Фанфик Everything I am

Глава 31. Шейный платок.

Теперь в нашей спальне я не разговариваю уже с двумя людьми. Один из них долго был моим приятелем, а второй — лучшим другом. Ни тот ни другой не бросают в мою сторону ни единого лишнего взгляда, и не заметить ссору между мной и Роном просто невозможно. Точно как на четвертом курсе — с той разницей, что тогда на меня обиделся Рон, искренне считавший, что мне удалось подбросить в Кубок свое имя. А в этот раз отказываюсь разговаривать я. Впрочем, после вчерашнего урока по Зельям он еще не предпринимал никаких попыток. Не знаю, как мне реагировать, если он попробует. Драка? Глупости, я не стану с ним драться. Просто потому, что этим ничего не докажешь. С Симусом пришлось схлестнуться, чтобы он не начал болтать, а Рон и так не станет этого делать. Разве что стакнется с Финниганом — но это вряд ли, после недавней разборки они друг друга на дух не переносят.

Так или иначе, дракой не убедишь. Не объяснишь, что каждый волен выбирать по себе, не отчитываясь даже другу. Не докажешь, что попытка примазаться к сваренному зелью — обманка не только для Снейпа, но и для него самого, потому что Рону этот предмет нужен для подачи документов в аврорат не меньше моего.

Он сказал бы, что уж мне-то зелья нужны сейчас как никому в школе, что я просто отомстил за обидные слова. Я бы возразил снова.

Но какой смысл подбирать аргументы и вести мысленные споры с человеком, который игнорирует меня, словно меня нет в природе?

Разумеется, нельзя не видеть, что я со вчерашнего дня общаюсь только с Дином и Невиллом, который, кстати, не кажется этим обеспокоенным. Дин, по-моему, считает меня нервным типом и предпочитает поддерживать знакомство, соблюдая дистанцию. Зато Невилл выглядит невозмутимо и охотно предлагает свою компанию. Рассуждать о различных аспектах Травологии оказалось куда увлекательнее, чем о бесконечном квиддиче, о котором только и можно было часами болтать с Роном, когда заканчивалось обсуждение животрепещущих проблем.

Не потому мне было так сложно с Роном в последнее время, что после последнего квиддичного матча он не рискует поднимать любимую тему? Джинни до сих пор здоровается сквозь зубы. Интересно, а брат не мог просветить ее, почему я так набросился тогда на нее в коридоре, когда она сказала, что я провожу в подземельях слишком много времени, дожидаясь возвращения чуть ли не покойника…

Хотя тогда между ним и мной еще не было ни одного взгляда или жеста, который можно было бы истолковать двояко.

«Вы вторглись в мое пространство еще второго мая, то есть три недели назад, когда я обнаружил вас в своем классе поздно вечером. Все, что имеет место быть теперь — лишь закономерное продолжение».

Нет, нет. Снейп вернулся тогда белый как мел, полумертвый, я лишь пытался помочь ему и по возможности не нарваться на Непростительное проклятие.

Гадая, не гей ли он…

Хватит об этом, прикрикиваю я на себя. Если бы он тогда не вернулся — вот это было бы хреново, как я сейчас могу судить.

Между прочим, на нем тогда не было ран и крови. Он выглядел только измученным до последней степени. Наверное, это не было пленом — или было? Раскрыли его как шпиона — или просто Волдеморт развлекается, время от времени пытая своих подчиненных?

В тот день он явился в мою голову в первый раз. И если бы не то, что его будто отвлекло что-то, не уверен, что я пережил бы этот день. Может эта поспешность быть связана со Снейпом… каким угодно образом? Но он ведь ни за что мне не расскажет.

Я рывком сажусь, прислоняюсь спиной к одному из прикроватных столбиков и обхватываю руками колени. Дин немедленно поднимает голову и бросает на меня быстрый взгляд. Нет, он точно стал иначе ко мне относиться. Интересно, Невилла еще не предупреждали быть бдительным, когда он со мной разговаривает?

