Фанфик Everything I am

Глава 20. Созвездие Козерога.

Я просыпаюсь до звонка будильника и несколько секунд лежу в утреннем полумраке, не открывая глаз и пытаясь осознать свое положение в пространстве. Кажется, я всю ночь проспал в одной позе, на боку — мышцы затекли. Я не открываю глаз и поворачиваюсь на спину, с наслаждением потягиваясь. В теле царит удивительная легкость — такая, что кажется, без всякого заклятия левитации можно подняться в воздух. Она совершенно не сочетается с ощущением безнадежности, которое наползает постепенно, но неотвратимо, как туча на солнце. Что же такое вчера случилось, что я так странно себя чувствую?

Я медленно открываю глаза, сажусь в постели, спускаю на пол босые ноги, нашаривая шлепанцы. Хочется запеть от радости и хорошенько выругаться. Забавно.

Пижамные штаны стягиваются кое-как, потому что я не очень уверенно стою на ногах, и когда я машинально засовываю их под подушку, мне вдруг кажется, что… Я медленно подношу их к носу — и обоняния касается запах.

Я с размаху сажусь обратно на кровать, комкая в кулаках ткань. Блестяще. Вот все сразу и объяснилось. Безысходность, говоришь, Гарри? Да лучше сразу повеситься. Замечательно. Я вчера кончил, думая о Снейпе, выкрикивая его имя, кончил дважды, и если сейчас же не переключу мысли на что-нибудь другое, придется делать это в третий раз.

Я так долго и так успешно уходил от подобных размышлений, что сейчас обидно чувствовать фатальную неудачу. Он некрасивый, он жесткий, он невыносимо придирчивый… Он спас мне вчера жизнь, уложил спать и я его хочу.

И как прикажете с этим теперь жить?

Я одеваюсь, не слыша звонка будильника, не отвечая на оклики соседей по комнате, доносящиеся из-за полога. Я уже готовлюсь отдернуть его, когда замечаю, что один из носков надел на левую сторону. Хорошо, что хоть не разноцветные, а то в Хогвартсе появился бы Добби дубль два.

Переодеваю, придаю лицу максимально приветливое выражение — правда, ручаться за него не могу — и выхожу.

Мое появление полностью одетым на секунду вызывает тишину, а потом Невилл желает мне доброго утра. Дин и Симус смотрят в некотором удивлении, а Рон осведомляется:

— А мы думали, ты спишь. Чего ж не отзываешься?

Я качаю головой:

— Извините. Я здорово не выспался.

Я вру — я выспался изумительно. Теперь, когда полусонное оцепенение спадает, я ощущаю, как в каждой жилке звенит радость. Неужели нельзя было выбрать кого-то другого для достижения подобного эффекта? Почему это должен был оказаться Снейп?

Мы выходим из спальни, я на автомате поддерживаю веселый треп, а внутри нарастает чувство, близкое к отчаянию.

«Нужно отказаться от уроков окклюменции».

Я же сам просил его о них!

«Все равно нужно отказаться. В свете… открывшихся обстоятельств».

Я не имею права. Мне нужны эти уроки.

«А как ты будешь видеть его, как ты сможешь на него смотреть?»

А как я смогу не видеть его, не смотреть на него? Только на уроках? Там он совсем не тот. Я привык.

«Именно. Привык. Порви с дурной привычкой, пока не пришлось каяться».

Ну почему сразу каяться? А если он тоже…

«Мерлин, Поттер, что — «тоже»? Гей Снейп или не гей, он до тебя никогда не снизойдет. Так и будешь мучиться ночами, думая о нем?»

Мне просто нужен секс. И я подумал о нем, потому что эти слухи… не Симуса же представлять…

«Какая разница, что именно тебе нужно. Представь, что произойдет, если он сможет прочесть твои воспоминания!»

Он не сможет… Я научился ставить Зеркало.

«Он многократно сильнее тебя».

Он не увидит этого! Не увидит!

«Ой, Поттер… я тебя предупредил».

