Фанфик Everything I am

Глава 36. Карты на стол.

Все мышцы в теле затекли так, что даже пошевелиться трудно. Косые солнечные лучи бьют в стрельчатое окно, судя по тому, как отсвечивают розовым стекла медицинских шкафчиков, день близится к закату. Интересно, сколько я провалялся без сознания? Рискую потянуться и не могу сдержать короткого стона — боль пополам с удовольствием. Потом поднимаю правую руку и долго рассматриваю свои пальцы. Провала в памяти нет — я прекрасно помню, почему оказался здесь. Этой я сжимал палочку. А этой — присоединяю другую — стискивал его ладони, надежным замком удерживавшие меня. И удержавшие. Меня передергивает. Память об увиденном пути в никуда тает, как ночной кошмар, но вряд ли я когда-нибудь забуду случившееся там, в сознании Волдеморта, до конца. И все-таки… я сделал это. Я его убил, хотя всегда боялся, что мне не хватит решимости. А убил не задумываясь. Потому что он пытался убить Снейпа.

Что-то ускользает от меня, что-то важное, я точно помню, что за миг до конца он сказал мне какие-то слова, и вроде бы именно они меня остановили. Но дыра в черноту слепила глаза, а предсмертный вой Волдеморта оглушал внутренний слух — и я не могу вспомнить. Ладно, надеюсь, он не откажется повторить.

Я с хрустом выгибаюсь на постели и пытаюсь сесть — но могу лишь приподняться и бессильно упасть обратно на подушки. Что за черт, не должно у меня быть такой слабости! Даже когда я пришел в себя после того случая в хижине Хагрида, я чувствовал себя лучше — и голова не так кружилась. Позвать, что ли, мадам Помфри?

Дверь в конце палаты распахивается раньше, чем я открываю рот, и врач вбегает, подобрав пышную юбку и белоснежный передник. Она в самом деле бежит ко мне бегом — и прижимает руку к груди, словно стараясь унять сердцебиение. А потом начинает плакать. Это мне не нравится.

— Мадам Помфри, — голос сиплый, я откашливаюсь, прежде чем продолжить, — что произошло? С кем? — Я помню, что Волдеморт говорил о вторжении Пожирателей смерти в Хогсмид. — Кто-то пострадал? Есть раненые?

— Нет, нет, Гарри, нет, — торопливо мотает она головой, — все в порядке, все живы. — Капли со щек летят в разные стороны, она торопливо смахивает их с лица. — И ты наконец очнулся. Какое счастье! Как все обрадуются! — она глубоко вдыхает, стараясь успокоиться, а я, начиная подозревать, переспрашиваю:

— В каком смысле «наконец» очнулся? Я долго спал?

Мадам Помфри выпрямляется и долго смотрит на меня. На ее лицо возвращается обычная невозмутимость, но глаза по-прежнему влажные:

— Ты полторы недели пробыл в коме, Гарри. Мы уже опасались, что ты так и не придешь в себя.

Полторы недели. Не может быть, протестует внутренний голос, я прекрасно помню, как Снейп нес меня сюда — и это совершенно точно не могло быть позже чем несколько часов назад. Я отключился по дороге, продолжая прижиматься щекой к его сюртуку — и очнулся здесь. Полторы недели? Вечность. И… я, кажется, пропустил экзамены. Чары, по крайней мере, точно.

— Какое сегодня число? — спрашиваю я, недоверчиво глядя на врача.

— Вечер пятого июня, — отзывается она необычайно жалостливо, — не волнуйся, пожалуйста.

— Пятое…

Пятое июня. Чары и Трансфигурация, да? Рассудок отказывается охватить прошедшее время, фиксируясь на мелочах. Мне почему-то страшно, хотя повода для страха вроде бы никогда больше быть не должно. Я истребил его, этот повод.

— Я пропустил экзамены? — выдавливаю я вслух.

— Их отменили, — говорит мадам Помфри, наливая в стоящий на тумбочке рядом с постелью стакан какое-то светло-рубиновое питье. Ну вот. Вся подготовка псу под хвост. — Выпей-ка. Это общеукрепляющее. А то ноги держать не будут. Мы тебя все эти дни только витаминами кормили. Голова может сперва кружиться.

— Витаминами? — я послушно глотаю содержимое стакана. — Как?

— Уколы ставили, разные полезные зелья вливали, — неохотно говорит врач. — Гарри, мне велено отвечать на твои вопросы, но лучше, если ты будешь задавать их не мне.

Велено отвечать? Значит, кто-то предполагал, что у меня будут вопросы? Кто? Какие?

— Зелья… — откликаюсь я вместо ответа. — А зелья кто готовил? Или и на такой случай в школьном госпитале все есть?

Я могу поверить, что так и есть, это же Хогвартс. Но мне нужен другой ответ.

