; черныя кудри, вырываясь изъ-подъ фуражки, блестятъ синеватыми отсвѣтами; глаза какъ-то чудно-хорошо говорятъ; никогда еще Софья Павловна не находила Илашева столько прекраснымъ, никогда, можетъ-быть, и онъ не испытывалъ еще чувства, подобнаго тому, которое теперь наполняло его душу; для Илашева была не новость положеніе, въ которомъ онъ теперь находился: молодъ, хорошъ, любезенъ, онъ былъ нѣсколько избалованъ женщинами и никогда, однакожь, не встрѣчалъ ничего подобнаго Софьѣ Павловнѣ. Такъ чисто, такъ истинно сіяло чувство въ голубыхъ глазахъ ея; такъ простодушно слышалось оно въ каждомъ звукѣ ея голоса, такъ измѣняло себѣ въ каждомъ взорѣ, въ каждой улыбкѣ. Это была женщина, которой было чуждо кокетство, или разсчитанное преступленіе -- женщина, которая могла бы забыть себя для любимца души своей и измѣнить для него завѣтнымъ убѣжденіямъ и вѣрованіямъ, но женщина, которая пришла бы въ ужасъ отъ одной мысли о подобномъ паденіи...

О чемъ говорили они? я думаю, что этого не пересказала бы и сама Софья Павловна, хотя этотъ разговоръ врѣзался неизгладимыми чертами въ ея душу. Можетъ-быть, этотъ разговоръ очень-мало значилъ бы для другихъ, но Софья Павловна припоминаетъ его еще и теперь, когда внѣшняя жизнь оставляетъ ее на минуту самой-себѣ, или когда внутренній голосъ, заговоря посреди свѣтской суетливости, поглощающей жизнь, напомнитъ ей, что душа проситъ другой жизни, другой пищи. Когда случается, что она долго и тихо плачетъ въ саду, въ любимой бесѣдкѣ своей, или на балѣ, смотря на пестрыя толпы, вдругъ задумается, какъ-бы унесясь въ другой міръ, тогда она припоминаетъ этотъ разговоръ... Должно, однакожь, отдать ей справедливость и сказать, что это случалось съ ней все рѣже и рѣже...

Но что жь было въ этомъ разговорѣ? что? Спросите, какія слова выговариваютъ цвѣты, когда теплый полуденный вѣтерокъ ласкаетъ ихъ блестящія чашечки и эти стоголовыя тычинки съ такою нѣгою склоняются къ открытымъ пестикамъ; что шепчетъ рѣзвая стрекоза, кружась на берегу рѣчки около розоваго кипрейника, къ которому прильнула ея подруга? Вы слышали ль ихъ рѣчи, поймали ли хотя одинъ звукъ? Между-тѣмъ, смотрите: вотъ оба насѣкомыя уже надъ лугомъ, кружатся, вьются, блещутъ въ эѳирѣ изумрудными крыльями, и вотъ пропали изъ вида... Такъ, есть минуты, когда душа не имѣетъ нужды въ словахъ, когда слова становятся только тѣнью, убаюкивающею осторожность. Тогда, вмѣсто ихъ, говоритъ взоръ, мертвый для всего окружающаго, сосредоточенный только въ другомъ взорѣ; тогда говоритъ голосъ, эта музыка души, понятная только для другой, одинаково настроенной; тогда говоритъ самый воздухъ, раздѣляющій два существа, соединенныя одною мыслію...

Но вотъ уже коляска у крыльца; тогда только, когда изъ-за садовой рощи засверкали огоньки въ барскомъ домѣ, молодые люди вспомнили, что дорога хороша и что Софья Павловна можетъ доѣхать безопасно и одна...