После завтрака, проглоченного через силу, я унылым взглядом уставляюсь на Гермиону. Мне ужасно хочется поговорить с ней, хотя я даже не представляю, о чем именно и как начать разговор. Рассказать? Я сгорю со стыда или от смущения. Но держать все в себе после того, как она открыто сказала, что мы со Снейпом могли бы понять друг друга в вопросах пола и выбора партнера, просто невмоготу. Мне нужно знать, что она имела в виду.

Сегодня уже четырнадцатое мая, нормальные люди озабочены подступающими экзаменами, а я механически зарисовываю на листе пергамента златоцвет, который демонстрирует мадам Стебль, и не в силах сосредоточиться. Мне хочется схватить свой Всполох и полететь, набирая высоту, вбирая в себя тепло и цвета вплотную подступившего лета, крича от безымянной радости. Просто потому, что жив, здоров и все вокруг меня тоже живы и в безопасности.

А еще хочется смотаться в Хогсмид, купить там, уговорив мадам Розмерту, бутылку огневиски и напиться вдребезги. Так, чтобы забыть о том, кто я, какой ориентации и что мне предстоит.

Эти желания раздирают меня пополам, и если бы хоть одно победило, я, наверное, сбежал бы с уроков. Хорошо, что златоцветы сияют, как апрельское солнце, заставляя щуриться за стеклами выданных к уроку темных очков. Даже Рон вытирает выступившие слезы, когда мы выходим из теплиц на свежий воздух.

На башне Астрономии вновь установили магические телескопы, позволяющие наблюдать движение звезд и вращение планет даже в яркий полдень. И неважно, из какого полушария ведешь наблюдение: небо здесь видно целиком — так, как оно окружает планету. Весь год мы занимались астрономией почти исключительно в теории, поскольку основной курс сдали в прошлом году. А усложненный предмет потребовал конспектирования, приобретения комнатных моделей разных галактик и лишь в последнюю очередь — практических наблюдений, призванных подтвердить теоретические расчеты. Теперь в оставшееся до экзаменов время у нас будет доступ к телескопам, чтобы можно было скорректировать и уточнить наработанный материал. Потом, как и в прошлом году, ночью, экзамен.

Я рассматриваю созвездия, прильнув к прорезиненному окуляру прибора. Он вплотную прилегает к переносице и глазницам до самых висков, не пропуская дневной свет. Небо, которое открывается передо мной, абсолютно черное — как в морозную зимнюю ночь. Бездонное, помаргивающее огоньками далеких миров.

Созвездие Льва. Мое созвездие, июльско-августовские звезды. Магглы составляют, глядя на двенадцать Звездных Знаков Зодиака, какие-то примитивные гороскопы, далекие от реальной жизни, как эти звезды — от нашей Земли.

Я перемещаю телескоп на несколько градусов, чтобы изменить панораму распахивающегося космоса. Мы не верим гороскопам, составляющимся на целую толпу людей, рожденных под одним и тем же знаком. Гороскоп можно составить только индивидуально, потратив на это не один и не два дня. И хорошо, если этим занимается не профессор Трелони. Но мы, разумеется, все равно знаем месяцы вступления в наибольшую силу зодиакальных созвездий. Это связано с Травологией, потому что растения чувствуют энергию звездного света, с Арифмантикой — тут лучше обратиться к Гермионе, зачем там знание звездных циклов, и с Зельеварением. Уж он-то в нас вбил понимание необходимости знать Астрономию для приготовления того или иного снадобья накрепко.

Я машинально поворачиваю телескоп еще чуть-чуть и буквально упираюсь взглядом в далекого Козерога. Равнодушно разглядываю его, соображая, кто из моих знакомых принадлежит к этому знаку, но в голову не приходит ни одного имени. Если бы я занимался Предсказаниями, возможно, знал бы — Парвати и Лаванда однажды опрашивали нас, кто когда родился, но я не хожу к Трелони, как и Рон, и Гермиона. Хватит с меня пророчеств.

Только если… Зимний день, полупустой коридор, двое, идущие по нему. Я стою за колонной, потому что не хочу сейчас разговаривать ни с тем, ни, упаси Боже, с другим. У одного недовольное лицо, на котором внятно читается «гори все синим пламенем», у другого лучится от улыбки: «Что ж, Северус, позволь поздравить тебя с днем рождения!»