— Профессор Снейп. Он здесь до последних трех дней даже ночевал. — Мадам Помфри поджимает губы, и я понимаю, что она не хочет говорить дальше. Но мне все равно.

Я так и думал, что он был здесь. Не знаю, почему. Потому что между нами больше, чем просто совместно совершенный подвиг? А что между нами? С чего я взял это? Что он мне сказал? На этот вопрос кроме него никто не ответит.

— Ночевал-то зачем? И почему теперь его нет? — продолжаю я, испытующе глядя на женщину, нервно комкающую край накрахмаленного передника. Она отводит глаза, не выдерживая моего взгляда. Странно. Еще недавно она просто заткнула бы меня, велев не донимать разговорами. Я предпринимаю яростное усилие и сажусь на кровати, спуская ноги на пол. В первое мгновение приходится ухватиться за резной столбик изголовья кровати, но я продолжаю смотреть на мадам Помфри. — Почему его нет здесь? — повторяю я требовательно. — Это же он меня сюда доставил!

— Я знаю, Гарри, — вздыхает она в ответ, — но об этом ты будешь говорить с профессором Дамблдором. Я думаю, профессор Снейп будет рад узнать, что ты пришел в себя и с тобой все в порядке, но сейчас он… он занят и прийти просто не может. Ему передадут, что ты о нем спрашивал.

— Да что случилось! — сердито говорю я, ощущая нарастающее в груди беспокойство, — скажите хотя бы, что с ним все в порядке и он жив!

— Жив, жив и абсолютно здоров, — торопливо кивает она. — Гарри, пожалуйста… тебе вредно сейчас нервничать.

— Извините, — бурчу я себе под нос и встаю. Рано — приходится опуститься обратно, проклиная ставшие ватными ноги и спину, которая отказывается держать осанку.

— Сиди, сиди, тебе пока нельзя вставать! — врач пытается вновь загнать меня под одеяло, но я упрямо отвожу ее руку, пытаясь поймать взгляд. Не получается.

— Мадам Помфри, — прошу я тихо и очень искренне, — пожалуйста, скажите, что произошло. Я же вижу. Что случилось? Ведь Волдеморт убит и вы говорите, что никто не пострадал. Так что вы от меня скрываете?

— Почти ничего, Гарри, — раздается от дверей знакомый голос. Помфри вздрагивает, а я вскидываю голову и вижу Рона, широкими шагами пересекающего палату. — Ничего — кроме того, что они увольняют Снейпа.

Тишина сдавливает голову тяжким обручем и взрывается в висках оглушающей болью. Помфри кричит на Рона, я не могу разобрать слов, перед глазами пляшут яркие мушки, он подхватывает меня под спину и помогает улечься на подушку. Я вцепляюсь в его руку. Мадам Помфри все еще что-то гневно говорит, пытаясь отодрать от Рона мои пальцы, но я крепко захватываю его ладонь — и врачу приходится отступить. Рон садится на край постели и ждет, пока я приду в себя. Мы встречаемся глазами, и я киваю:

— Говори.

— Нет! — мадам Помфри властным жестом указывает Рону на дверь. — Молодой человек, извольте немедленно выйти из палаты! Придете, когда я разрешу мистеру Поттеру посещения друзей — он еще слишком слаб, чтобы вы его беспокоили!

— Никуда я не пойду, — зло говорит Рон, передергивая плечами, — можете попробовать вышвырнуть меня отсюда силой. Гарри имеет право знать. В конце концов, его это тоже касается!

— Вы не будете говорить об… об этом! — лицо женщины идет красными пятнами, — я вам запрещаю! В противном случае я немедленно отправляюсь к директору!

— Да ради Мерлина, — бросает Рон, — пока вы будете бегать, я как раз успею ему рассказать.

— Рональд Уизли, немедленно уйди отсюда! — от ее яростного полушепота у меня учащается пульс, и я не знаю, как мне удается остаться вежливым:

— Хватит. Замолчите.

Молчание падает так внезапно, словно секунду назад у меня над ухом бесновалась толпа. А ведь они спорили очень негромкими голосами. Ладно. С реакциями нервной системы и собственного тела разберусь позже. Не в первый раз меня здесь ставят на ноги. Снейпа увольняют — так Рон сказал? Я перевожу взгляд на его лицо: раскрасневшееся, решительное, ни капли не смущенное.

— Говори.

Я замечаю краем глаза, как мадам Помфри хочет что-то сказать, машет рукой и опускается на стул.

— Что ж, мистер Уизли. Имейте в виду, что будете отвечать за свою самодеятельность, если Гарри станет хуже. Да и… в любом случае будете отвечать.

— Надо будет — отвечу, — нелюбезно откликается Рон. И поворачивается ко мне: — Ладно, только один вопрос: как ты, дружище?