Может быть, Снейп знал, что Волдеморт пытается добраться до меня, и отвлек его… Вызвал гнев, потом были пытки, чтобы выместить плохое настроение, а потом он вернулся и обнаружил меня у себя в классе. «Только не вы…» Я помню эти слова.

Сказочная история, но если хоть на миг допустить, что она верна, все встает на места и получает объяснение. И выходит, он еще и тогда спас мне жизнь. Сколько раз я обязан Снейпу своей шкурой?

Я улыбаюсь, хотя вроде и нечему, и осторожно провожу рукой по шее, стараясь сделать это незаметно ото всех.

Симуса нет, наверное, пошел на очередное свидание — у него теперь подружки меняются раз в неделю, а учебники не открываются вовсе. Вроде и весна позади, и сессия на носу… а впрочем, мне-то что до него. Хочет доказывать, что он мачо — пусть доказывает.

Дин читает Арифмантику, сосредоточенно шевеля губами, а Невилл старательно окапывает в просторном цветочном горшке Огненную гортензию, которую ему подарила мадам Стебль за блестящую работу на зачете. Гортензия иногда дымится, но не воспламеняется. Эти цветы любят уход и внимание, отличаясь почти такой же чувствительностью, как домашние животные — морские свинки, например. Это мне с упоением рассказывал Невилл два часа назад, когда принес подарок в комнату.

Рон ушел куда-то — если бы они с Гермионой не рассорились, я бы подумал, что они где-нибудь бродят вместе, но Гермиона точно сидит в библиотеке.

Я повторяю конспекты по Чарам, стремясь выполнить рекомендацию Снейпа и перестать бояться экзамена. И еще иногда провожу пальцами по шее около левой ключицы.

Пришлось в самом деле обратиться к Гермионе — у меня просто не оказалось ничего подходящего. Увидев меня теплым, почти жарким утром в бумажной водолазке с высоким воротом, она не удержалась и хрюкнула, безуспешно пытаясь скрыть смех:

— От Рона маскируешься?

— Не без этого, — улыбнулся я в ответ, заливаясь краской.

— Вылечить? — спросила она, выразительно глядя на мою шею.

— Нет, — я замялся, — я хотел тебя спросить…

— Я догадалась, что ты не просто так пришел в субботу в библиотеку, — Гермиона встала и закрыла внушающий уважение размерами том. Я машинально глянул на обложку. «Руны», гласило лаконичное название. — Пойдем, — нетерпеливо сказала Гермиона у меня за спиной.

— Мм… а ты что, знаешь, о чем я собираюсь спрашивать? — растерянно сказал я.

— Знаю, — Гермиона выглядела бледной и усталой, словно провела бессонную ночь. Мне снова захотелось по-свойски разобраться с Роном, удержало только данное накануне слово. Наверное, однажды мы все же будем объясняться. И тогда ему точно придется извиниться перед ней, даже если они к этому времени помирятся.

Мы вышли из библиотеки и пошли по направлению к Гриффиндорской башне. Уже на последнем лестничном пролете я удержал Гермиону за руку:

— Так куда мы все-таки идем?

— В гостиную, Гарри, — отозвалась она, слегка запыхавшись.

— Зачем?

— Посидишь внизу, я вынесу тебе на выбор два шейных платка. Твое счастье, что я предпочитаю ковбойский стиль, когда не ношу школьную форму, — она поглядела на мое донельзя смущенное лицо и рассмеялась. И в этот момент мимо нас пронесся рыжий смерч. Когда я оглянулся и взглянул на лестницу за собой, я убедился, что спина принадлежит Рону. Наверное, увидеть нас вместе, да еще и смеющимися, показалось ему возмутительным.

Мы переглянулись и синхронно пожали плечами, потом поднялись в гостиную. Я прислонился к перилам лестницы, ведущей в девичьи спальни, и прождал совсем недолго, когда она сбежала вниз, держа в руке два платка: один в гриффиндорской гамме, второй серо-зеленый. Я посмотрел на сочетание цветов и протянул руку за первым, но Гермиона отвела ладонь:

— Возьми лучше зеленый. Он тебе будет больше к лицу.