-- Это все ты виноватъ, Петръ Алексѣичъ, говорила Татьяна Васильевна, сидя за ужиномъ въ большихъ креслахъ, на обыкновенномъ мѣстѣ хозяйки. Софья Павловна, только-что пріѣхавшая, сидѣла между ею и Анютою, нѣсколько поодаль отъ стола; легкій румянецъ игралъ на щекахъ молодой женщины. Хотя она и казалась разсѣянною или утомленною, но, можетъ-быть, болѣе-внимательный наблюдатель прочелъ бы въ ея разсѣянности не усталость, не слѣды испуга, а ту тихую задумчивость, которую оставляетъ счастіе.-- Посмотри на Софьюшку, продолжала Татьяна Васильевна. Какъ она устала, бѣдная! Зачѣмъ было посылать за нею? и тебѣ, Софьюшка, какъ вздумалось ѣхать ночью по здѣшнимъ дорогамъ?

-- Какъ же было не ѣхать, тётушка, когда я узнала, что вы здѣсь? Могла ли я лишить себя удовольствія видѣть васъ?

-- Велико удовольствіе! Будто бы не увидѣлись завтра. Спасибо еще этому, какъ его, все забываю, каммер-юнкеру-то: что бы ты сдѣлала безъ его коляски, одна-одинёхонька, въ степи!

-- Что жь, тётушка, доѣхала бы на дрогахъ.

-- Ахъ, матушка! спаси Боже! на дрогахъ восемь верстъ! да есть отъ чего Богу душу отдать. Я воображаю себѣ, что это такое дроги чижовскія; я думаю, что твоя телега. Мнѣ разъ случилось проѣхать на телегѣ,-- у насъ тоже изломалась карета -- и то только версты три, не больше, да я была больна цѣлую недѣлю.

-- Матушка, да вѣдь какое здоровье-то ваше, замѣтила Мавра Даниловна.-- Ужь объ васъ что и говорить!

-- Бабушка, а я такъ очень люблю ѣздить въ дрогахъ, сказала Анюта.-- Особенно, когда сядутъ много...

-- Да, въ папенькиныхъ или моихъ дрогахъ. Посадила бы я тебя въ чижовскія. Вѣдь еще хорошо, Софьюшка, что ты собралась къ Вѣрѣ Дмитревнѣ ночевать; а то бы, я думаю, и дѣвушки съ собою не взяла. Вѣдь вы, модныя, ныньче все такъ. Говорятъ, изъ Москвы въ Петербургъ ѣздятъ теперь безъ дѣвки. Вотъ мы такъ встарину, бывало, на версту однѣ не поѣдемъ. Да я и теперь даже и въ городѣ -- все съ собой дѣвку. Да вотъ, на этакой случай все лучше, какъ не одна.

-- Когда же мы ѣздимъ однѣ, тётушка?..

-- Ахъ, матушка! всегда однѣ. Вамъ дѣвка точно будто лишняя. Да, я думаю, и впрямь бываетъ иногда лишняя. Это, конечно, не о тебѣ, Софьюшка.

-- Помилуйте, тётушка! да вѣдь всегда же лакеи тутъ.

-- Э, матушка! дѣвка все какъ-то лучше. Вотъ я люблю Вѣру Дмитревну. Ни на шагъ одна. Или Мавра Даниловна, или кто другой, а ужь все кто-нибудь съ нею да есть.

-- Матушка, ужь ей нельзя безъ того. Вдовье дѣло, ни отца, ни брата, а извольте-ка посмотрѣть: вѣдь на нее всѣ точно змѣи шипятъ.

-- Зависть, мой другъ, Мавра Даниловна: это Господь въ испытаніе ей посылаетъ.

-- Полноте, тётушка, что за испытаніе! сказалъ Петръ Алексѣевичъ; -- я очень люблю Вѣру Дмитревну; она хорошая намъ знакомая, но надобно правду сказать, иногда она и сама виновата.

-- Что, чай кокетка, скажешь? Я за Вѣру Дмитревну головой, батюшка, поручусь. Да хоть бы и такъ, такъ что за бѣда?..

-- Никакой, тётушка, я совершенно этого мнѣнія.

-- Да, точно никакой. Она вдова, свободна. Вотъ нехорошо, какъ замужнія-то глазки продаютъ первому встрѣчному. А ей что? Я первая сказала бы: поди, матушка, замужъ.

-- Вѣра не пойдетъ замужъ, сказала Софья Павловна, какъ-будто вслушиваясь только въ послѣднія слова.