Будто не было той почти драки в коридоре. И того разговора. Есть какая-то несмешная ирония в том факте, кто именно рассказывает о проблемах, возникших у моего любовника. Теперь я могу так его назвать.

Вот как. Могу. Тогда, кажется, я догадываюсь…

— Нормально, Рон, — отвечаю я, кивая в подтверждение своих слов. — Давай по делу.

— В общем, ты помнишь, как видел Финнигана в слизеринском коридоре? За день до того, как все случилось?

— Помню.

— Ну вот… они спелись с Малфоем и подали директору письмо, в котором написали о том, что ты гей и что Финниган может это подтвердить. А Малфой брался доказать, что Снейп спал с тобой. Уж не знаю, как и какая ему в этом корысть, но брался. В общем, они так все представили, что Снейп оказался чуть ли не растлителем малолетних — это ты-то малолетний! — и ему оставалось только уволиться без права дальнейшего преподавания, чтобы против него не возбудили дела. Дамблдор, может, уже уволил бы его — он такой расстроенный был, ужас просто — но пока ты был в больничном крыле без сознания, никто не решился. Потому что только на Снейпа вся и надежда была, что он тебя вытащит. Он в палату входил, и у тебя пульс выравнивался. При том, что ты в сознание не приходил. Он когда с тобой по ночам сидел, тебе кошмары не снились. Это Добби сказал. А теперь, как только станет известно, что ты в себя пришел, директор его в два счета выпнет. Не посмотрит, как Снейп тебе помогал. Он и сейчас вроде как под домашним арестом, сидит у себя в подземельях. Его только к тебе пускали — пока он не сказал, что твоя жизнь вне опасности. Тогда ему, кажется, быстро приказали убраться. Ни к нему никто не ходит, ни он сам наверх не поднимается. Даже о тебе никого, кроме Добби, не спрашивал. Не пойму, откуда он про его существование знает, а вот тем не менее.

— Знает, — я медленно закрываю глаза. — Добби мне пару раз помогал от него уходить. Мантию-невидимку приносил. — Мне все равно, что меня слышит мадам Помфри. Все равно, что я сейчас открываю тайну — потому что в ней уже покопались все кому не лень, и это перестало быть нашим секретом. И война — моя война — оказывается, еще не закончилась. Я рано начал радоваться. Пусть оставшихся без предводителя Пожирателей смерти истребляют ауроры — мне теперь предстоит иметь дело уже не с заклятиями, а кое с чем другим. Похуже.

Рон ухмыляется, не пытаясь скрыть этого, а я не нахожу в себе сил даже удивиться, когда он успел снова стать таким… терпимым. Спросить?

— Тебе что, все равно стало, что ли? Ты знаешь, о чем я.

— Гарри… — он опускает голову, — мы с Гермионой чуть с ума не сошли. Не только Снейп тут по ночам сидел. Думаешь, чего мадам Помфри меня выгнать не сумела? — От стула, где сидит врач, доносится слабое хмыканье. Рон слышит его и пожимает плечами. — Вот-вот. От нас тут, знаешь, польза была некоторая. А зелье, которое ты сейчас пил, тоже, кстати, Снейп делал, тебе сказали, да? Оно вообще какое-то персонально выполненное, на конкретный организм рассчитанное, так он сказал. Он и нам такое несколько раз давал. Здорово на ногах держит. В общем, я понял… что ему небезразлично, что с тобой. А я дурак, что лез не в свое дело. Ты мой лучший друг, чтоб ты знал… Прости, а? — Рон неуверенно поднимает голову, когда я обеими руками пожимаю ему руку.

Мадам Помфри решительно поднимается со стула:

— Ну ладно, молодые люди. Раз начались заверения в вечной дружбе, значит, один из вас точно пошел на поправку. Я иду доложить об этом профессору Дамблдору, а вы, Рональд, коль скоро отказываетесь уходить, очистите для Гарри яблоко. Я скоро.

— Нет, — металлические ноты в моем голосе заставляют ее остановиться на полушаге. — Мадам Помфри, я очень прошу вас — посидите здесь, пока я не смогу пойти к директору сам.

Врач поворачивается, и я вижу в ее глазах испуг. Испуг-то почему, проносится мысль.

— Гарри… ты не имеешь права мне приказывать. Немедленно перестань!

— Что перестать? — я пристально смотрю ей в глаза, и она снова опускается на стул:

— Ты… ты никогда не говорил в таком тоне. Даже победа над… над…

— Волдемортом, — безжалостно подсказываю я, не отводя взгляда от ее лица.

— Да… но даже это не причина для того, чтобы так разговаривать. Я старше тебя, я…

— Вы боитесь меня, — усмешка, знакомая рту, как прикосновение его губ, расползается, хотя я прикусываю губу. — Боитесь… Как раньше боялись Волдеморта, да?