— Ты думаешь? — я с сомнением покосился на платок, — а хаффлпафского сочетания не нашлось, да?

Гермиона недоуменно посмотрела на платки и фыркнула:

— Это же не слизеринские цвета. У них серебро и более холодная зелень. И вообще, не привередничай!

— Вполне слизеринские, — уперся я, — что скажут, если увидят на мне такое?

— Ты слишком много думаешь о том, кто что скажет. Тебе не все равно? — нетерпеливо сказала Гермиона, — я лучше тебя разбираюсь в цветах, я взяла красно-желтый только для сравнения. Бери зеленый, пока я добрая!

— Вот, а теперь угрозы в ход пошли, — я рассмеялся и взял тот платок, на котором она настаивала. Гермиона потребовала от меня поднести его к лицу, я с неохотой выполнил — и она даже прихлопнула в ладоши:

— Гарри, дарю! Очень здорово, честно! И какие глазищи зеленые…

— Так, все, понял, хватит, — торопливо прервал я ее. До сих пор помню, как она о моей красоте рассуждала, я не знал, куда спрятаться.

— Отлично, только галстук не надевай, а то некрасиво будет, — она вприпрыжку унеслась наверх, потом степенно спустилась уже с пустыми руками. — Гарри, если я тебе больше не нужна, ты знаешь, где меня найти.

— Ты всегда нужна, — я подумал-подумал и протянул ей руку, — спасибо. — В следующую секунду я сообразил, что она сейчас обидится, это ведь не женская форма выражения благодарности… Ну не обниматься же мне с ней на глазах у младшекурсников, которые хоть за дальними столами и не слышат нас, зато наверняка прекрасно видят. Гермиона приняла рукопожатие. Ее небольшая ладонь оказалась на удивление крепкой.

— Я в библиотеке, — повторила она и ушла.

Я поднялся в спальню и с облегчением стянул водолазку, заменив ее рубашкой и платком. Он оказался шелковым, приятно холодил кожу — и скрыл еще один засос, который мне вчера достался от Снейпа. На сей раз я помнил о нем, но даже мысли не закралось свести с шеи чуть припухшую метку. Именно метку, другого слова не подобрать. Мне не было стыдно, я закрыл ее, чтобы избежать завистливых или любопытных взглядов, чтобы никто не обсуждал мою постель и возможные варианты.

Я завязал платок слабым узлом и подошел к зеркалу, чтобы поглядеть на сочетание с рубашкой в тонкую полоску. Что там было насчет моих глаз? Ну, зеленые. Они у меня всю жизнь зеленые. Я вгляделся в себя. Наверное, Гермиону удивил не цвет, а выражение. Оно не совсем такое, как обычно, но я не знаю, что изменилось. То ли усталое, то ли спокойное.

Я отошел от зеркала и устроился на кровати с конспектами по Чарам.

Суббота вообще самый тихий день недели. Впереди еще воскресенье, можно переделать уроки, чтобы освободить время на завтра, соседи гуляют или читают, уткнувшись в книжки, иной раз в комнате пусто целыми часами. Если бы не знание о том, что где-то за стенами замка идет война — жизнь казалась бы сказкой. Да и это знание поделено лишь на нескольких человек, не считая преподавателей. Кто-то что-то подслушал, у кого-то, как у Гермионы, тревожатся родители, а кто-то родился на белый свет Гарри Поттером и никуда не может деться от своего предназначения. Хотя в последнее время мне стало легче мириться с отсутствием выбора. Может быть, потому, что появилась цель, ради которой стоит хотеть остаться в живых.

Когда закончится сессия, мне позволят отправиться на Гриммаулд Плейс? Я не собираюсь на Тисовую улицу. Я и раньше туда не собирался, а теперь тем более. Ведь там не будет возможности прокрасться по коридору в мантии-невидимке, постучать — и, войдя, прижаться к неуступчивому человеку, глядящему на меня с неизменной насмешкой. Меняется только ее пропорциональное соотношение.

Если, конечно, ничего не случится раньше. Почему-то мне сдается, Волдеморт дождется окончания учебного года. Я бы на его месте счел, что Поттера отправят назад к дяде с теткой и там достать его будет значительно проще.