Пот-тер-ты-и-ди-от.

Я спрыгиваю с подставки перед телескопом, чувствуя, как горят уши. Это что — новоизобретенный вид пытки? Кажется, у магглов была такая. Называлась «не думать о белой обезьяне». Маги ее видоизменили, теперь она формулируется «не думать о Северусе Снейпе».

Это с каких пор он стал Северусом!

Я раздраженно кусаю полузаживший шрам на губе, потом автоматически смазываю его. От применения мази кожа на губах стала мягче и как будто тоньше, а рот ярче. Странный эффект.

Все, хватит с меня на сегодня Астрономии. Я уступаю свое место и торопливо спускаюсь с башни, пока не пришла охота с нее прыгнуть. То ли чтобы полететь, то ли чтобы избавиться раз навсегда от забивающих голову мыслей. Пойду лучше обедать.

Гермиона, немного подумав, составляет мне компанию, а Рон отказывается. Он любит Астрономию, его от телескопа за уши не оттянешь.

Мы входим в Большой Зал, наполненный ароматами еды, и тут происходит нечто, от чего я успел отвыкнуть: ко мне в окружении верной свиты приближается Малфой. Он высокомерно прищуривается, будто копируя чье-то выражение лица — может быть, отцовское. Интересно, когда Малфой-старший выйдет — или вырвется, чем черт не шутит — из Азкабана, его мимика еще будет в состоянии воспроизвести это ледяное презрение? Беллатрикс годы пребывания там не украсили.

— Поттер, — тянет Малфой, вскидывая одну бровь. Нет, это не жест его отца. Это…

— Малфой?

— Говорят, Золотой мальчик вновь грохнулся в обморок, а, Поттер? — начинает он, осклабившись, — какой ты у нас нежный, в самом деле. То от дементоров сознание теряешь, то от духоты. Красная девица прямо! Чего молчишь?

— Жду, пока ты выговоришься, — отзываюсь я вежливо. Появление Малфоя неожиданно оказало мне услугу: будто захлопнулась дверь в воспоминания о вчерашнем дне, дышать стало легче. Когда он близко, нужно быть сосредоточенным только не нем. Вот и прекрасно.

Слизеринцы дружно хмыкают, а Миллисент Буллстроуд начинает рассматривать меня с внезапным интересом.

— А еще я слышал, что наш декан предоставил тебе место для отдыха в собственном кабинете, Поттер, — ядовито улыбаясь, продолжает мой противник, — это как, правда или нет?

— Почему бы тебе не спросить его самого? — отвечаю я ему, копируя эту улыбку, — насколько я знаю, у вас достаточно тесные отношения. Пойди и задай вопрос.

Шея Малфоя покрывается красными пятнами:

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал, — любезно отвечаю я, забавляясь его реакцией, — кажется, он вхож в ваш дом и дружен с твоим отцом? Ах да, теперь он там, вероятно, редко бывает, раз твой папочка в Азкабане. Или он посещает твою мать? Я не знаю, Драко, я просто предположил. Ты услышал в моих словах что-то личное?

— Заткнись! — угрожающе придвигается Малфой. Гермиона, стоящая рядом, делает шаг вперед, но я остаюсь на прежнем месте и молча беру ее за руку, отодвигая назад. Сам я не отступаю ни на йоту.

— Малфой, я не сказал ничего выходящего за рамки вежливости, — произношу я, не узнавая собственных мягких интонаций, — поэтому будь добр, прекрати истерику.

— Я все знаю про тебя, Поттер, — шепчет он, глядя на меня прозрачно-серыми глазами, — всё, понял? Если ты, урод, полезешь к Снейпу…

— Интересно, — перебиваю я все так же мягко, — а что именно ты знаешь? Звучит так, словно ты ревнуешь к собственному декану!

— Отлично, — он игнорирует мое оскорбление, я даю себе слово позже подумать, почему, — значит, ты не отрицаешь.

— Не отрицаю чего именно?

— Что был у него.

— А что, это повод для зависти? Извини, я не думал, что тебя он туда не впускает.