— Не говори глупостей, — прерывает она меня, — ничего я не боюсь! И уж по крайней мере — не взбалмошного мальчишки, который вздумал, едва придя в себя, соваться не в свое дело!

— Ах, не в свое? — я ничего не могу поделать со своим лицом. Недобрая улыбка, кажется, пугает даже Рона. — А вы полагаете, что я позволю вот так, парой слов выгнать из школы человека, которому я много раз обязан жизнью? Черта с два. И вы никуда не пойдете — вы не имеете права. Просто — не имеете права. Пойду я. Потому что это касается меня — и это мое дело. В конце концов, вы что — забыли, что спал он со мной?

Врач стоит и ловит губами воздух, ища и, видимо, не находя слов для ответа. Я еще раз сажусь в постели и пробую встать второй раз. Рон поддерживает меня — за руку и под локоть. Меня шатает, кажется, я ощущаю вес каждой из пылинок, танцующих в солнечных лучах, но я выпрямляюсь, стискивая челюсти. Рон смотрит на меня с непонятным выражением лица.

— Что? — выдыхаю я сквозь зубы.

— Ничего. Просто я только теперь понял… — начинает Рон, и под моим взглядом заканчивает очень тихо: — Ты его любишь, да?

— Еще чего не хватало, — хмыкаю я, сбрасывая пижамную куртку. — Просто должна же хоть раз в этой школе восторжествовать справедливость. Место учителя ЗОТС ему за все эти годы так и не дали, но уж Зельеварение не отнимут!

Рон только хмыкает, помогая мне влезть в джинсы.

* * *

Мы идем по каменным галереям Хогвартса, и эхо шагов отдается под высокими сводами. Коридоры пустынны, но нам попадается несколько человек, которые убегают, едва поняв, кто перед ними. Странная реакция. Никогда не думал, что после того, как все закончится, превращусь в местное пугало. Проверяю пальцами лоб — да, шрам на месте, никуда не делся. Значит, точно боятся именно Гарри Поттера.

Но оказывается, я ошибся. На очередном повороте коридора нас ждет шумная толпа, и у меня заранее закладывает уши от приветственных криков. Я поворачиваю голову:

— Слушай, я думал, каникулы начались. Ты же сказал, что экзамены отменили!

Рон досадливо хмурится, тоже разглядывая сбежавшихся. Мы невольно замедляем шаг — наверное, не стоило идти по школе, те, кого мы видели, выйдя из больничного крыла, видимо, оповестили всех кого смогли.

— Отменили, — говорит Рон, — но никто не уехал. Дамблдор не пустил на территорию замка газетчиков, и на том спасибо. Сказал, что в том состоянии, в каком ты находишься, ты интервью давать все равно неспособен. Ну а школьники все время около больничного крыла терлись, когда Снейп сказал, что в Святой Мунго тебя увезти не позволит.

— Как это не позволит? — заинтересованно спрашиваю я, останавливаясь.

— А вот так. Вынул палочку и порекомендовал всем убраться к такой-то матери. Сказал, что транспортировать тебя нельзя, и велел остаться мадам Помфри, мне и Гермионе. У нас просто шок был. Гермиона на него так смотрела, будто первый раз в жизни видит…

— А Дамблдор что? — прерываю я нетерпеливо. Про то, каким на самом деле оказался Снейп, которого Рон всю жизнь терпеть не мог, я послушаю позже. Когда-нибудь.

— А что Дамблдор, — хмыкает Рон, — «Северус, зайдите ко мне позже». А Снейп ему на это: непременно, как только жизнь мистера Поттера перестанет внушать мне опасения. Представляешь — не Помфри, не директору, а ему лично! По-моему, Дамблдор подобного давненько не слышал… Слушай, Гарри, тебе охота идти через них? — Рон подбородком указывает вперед — ждущие нас и только не машущие приветственными транспарантами поняли, что мы медлим, и теперь идут сюда. Сияющие улыбки обоих Криви и счастливо-зареванную Джинни я уже вижу.

— Неохота, — вздыхаю я, — и что ты предлагаешь?

— Ну… Я рискну еще раз примазаться к твоей славе, пожалуй, — он делает забавную рожицу, игнорируя мой удивленный взгляд, и достает палочку. Берет наизготовку — и приближающиеся останавливаются. Что я проспал? Какие изменения в Роне?

— Шоковая терапия? Бойтесь победителей? — усмехаюсь я, чувствуя, что буквально шатаюсь от слабости. Если бы мы все время шли, я замечал бы ее меньше. А стоило остановиться — и вот пожалуйста.

— Типа того, — кивает Рон и подставляет плечо. Я качаю головой:

— Меня пока ноги держат.

— Вот именно что пока. А ты хочешь, чтоб перестали? Ладно. Тогда я тебя обниму, — решается он.