Сердце начинает биться где-то в горле от подступившего внезапно страха. Нет, только не это. При такой перспективе… они же позволят мне находиться там, где поблизости есть члены Ордена Феникса? Чтобы в случае чего меня было кому поддержать, если буду падать…

Я не замечаю, что с силой прикусываю мякоть ладони. Мне хочется закричать, хочется сорваться с места и выбежать из спальни, пронестись бегом через несколько сотен ступеней и влететь в кабинет, в стенах которого я почему-то чувствую себя в безопасности. Но я не желаю показаться перепуганным ребенком, иначе он не подпустит меня больше к себе. Я глубоко дышу и превозмогаю порыв, который заставляет уткнуться головой в колени, спрятать лицо. Когда поднимаю глаза, Дин, к счастью, лежит на боку, спиной от меня и читает, облокотившись на подушку. Зато Рон выглядит настороженным, а Невилл смотрит с поразительным пониманием во взгляде. Мы глядим друг на друга, он слегка кивает, и у меня создается впечатление, что он понял, о чем я думаю. Невилл поднимается, бережно погладив гортензию по переливающемуся пурпуром бутону:

— Гарри, пошли побродим, у меня, например, уже башка не варит читать-начитывать, — предлагает он, даже не пытаясь сделать тон беззаботным. Я снова вспоминаю Отдел Тайн, его разбитое лицо и жестко горящие глаза.

— Пойдем, — я откладываю конспекты и встаю с кровати, заправляя рубашку под ремень джинсов. Рон провожает нас хмурым беспокойным взглядом.

* * *

Вечером во время ужина, когда мы приканчиваем десерт, в шуме голосов раздаются испуганные восклицания. Мы оборачиваемся к началу рэйвенкловского стола, недоумевая, что могло произойти. Луна Лавгуд сидит, глядя прямо перед собой, в руке у нее зажат лист пергамента. Сидящая рядом Мариэтта Эджком пытается вынуть письмо из судорожно стиснутых пальцев, но Луна даже не замечает этих попыток. Ее глаза смотрят без всякого выражения, они огромны и бессмысленны на застывшем лице.

Еще не разобрав в общем гаме, что произошло, я вскакиваю на ноги и начинаю пробираться сквозь густеющую толпу подходящих к месту происшествия студентов. Глаза Луны, прозрачные, неподвижные, пугают и заставляют предположить, что случилось худшее, чего можно бояться. Гермиона следует за мной, бесцеремонно работая локтями, но я оказываюсь рядом быстрее. Кладу Луне руки на плечи, не рассчитывая, что она обратит внимание. Необходимо увести ее отсюда, и побыстрее, ей нужно заплакать — или нужно заставить ее заплакать. Не знаю, почему я так уверен — обреченность ее позы бьет куда-то в середку моего существа, напоминая о собственном недавно пережитом отчаянии. К столу уже пропускают Флитвика, когда Гермиона добивается ответа на заданный в пятый раз вопрос «что произошло».

— Ее отца убили, — говорит Мариэтта вполголоса, забыв о том, что перед ней стоит ненавистная заучка Грейнджер. — Прямо в редакции. И всех сотрудников. И надругались над трупами, изуродовали.

Чу Чанг вскрикивает у меня за плечом, а я, кажется, даже не меняюсь в лице. Голос Захарии Смит спрашивает:

— Над зданием… висела Метка?

— Висела, — ломким, как весенний лед, голосом отзывается Луна. Ее губы искривляет улыбка, а глаза по-прежнему сухи, — обязательно висела. Отец готовил репортаж об Азкабане. Лучше бы бундящими шицами занимался… ха-ха.

Ее смех кажется настолько безумным, что кое-кто смотрит с испугом. Я склоняюсь к ней и приближаю губы к уху, пахнущему сладкими цветочными духами:

— Луна, ты меня слышишь? — я говорю тихо, но настойчиво, — слышишь меня?

Она слабо кивает, и Гермиона не позволяет Падме Патил протянуть стакан воды: «Подожди, дай Гарри».