Мне некогда думать о том, что, собственно, означают слова о том, что он «все» обо мне знает. Снейп не сказал бы. Абсурдно, но в это я верю непреложно. А Финниган не посмеет. Значит, блеф.

— Ублюдок, — пальцы с идеальным маникюром сжимаются в кулаки, и один из них стремительно летит мне в переносицу. М-да, у Малфоя что — совсем крыша съехала, драться в Большом зале? МакГонагалл за меньшее сняла недавно баллы! И опять я среди участников…

Я перехватываю его запястье и отработанным движением заламываю за спину. Крэбб и Гойл дергаются вперед, но я останавливаю их взглядом, на который они натыкаются, как на стену.

— Тихо, — предупреждаю я ровно, — движение, и я ему руку сломаю. Мне плевать, сколько баллов с меня снимут.

Малфой почти беззвучно всхлипывает около моего уха. Мы стоим так близко, со стороны не поймешь, что происходит. Я обращаюсь к нему, так, чтобы никто из персонажей живой картины не расслышал:

— Я тебя сейчас отпущу. И мы молча разойдемся в стороны. Устраивает тебя — или сломать руку, как обещал?

Малфой судорожно дышит, затем слабо кивает. Я медленно ослабляю захват, и он отстраняется, баюкая кисть. Крэбб прыгает вперед, но Малфой останавливает его. Щелчком пальцев. Да, верных псов вырастил, ничего не скажешь. Инцидент можно считать исчерпанным, у меня даже, как ни странно, улучшилось настроение.

Мы стоим друг против друга, и мне почти смешно. Две пародии на Снейпа. Хорошо, что больше никому в голову не пришло. Интересно, кто справился с ролью удачнее?

— Что здесь происходит?

Почему этому человеку всегда надо все испортить, появившись в самый неподходящий момент! Я открываю рот, чтобы ответить, но Малфой меня опережает:

— Ничего, профессор.

Да, не в его интересах озвучивать свою выходку.

Снейп окидывает нашу живописную группу взглядом, останавливая взгляд на негодующей Гермионе, потом на мне. Как мне удается не покраснеть, понятия не имею, но я смело гляжу ему в глаза. Смело до того момента, как вспоминаю свою вчерашнюю вспышку. Край рта Снейпа дергается, и я отвожу взгляд. От окклюменции точно надо отказаться…

— Десять баллов с Гриффиндора, — выносит он поразительно мягкий вердикт, а затем проходит мимо, к учительскому столу.

Мы расходимся в молчании. Слизеринцы явно переживают поражение своего лидера и то, что я так дешево отделался, а Малфой бросает на меня загадочный взгляд. Что, подкараулить решил?

Впрочем, если решил, на месте разберемся. Последнее время мне везет на драки. Тем более один на один… Дадли обычно собирал компанию.

Мы задумчиво доедаем картофельную запеканку, когда появляется Рон. Он выглядит возбужденным и немедленно начинает рассказывать что-то про Тропик Рака, но Гермиона прерывает его:

— Самое интересное на сегодня ты уже пропустил.

Ничего себе — и это не одобряющая драк Гермиона! Рон с круглыми глазами выслушивает пересказ произошедшего, время от времени сокрушаясь, что пропустил такое событие. Гриффиндор схлестнулся со Слизерином, победил и остался в живых после обзора места происшествия хогвартским Цербером… то есть деканом этого самого Слизерина. Да, жизнь прекрасна и удивительна.

Мы заканчиваем есть и направляемся на Уход за волшебными существами. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, что как минимум две пары глаз смотрят мне в спину.

* * *

Вечером мы долго залечиваем укусы «зверюшек» Хагрида Они у него пока не имеют названия. У новых существ оказались длинные скорпионьи хвосты, клешни на суставчатых лапах и все та же отвратительная способность плеваться огнем. После соплохвостов нас этим, конечно, уже не напугаешь, а вот яд хвостовых жал оказался… Чуть ли не полкурса отправилось после занятия в больничное крыло. Но Хагрид был, несмотря ни на что, доволен проведенным уроком.