Я не могу удержаться и смеюсь. На четвертом или пятом курсе ему не пришло бы и в голову колебаться. На шестом он ни за что не сделал бы этого, страшась, кто что подумает. А теперь шестой курс позади… и хуже уже не будет. Я пожимаю плечами, и Рон кладет руку мне на спину, придерживая. И мы идем вперед.

Я не вынимаю собственную палочку — просто не отвечаю на возгласы кроме как кивками головы и негромким «спасибо». Рон же держит свою по-прежнему в боевом положении и громко предупреждает:

— Дайте дорогу! Потом — всё потом! Сейчас дайте пройти — нам надо к директору!

Дорогу уступают. По-моему, у меня слишком мрачное выражение лица, судя по тому, как на меня поглядывают. А может быть, просто секрет ни для кого больше не секрет — и меня мысленно примеривают к Снейпу.

Или я свихнулся от подозрительности за последние полчаса.

В конце концов мы выходим на главную галерею и приближаемся к горгулье, охраняющей вход в директорский кабинет. Рон так и направляет меня, и я не сбрасываю его руку. Мне нужна поддержка. Физическая. Моральная не нужна, и я спрашиваю:

— Здесь подождешь?

— С чего бы, — набычивается Рон. Я опускаю взгляд, потом поднимаю — и встречаюсь с ним глазами:

— У тебя могут быть неприятности после того, как войдешь со мной. Честно предупреждаю.

— Да ладно, Гарри, — отзывается он с напускной беззаботностью, — в первый раз, что ли, горы ломать да из-под гор выламываться! Справимся!

Я вижу, что его спокойствие деланное — но ценю понимание. Поэтому медленно киваю:

— Ладно. Я предупредил.

— Мог бы не стараться. Я об одном жалею: что меня там не было, — говорит Рон внезапно, резко отворачиваясь. Я недоуменно гляжу на его профиль, потом доходит:

— А. Рон, забудь. Ты бы ничего не сделал, честное слово.

— А может, сделал бы! — восклицает он и рубит воздух крепко сжатым кулаком. — Ты… мы так перепсиховали, когда МакГонагалл принеслась в гостиную и сказала, что Волдеморт мертв, а ты не приходишь в себя! Я такой идиот, Гарри. Я только тогда понял, что мне… я…

Я молча накрываю своей ладонью его пальцы, впившиеся в мое плечо. Кажется, совсем недавно я так касался руки Снейпа у себя на поясе. Совсем недавно. Нельзя мне было отключаться так надолго — похоже, еле успел. Пора идти. Да, но как попасть внутрь?

Рона, похоже, занимает тот же вопрос. Он задумчиво смотрит на горгулью, наверное, прикидывая варианты паролей, а потом вдруг оборачивается:

— Да ну, честное слово! Что ты — проситель на приеме в Министерстве, что ли? — и раньше, чем я успеваю понять, что он собирается делать, кладет два пальца в рот и пронзительно свистит. Получается очень громко, пожалуй, этот звук должен и вправду услышать даже Дамблдор у себя наверху. Мы переглядываемся, ожидая хоть какой-то реакции. Ничего не происходит, только горгулья приоткрывает один глаз и злобно косится на нас:

— Пошли вон.

— Ага, непременно, — Рон со злостью пинает стену, а я смотрю каменному чудовищу в глаза. Надо же — интересно, что у меня такое во взгляде, если он даже горгулье не нравится? Она отворачивается, и я вежливо прошу:

— Я все равно попаду внутрь. Открой мне.

— Нет, — скрипуче отзывается страж кабинета, — у тебя нет пароля. Ты не войдешь.

— У меня нет пароля, но я войду, — заверяю я мрачно. — Даже если для этого мне придется разнести тебя на кусочки. — С этими словами я нашариваю за поясом джинсов свою палочку. Рон наблюдает за мной, не скрывая почти детского восторга. Прямо как раньше, когда мы в очередной раз попадали в какую-нибудь историю. Но, кажется, ни одна история еще не была для меня настолько важной. И ни одна не заканчивалась гибелью моего злейшего врага и увольнением того, кто столько раз меня выручал. Я должен попасть внутрь — и я попаду.

Я вскидываю палочку, чтобы произнести разбивающее заклинание — и опускаю, потому что дверь открывается.

С последней ступеньки медленно вращающейся лестницы на меня смотрит мадам Помфри — смотрит — и отворачивается под моим обвиняющим взглядом.

— Рассказали, — говорю я, усмехаясь и не пытаясь показаться вежливым. — Что ж, значит, меньше времени уйдет на объяснения. — Она хочет что-то сказать, но я поднимаю ладонью вверх свободную левую руку, отметая любые слова. Я не хочу слушать. Они все правы. Они всегда правы. Они знают, как для меня лучше. Они меня вырастили. Чтобы я убил Волдеморта, спас их, и они снова решали мою судьбу так, как им кажется, для меня правильнее. Больше этот вариант работать не будет.