— Ты можешь встать и выйти отсюда, правда, Луна? — продолжаю я мягко, но повелительно настолько, насколько могу, — ты с этим справишься.

— Я могу, — отвечает она тонким голосом, продолжая улыбаться. Мы, наверное, очень странно смотримся сейчас — с нашими-то репутациями чокнутых. Легкие волосы Луны шевелятся от моего дыхания, но она не двигается. Я сжимаю ладонями ее плечи:

— Тогда давай. Вставай.

— Зачем?

— Затем, что ужин кончился. Пойдем на улицу, — первое, что приходит в голову. И меня посещает ужасное сомнение, что я не справлюсь.

Но попытаться стоит. Я знаю, что такое чувство безнадежности. Его не вылечишь за одну ночь в больничной палате мадам Помфри. Лучше уж истерика и слезы, за которыми придет отупение, опустошение — и облегчение. Луна медленно, неуверенно оборачивается — глаза отсутствующие, но она хотя бы узнает меня.

— Гарри, — снова эта улыбка, — я и так видела фестралов… Теперь буду видеть в деталях, да? Каждую шерстинку…

Мне делается холодно, но я не позволяю себе поддаться панике.

— И солью угостить сможешь. А хочешь, пойдём погладим единорогов у Хагрида? — предлагаю я, не отпуская ее взгляд. Луна очень медленно поднимает руку, в которой по-прежнему зажат пергамент, и протягивает его мне — как ребенок, предлагающий игрушку:

— Вот.

Я беру помятый лист и складываю вчетверо, кладу за пазуху. Теперь вокруг стоит тишина, полная, словно в многолюдном Большом зале никого нет. Маленький Флитвик смотрит не на свою студентку, а на меня и, похоже, предоставляет мне полную свободу действий.

Как и всегда, когда мне так необходима помощь.

Я протягиваю Луне руку, она неуверенно принимает ее и поднимается, не пошатнувшись, не изменив удивленно-отрешенного выражения лица. Я думал, мне придется направлять ее, но она уверенно идет к выходу, и мне остается только следовать за ней, не успевая оглянуться, чтобы проверить, смотрят ли нам в спины, идет ли за нами Гермиона. Даже захоти я, мне не удалось бы увидеть лица Снейпа. Может быть, он был среди приблизившихся. Я не обратил внимания.

* * *

За порогом школы, куда мы дошли очень быстро, потому что Луна почти бежала, я раздумываю, куда пойти. Еще не поздно, теплый вечер располагает к прогулкам, но мне хочется усадить ее куда-нибудь.

— За хижиной Хагрида есть поваленное дерево, Гарри, — напоминает рядом со мной подоспевшая Гермиона.

Верно. То самое дерево.

— Идемте, — я киваю, и Гермиона обходит Луну, чтобы она оказалась между нами.

Мы идем молча, внимательно следя за отсутствующим лицом нашей спутницы, и когда добираемся до места, я позволяю себе выдохнуть. Теперь можно приводить ее в себя.

Луна Лавгуд. Мой утешитель в прошлом году. Человек, пошедший со мной на риск. Мы как будто члены одной команды, пусть не каждый день общаемся. Я не мог оставить ее в Большом зале, на любопытство и сочувственные вопросы не знающих, что такое смерть, остальных.

— Луна, — говорю я, сажусь перед ней на корточки и беру в руки безвольную ладонь, — Луна, а помнишь, как ты доказывала, что журнал твоего отца стоит десятка газет вроде «Пророка»? Помнишь, как Рита Скитер писала свое интервью, а потом Амбридж бегала по школе и пыталась отобрать его?

Я сознательно делаю ей больно. Я хочу, чтобы она хотя бы всхлипнула. Видеть это бесслезное отчаяние невыносимо.

— Помню, — улыбается Луна, — я еще удивлялась, что ты интересуешь людей больше морщерогого кизляка. Это было странно.