Когда мы, наконец, дотащились до гриффиндорской гостиной, у нас уже не осталось сил на то, чтобы заниматься уроками. Гермиона, к тому же, расчесала до крови кожу на руках — у нее оказалась аллергия на составляющие не то яда, не то слюны хагридских любимцев. Мадам Помфри только за голову взялась, ее увидев. Однако после того, как руки до самых локтей намазали какой-то прозрачной гелеобразной жидкостью, зуд прекратился, и теперь Гермиона оказалась самой бодрой из нашей троицы.

— Ребята, — она подходит к нам с Роном, обессиленно упавшим на диван, — подвиньтесь, я хочу вам кое-то сказать.

Мы послушно принимаем сидячее положение и подбираем ноги. Она устраивается удобнее и вынимает из школьной сумки утренний номер «Ежедневного пророка».

— Здесь статья, посвященная пожару в Британской библиотеке. Настоящая статья. Честная.

От этих слов я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Я напряженно выпрямляюсь и смотрю на газету, словно ожидая, что она заговорит.

— И? — произносит Рон отрывисто, разрывая паузу.

— И вот что, — Гермиона говорит полушепотом, — Сами-Знаете-Кто не хотел ее уничтожать. Это был приказ Министерства.

— Что? — я не могу поверить своим ушам, но Гермиона кивает. Вид у нее сердитый и совершенно несчастный. Я могу понять ее огорчение: книги она ставит на второе место после людей.

— Сами-Знаете-Кто планировал нападение, о котором удалось узнать заранее. Кто-то из шпионов сообщил. Спасти здание и его содержимое не было никакой возможности, это была гонка на опережение. Несколько минут отрыва, — она хлопает газетой по колену, — Пожиратели смерти должны были достать для него какой-то чрезвычайно важный манускрипт или гримуар. Какой, узнать не удалось, известно лишь, что древний. В библиотеке были десятки миллионов книг и свитков, неизвестно, какой был нужен Вол… Волдеморту. Один «Некрономикон» уже мог представлять для него ценность, а сколько черных книг, рассматривающихся как раритеты или исторические ценности, было в библиотеке, даже не счесть. Магглы же не знают настоящей силы, скрытой в этих книгах, хранят то, что давно следовало уничтожить!

— Но что он хотел там найти? — спрашиваю я, вспоминая, что пожар случился как раз накануне того, как Волдеморт в очередной раз посетил мое сознание.

— Секрет вечной жизни, судя по всему, — Гермиона закрывает глаза и откидывается на спинку дивана. Она долго молчит и когда заговаривает вновь, голос ее звучит очень хрипло. — Он не успел, мы его опередили… Но какова цена! Гарри, — она поворачивается ко мне, и я вижу в ее глазах слезы, — ты был прав, прости меня.

— О чем ты?

— О той лекции Биннса, когда ты сказал, что не время забывать об опасности, что война на пороге. Теперь я понимаю, что ты не все сказал, да?.. — я медленно киваю, не отводя глаз. — Война уже идет. И мы уже несем потери — и какие потери! А немагический мир даже не знает, кого винить… Ты прав, мы должны быть готовы ко всему. Каждый день.

— Но пока он не выиграл, — я утешающе кладу ладонь ей на плечо, — партия только начата.

— Если мы будем воевать вот так, — Гермиона не глядя тыкает пальцем в шуршащие газетные листы, — потом у нас не останется ничего из того, за что стоит воевать. Не останется ни памяти, ни красоты, ни гармонии… — она закрывает лицо руками. Потом бормочет извинения и убегает наверх по лестнице в спальню.

Мы какое-то время молча сидим, глядя в пол. Потом я поднимаюсь и спрашиваю совершенно будничным тоном, не хочет ли Рон идти наверх. Он удивленно смотрит на меня и трясет головой. Наверное, мое спокойствие показалось ему странным. Еще бы, на него знание обрушила Гермиона — и только теперь, а я знаю от Дамблдора уже почти год. Свыкнется. Я желаю спокойной ночи и отправляюсь спать.

Слава богу, я слишком устал сегодня, чтобы чего-то хотеть, поэтому мне удается заснуть ценой совсем небольшой уступки. Я крепко обхватываю ногами одеяло, а руками — подушку, вжимаюсь в них всем телом, словно в объятии. И стараясь не думать о том, что это должно значить, засыпаю.