Мадам Помфри полуиспуганно отодвигается в сторону, пропуская меня, Рон ни на шаг не отстает, и двери магического лифта закрываются за нашими спинами. Я тру руками горячие глаза. У меня нет температуры — есть лишь четкое понимание того, что сейчас я, возможно, рву все нити, связывающие меня с Хогвартсом. И абсолютно неизвестно, будет ли Снейп благодарен мне за вмешательство. Но я делаю это не ради него. И не ради себя. Ради того, что мы пережили там — в том пустынном коридоре, который я до самой смерти не забуду. Потому что теперь моя слава рискует накрыть меня, как цунами, а его участь незавидна. По правде должно бы быть наоборот. Я тысячу раз был бы мертв, если бы не он. Любовь? Какая к основателям всех факультетов любовь. Просто чувство справедливости. Мне не приходится думать о том, правильно ли я поступаю — да и времени нет. Чувствуя себя, как подхваченный сильным течением, я вдруг понимаю, что ни черта не боюсь. Совсем не боюсь — ни слов, ни действий. Магия, моя собственная, врожденная магия, рвется на волю как никогда раньше, подогреваемая гневом, и я прячу палочку, не уверенный, что смогу сохранить спокойствие и не воспользоваться ею.

Вам придется считаться со мной, директор.

Даже теперь, когда от меня больше не зависит судьба этого долбаного волшебного мира.

Дверь кабинета приоткрыта. Я стучу — и вхожу, не дожидаясь приглашения. Наверное, я бледен и уж точно не сияю улыбкой, но Дамблдор, конечно, ждет меня — иначе что бы здесь делала мадам Помфри. Я стираю со лба холодную испарину и иду вперед, не опуская взгляда. Рон следует за мной по пятам.

— Гарри! — улыбается директор, — как я рад, что ты наконец пошел на поправку!

— Спасибо, — я киваю и нахожу взглядом кресло, ближайшее к его столу. Прохожу и сажусь, не спрашивая разрешения. Рон облокачивается сзади на мягкую спинку и молчит — только часто и неровно дышит.

— Должен признаться, мы очень переживали за твое здоровье, мой мальчик, — продолжает Дамблдор как ни в чем не бывало.

Я помню, как он рассказывал мне о неизбежности войны. Через год. Прошли каких-то полтора месяца — а все уже случилось. И теперь надо разобраться с последствиями.

— Спасибо, сэр, — говорю я ровно, продолжая смотреть ему в лицо. Я делаю это так долго, что, пожалуй, меня можно назвать бестактным. — Со мной уже все в порядке.

— А ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? — Дамблдор призывает три чашки, чайник, постукивает по нему палочкой — и из носика начинает идти пар. — Должен признаться, ты пока не очень хорошо выглядишь.

Он улыбается, и еще зимой я не заметил бы натянутости в этой улыбке. Но сейчас я вижу, что ему неуютно под моим сосредоточенным взглядом. Я прищуриваюсь, рассматривая столешницу массивного стола из какого-то светлого дерева.

— Со мной все в порядке, сэр, — бесстрастно повторяю я, — мне хотелось бы узнать, что я пропустил, пока был без сознания. Как вы поступили с телом?

Дамблдор на мгновение замедляет движения чайной ложечки. То, что мы не притрагиваемся к налитому чаю и не садимся к столу, его, похоже, не смущает.

— С телом, Гарри? Ах, ты говоришь про…

— Волдеморта. Про кого же еще?

— Его опознали и похоронили на следующий же день после того, как ты… — Дамблдор делает паузу, многозначительно кивая в бороду. Должно быть, он ждет от меня какой-то реакции, но, не дождавшись, продолжает: — Разумеется, тебя наградят. Орден Мерлина первой степени дожидается своего часа, только, боюсь, придется сперва выдержать утомительную пресс-конференцию. Ты теперь герой всего магического мира, о тебе хотят знать, читать, слушать по Маградио…

— О чем слушать? — прерываю я поток слов, глядя на чашку, поставленную на торце стола так, чтобы я мог дотянуться. — О совершённом наконец убийстве? Благодарю покорно.

— Это последствия шока, Гарри. Разумеется, сейчас тебе не хочется говорить. Все мы понимаем, что ты пережил огромное нервное потрясение, и тебе пока нет дела до того, что твой подвиг войдет в анналы истории…

Чашка взрывается, обдавая горячими брызгами рукав дамблдоровской мантии. Блюдце следует ее примеру, а я перевожу взгляд со второй чайной пары на лицо директора. Он больше не улыбается. У меня дрожат пальцы, я физически ощущаю, как на виске набухает жилка и начинает торопливо биться пульс. Рон кладет руки мне на плечи и нагибается над креслом, шепча в ухо:

— Держи себя в руках, дружище.