— А помнишь, как ты сказала, что фестралов вижу не только я, а потом мы летели на них, и остальным казалось, что они мчатся в пустоте? — это воспоминание вызывает во мне эхо прежней боли, мы летели к смерти Сириуса, неотвратимо и скоро.

Луна продолжает отсутствующе расправлять складки юбки. Она больше не улыбается и молчит, все больше отдаляясь в этом молчании. Ее ладонь бессильно лежит в моей руке. Я поднимаю глаза к Гермионе, спрашивая помощи. Она стоит, прикусив верхнюю губу, и выглядит сейчас очень взрослой. Надо как-то вывести Луну из болевого шока, молча пытаюсь сказать я, и Гермиона кивает:

— Я понимаю, Гарри, — Луна даже не шевелится, словно ее нет здесь, реплика проходит мимо слуха. Гермиона замахивается и коротко бьет ее по щеке, так, что Луна вздрагивает всем телом и механически хватается за лицо:

— Вы что? — Это так по-детски, так беспомощно, что я скриплю зубами, а Гермиона заносит руку второй раз. Луна смотрит на нее с испугом: — Не надо, не надо… Гарри! — Она соскальзывает с бревна и прижимается ко мне, прячет лицо. А потом начинает обиженно всхлипывать. Я глажу ее по светлым волосам.

Постепенно всхлипы переходят в рыдания, не самые сильные, но достаточные для того, чтобы начать ощущать мир вокруг себя. Ладонь Гермионы ложится мне на локоть, и я поднимаю глаза:

— Угу?

— Вот, — подавленно говорит она, протягивая небольшой пузырек, — дай ей. А то, боюсь, от меня не примет.

— Ты молодец, — говорю я шепотом, обнимая Луну, все еще плачущую, но уже затихающую.

— Куда уж там… — она вздыхает и садится на древесный ствол, подпирая голову руками. Трет лицо, потом смотрит на нас, сидящих на траве: — успокоительное возьми.

— Сейчас. Луна, — говорю я осторожно, — ты должна кое-что сделать. Ты сможешь.

— Что? — ее голос абсолютно безжизнен, но это лучше, чем надрывное веселье последнего получаса.

Я не глядя протягиваю руку, и Гермиона вкладывает в нее пузырек:

— Выпей это.

— Зачем…

— Просто выпей, — Гермиона присаживается рядом, и Луна с недоверием косится на нее, — там только хорошие травы.

— Гермионины лекарства плохими не бывают, — подтверждаю я.

И они всегда на травах…

— Зачем… — слабо противится Луна, и я решительно говорю:

— Открывай рот. Давай.

Это срабатывает, она послушно осушает небольшую склянку, и Гермиона немедленно убирает ее за пазуху.

— Откуда у тебя с собой? — негромко говорю я, — ты же не успела никуда сбегать?

— Это мое собственное, — неохотно отвечает Гермиона, — экзамены на носу.

Ну да, а тут еще с Роном сложности.

— Спасибо, — говорит Луна внезапно и дотрагивается пальцами до ладони Гермионы. Та с недоумением разрешает взять себя за руку. — Я знаю, ты хотела как лучше.

Гермиона вздыхает, но смотрит по-прежнему прямо и открыто:

— Больно щеку?

— Нет, все в порядке. Правда. Ребята, — она прижимает ладони к вискам, — я теперь осталась совсем одна… Только двоюродная тетка в Монтане. Я не хочу ехать в Америку. Меня же не могут заставить?

— Конечно, нет, — говорю я, — ты будешь учиться в Хогвартсе до окончания. Не бойся.

— Это хорошо. А то я ее почти не знаю… Как мне теперь жить? У меня был только отец, — она выглядит растерянной, а по щекам текут медленные неудержимые слезы. Луна не вытирает их, и капли падают на юбку, оставляя темные пятнышки. Мы сидим молча, позволяя ей говорить, и сквозь сочувствие горю у меня пробивается слабое чувство успокоения. По крайней мере, она не наглотается таблеток и не надышится лютневидок. Я тоже терял. Я знаю, что это такое. Но с этим можно справиться и жить… если ты не один.