-- Гдѣ ей! она деревенщина, моднаго свѣта не знаетъ. Дѣти, видите. А кто же ныньче думаетъ о дѣтяхъ?

-- Тётушка, покушайте осетринки, вчера мнѣ свѣжаго осетра привезли. Кажется, хорошъ. И ботвинья тоже не дурна, съ хрѣномъ...

-- Охъ, батюшка, на ночь боюсь. Развѣ только отвѣдать. Я ныньче такъ стала слаба, что изъ-рукъ-вонъ.

-- И вѣдь ничего не кушаете, матушка, это еще хуже, прибавила Мавра Даниловна съ видомъ сердечнаго сокрушенія. Между-тѣмъ, старушка наполняла тарелку осетриной съ ботвиньей.

-- Ахъ, вотъ память! сказала она:-- хотѣла спросить, да и забыла. Правда ли это -- вотъ, Софьюшка, ты должна это знать, говорятъ, что будто... какъ его? сосѣдъ-то вашъ? да, Илашевъ... Женится?

-- На комъ это? спросилъ Петръ Алексѣевичъ.

Софья Павловна пристально смотрѣла на старуху, которая, казалось, хотѣла проникнуть до глубины души ея своими будто безъ намѣренія бросаемыми взглядами.

-- Ты не слыхала, Софьюшка?

-- Вы знаете, тётушка, что о такихъ вещахъ, если что и есть, то не говорится. Я ничего не слыхала.

-- Я думала, что онъ отъ тебя не потаится... потому-что женится, говорятъ, на твоей родственницѣ, на дочери будущаго нашего губернатора.

-- На Лидіи!.. но она такъ молода.

-- Этого быть не можетъ, сказалъ Петръ Алексѣевичъ.-- Князь написалъ бы къ намъ.

-- Можетъ-быть, онъ и писалъ Софыошкѣ; но такъ-какъ у нихъ положено молчать, то она и не говорила тебѣ.

-- Отъ меня она не потаила бы.

-- Э, батюшка! это по старинѣ. Ныньче говорятъ, что и неблагородно даже открывать мужу тайны своихъ друзей.

-- Мы, тётушка, съ женою живемъ по-старинному, сказалъ Петръ Алексѣевичъ.-- У нея отъ меня тайны не можетъ быть.

На лицѣ Петра Алексѣевича изображалось неудовольствіе.

-- Развѣ ты не видишь, что тётушка шутитъ? сказала Софья Павловна, и потомъ, наклонясь къ старухѣ, вкрадчиво продолжала: -- не правда ли, другъ мой?

Старушка мигнула однимъ глазомъ въ знакъ того, что поняла намѣреніе Софьи Павловны, и развеселясь продолжала: -- а ужь ты сейчасъ и вспылить радъ. Эхъ, вы, мужья! Извольте не имѣть отъ нихъ секретовъ!

-- Это, тётушка, въ-слѣдствіе моды же?

-- Нѣтъ, батюшка, по нашему, по старинному: чужой тайны у насъ нѣтъ отъ мужа, а своихъ -- не прогнѣвайтесь. Кому охота на себя бѣду накликать! Ты что, Анюта, уткнула голову въ тарелку да слушаешь? У дѣвушекъ, знаешь, ушки золотомъ завѣшены.

-- Я, бабушка, не слушаю.

-- Или тебѣ завидно, что люди женятся? Погоди, и до тебя очередь дойдетъ.

-- Ахъ, бабушка, другъ мой. А я-было совсѣмъ съ горя погибла...

-- Да, скажите, тётушка, откуда вышло это извѣстіе? сказалъ Петръ Алексѣевичъ.-- Князь еще не пріѣхалъ, да и будетъ ли губернаторомъ, не извѣстно.

-- Навѣрное, батюшка. А объ этой свадьбѣ весь городъ знаетъ. Максимъ Степановичъ, и вы, я думаю, слышали, продолжала она, обращаясь къ одному изъ гостей.

-- Я слышалъ точно-съ. Изъ Петербурга пишутъ-съ, и, кажется, очень-вѣрные люди. Впрочемъ, если Петру Алексѣичу объ этомъ не писали, то можно сомнѣваться...