Я молча киваю, потом всем телом подаюсь вперед и опираюсь на подлокотники. Вставать я не пытаюсь — это лишний расход сил, но пока сижу, их достаточно. Дамблдор переводит взгляд с меня на Рона и обратно. Я несколько секунд сохраняю неподвижность, а потом откидываюсь обратно на спинку.

— Сэр, — даже этому он меня научил. Быть ровно-вежливым, когда внутри все кипит от подавляемой злости. Или ярости. — Сэр, я думаю, что сегодня на повестке дня есть более важные вещи, чем орден Мерлина. И они требуют разрешения. Вы не согласны?

Дамблдор впервые за все время смотрит мне в глаза — и я со злорадным удовлетворением ставлю на пути его легилименторского взгляда Зеркало. Несколько секунд проходит в тишине — а потом с хрустом разлетается вторая чашка. Дамблдор не обращает на это ровным счетом никакого внимания. Я тоже. Мы меряемся взглядами — и он первым опускает веки.

— Гарри, прекрати бить посуду, — со смешком бормочет Рон. Как будто я это специально. Все, чего мне хочется, это щелкнуть пальцами — и тут балюстрада обвалится. Но я же себя контролирую. Чашки — это только отголоски того, что могло бы быть.

Хогвартс — мой дом, напоминаю я себе. И Дамблдор никогда не был моим врагом. Я вполне мирился с тем, что не могу жить нормальной жизнью, что по рукам и ногам связан своим предназначением, суть которого именно он, кстати, мне и открыл. Теперь, когда предназначения нет, можно избавиться от всех, кто напоминает о тяжелом прошлом? Не я ли буду следующим? Герой больше не нужен, поведение героя не вписывается в общественную мораль… Да и бывают ли герои-геи?

— О чем именно ты хочешь поговорить, Гарри? — сдержанно произносит наконец директор. Совсем не так тепло, как пять минут назад осведомлялся о самочувствии.

— Вы знаете, — отвечаю я вибрирующим от напряжения и решимости голосом. — О профессоре Снейпе.

Если я и ждал какой-то реакции на свои слова, мне приходится разочароваться. Дамблдор не вздрагивает, не делает удивленного лица, не пытается ничего сказать. Он лишь переплетает узловатые пальцы и откидывается в кресле — как я только что. Минута проходит в тишине — я прислушиваюсь к тиканью часов и перешептыванию портретов. Не выдержав этого шума — пусть еле слышного, наверное, барабанные перепонки пострадали, мне все обрывки реплик кажутся громкими — я оборачиваюсь и обвожу взглядом стены:

— Здесь аудиенция, а не прием, господа. Можно нам с профессором Дамблдором поговорить один на один? — Мой голос перекрывает их болтовню, и бывшие директора в негодовании таращатся на нас, а потом:

— Мистер Поттер, даже положение победителя не дает вам права…

— Мы всегда присутствуем…

— Не забывайтесь, юноша, мы много старше вас…

— Тихо, — я не повышаю голоса, но не слышу больше за спиной дыхания застывшего Рона. — Я же попросил. Я хочу поговорить с директором наедине. Или хоть замолчите все. Второй раз просить не буду, я прекрасно владею Incendio.

Из дальнего правого угла доносится смех. Я присматриваюсь и узнаю его — того слизеринца, который появлялся на пятом курсе в портретном проеме в доме на Гриммаулд Плейс, велев никуда мне не уходить. Один из Блэков. Не помню имени, но киваю ему, как старому знакомому, и он кивает в ответ. Вот теперь и правда становится тихо. Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Дамблдором. Если кто и выглядит здесь невозмутимым, так это он. И я сам, наверное, но внешнее хладнокровие дорого дается, внутри все кипит.

— Так что ты хочешь обсудить, касающееся профессора Снейпа, Гарри? — осведомляется Дамблдор как ни в чем не бывало.

— По каким соображениям вы собирались его уволить, сэр, — я вежливо склоняю голову набок.

— Я не собирался, Гарри. К сожалению, это решение уже принято, а профессор Снейп практически собрал свои вещи. Сегодня он присылал домового эльфа сказать, что через пару дней освободит комнаты, — Дамблдор сочувственно улыбается, я отвечаю такой же официальной улыбкой:

— Что ж, я думаю, мы можем пересмотреть это решение, не правда ли?

Рон сдавленно хмыкает за моей спиной. Ну да — он не сиживал в этом кабинете, слушая о том, какая роль отводится некоему Гарри — ах, этому бедному мальчику — в грядущей мясорубке. Не подавал реплик и никогда не возражал главе школы. А у меня есть навыки.

— Пересмотреть?

— Только прошу вас, сэр, не стоит делать вид, что не слышали, — я утомленно опираюсь подбородком на ладонь. — Я никуда не уйду отсюда, пока вы не отмените этого решения. Потому что оно несправедливо, и вы это знаете.