— Ты не будешь одна, — в такт моим мыслям негромко говорит Гермиона, — конечно, жаль, что мы на разных курсах и факультетах, но это в конечном итоге неважно. Ты не будешь одна, честное слово.

На мгновение я задумываюсь, как будут обстоять дела с этим обещанием, когда Гермиона и Рон помирятся. Но сейчас загадывать бессмысленно. Поэтому я поднимаюсь на ноги, отряхивая брюки от приставших травинок, и поднимаю Луну. Гермиона встает без моей руки, легко и быстро, а Луна — еле-еле, словно после приступа рыданий ее покинули все силы.

— Ее надо отвести в замок, проводить до гостиной и передать с рук на руки, — шепчет Гермиона, пользуясь тем, что Луна поправляет растрепанные волосы и воротник форменной блузы.

— Это что, должен сделать я?

— Гарри, она тебе больше доверяет, — отводит глаза Гермиона, — пожалуйста, давай это будешь ты.

М-да.

— Ладно, — я пожимаю плечами, — в Хогвартс так в Хогвартс.

* * *

На пороге рэйвенкловской гостиной Луна оборачивается ко мне:

— Спасибо, Гарри. Дальше я сама.

— Подожди, — напряженно говорю я, — можно войти с тобой? На минуту.

— Конечно, — она не кажется удивленной. Называет пароль. Это целая фраза, которая заставляет меня усмехнуться. «Любопытство сгубило кошку». Шутники в Рэйвенкло учатся, ничего не скажешь.

Мы входим в гостиную, такую же как наша, только отделанную в других тонах, и на меня обращаются взгляды. Не более удивленные, чем взор, которым одарил меня их портрет-привратник, но все же. Я осматриваюсь по сторонам и вижу Падму, беседующую с Чу. Это удача.

— Падма, — окликаю я, и секундная тишина наполняется прерванными разговорами и шепотками. Рослая черноволосая девушка подходит ко мне:

— Да, Гарри?

— Пожалуйста, отведи ее в спальню и проследи, чтобы она легла и укуталась, — прошу я, отведя рэйвенкловку на два шага в сторону и следя краем глаза за потерянно стоящей Луной, устало сгорбившей плечи. Падма внимательно смотрит на меня, потом кивает с неожиданной симпатией во взгляде:

— Конечно. Не проблема. Все будет нормально.

— И хорошо бы кто-нибудь посидел с ней, пока она не заснет, — продолжаю я, не обращая внимания на то, что к нам начинают прислушиваться, — она уже приняла успокоительное, так что это недолго.

Я опускаю, что успокоительное было сделано Гермионой и наверняка по отысканному где-нибудь малоизвестному рецепту. Это необязательно упоминать. Здесь нас и так не слишком любят. Чу прожигает мне взглядом дыру в спине, но Падма реагирует совершенно спокойно:

— Хорошо, не волнуйся. Я за всем прослежу.

— Спасибо.

Я смотрю, как Падма подходит к Луне, обнимает ее за плечи и уводит наверх. Луна идет покорно, опустив голову, и только один раз оглядывается. Она не машет мне рукой, но я киваю в ответ на взгляд, и девушки уходят.

Жаль, что мы с Роном так обидели сестер Патил на четвертом курсе.

— Спокойной ночи, — говорю я, обращаясь ко всем, но глядя на Эрни. Он подходит ко мне и неожиданно протягивает руку:

— Спокойной ночи.

Я отвечаю на пожатие и выхожу, не обращая внимания на шум, поднявшийся за моей спиной. Я иду в гриффиндорскую гостиную, чувствуя, как жжет сухие глаза, как подрагивают крепко стиснутые в кулаки пальцы.

Значит, теперь это пришло и в Хогвартс.

Война.

Вызов. Я должен суметь на него ответить.

Кстати, а где был Дамблдор, когда Луна получила за ужином письмо?

Я останавливаюсь и машинально дергаю уголок шейного платка, припоминая. Кажется, его не было сегодня — или он рано ушел. Его очень не хватало.

А еще рэйвенкловцы как пить дать решат после сегодняшнего, что я ухаживаю за Луной Лавгуд.