— Гарри, — почти по слогам произносит директор, — ты не можешь изменить устав школы и нормы нашего общества. Ты же отдаешь себе отчет в том, что то, чем… что вы делали с профессором Снейпом наедине, противозаконно. Я не думал, что понадобится вести с тобой разъяснительную беседу — мне казалось, ты достаточно взрослый, чтобы понимать. Разумеется, тебе ничего не будет — об этом можешь не беспокоиться…

— А я и не беспокоюсь, — вставляю я, — хотя было бы забавно.

Дамблдор на мгновение запинается, и я с интересом слежу, как он подбирает слова:

— Профессор Снейп тоже практически не пострадал — против него не будет возбуждено дела. Он всего лишь поменяет место работы.

— Угу, с волчьим-то билетом, — откликаюсь я миролюбиво, рассматривая свои ногти. — Разумеется, без права преподавания он с легкостью сменит место… На что только, вот вопрос. Хотя нет, это не вопрос. Потому что вещи профессора Снейпа будут распакованы, а сам он останется на должности учителя Зельеварения.

— Гарри, ты хочешь сказать, это угроза? — Дамблдор делает попытку рассмеяться и смеется долго и искренне, пока я не поднимаю голову. Тогда перестает.

— Ну что вы, сэр, — говорю я, прищуриваясь, — конечно нет. Я прекрасно знаю, что сделал всего лишь то, что должен был сделать, и теперь являюсь рядовым учеником Хогвартса, которому не полагается никаких поблажек. Время войны закончилось. Можно со мной не церемониться, а мои просьбы — не учитывать. Не так ли?

— Гарри, ты не прав, — сухо отзывается Дамблдор, — разумеется, никто не отменяет твоих заслуг, магический мир только того и ждет, чтобы ты пришел в себя и смог принять благодарность…

— Мне не нужна их чертова благодарность! — какой порыв вздергивает меня на ноги, не знаю. Но я нависаю над Дамблдором — и впервые в жизни вижу в его глазах растерянность. — Мне нужно, чтобы вы вернули на место Снейпа, который вытащил меня с того света, и чтобы Малфой и Финниган засунули свои языки себе в задницы! Вместе с руками, которыми они способны только марать пасквили да дрочить по ночам! А если этого не произойдет, я сам объявлю, куда может идти магический мир и его порядки! И объясню, почему! — Я задыхаюсь и буквально падаю назад в кресло, но Рон не дает мне промахнуться и грохнуться на пол. Я яростно смотрю на Дамблдора, который нервно снимает очки и протирает их полой мантии.

— Гарри, пойми меня правильно, — начинает он, откашлявшись, — никто не отрицает заслуги профессора Снейпа в том, что ты смог справиться с противником, который превосходил тебя по силе, опыту и возрасту. Но и оставаться в школе на прежней должности он не может. Это недопустимо — потому что такие отношения между учителем и учеником подсудны. И все, что я смог сделать — это добиться, чтобы Северусу не было предъявлено никаких обвинений. Одно дело, когда подобное чувство возникает между ровесниками — но даже тогда оно не слишком приветствуется, как ты, наверное, знаешь. И совсем другое — когда взрослый, отдающий себе отчет в происходящем человек совращает своего студента. Разумеется, я понимаю, что ты мог согласиться на это под воздействием сильного эмоционального напряжения, тебе могло даже казаться, что это естественно. Поскольку профессор Снейп учил тебя сопротивляться ментально — между вами могла возникнуть ниточка физической симпатии, но ты увидишь, что она угаснет сразу же, как только ты окончательно придешь в себя. Потому что отношения, которые складывались между вами в последние месяцы, едва ли соответствуют твоим юношеским грезам о любви.

На этом месте мое терпение лопается, и я разражаюсь хохотом. Запрокидываю голову, зажмуриваюсь, пытаясь остановиться, но не могу — и смеюсь. Смеюсь в лицо директору, которого всегда считал если не мудрейшим, то по крайней мере самым умным из всех известных мне людей. А потом вытираю тыльной стороной ладони глаза и хватаюсь за подлокотники кресла, чтобы не вынуть палочку.

— Профессор Дамблдор, — говорю я, стараясь успокоить дыхание и унять безумное сердцебиение, — вы что, не понимаете, что раз я пришел сюда, все ваши доводы гроша ломаного не стоят? Что вы не правы до последнего слова? Значит, пока я был в отключке, Снейп мог находиться в школе — и приносить последнюю пользу. А теперь вы его вышвыриваете, как старую одежду. Он служил вам вернее, чем кто бы то ни было — а вы выгоняете его только потому, что два мерзавца написали вам о его «недостойном поведении»? Только потому, что он гей — и занимался со мной любовью! Да я тысячу раз сдох бы раньше, если бы он не согласился! А вы… я уважал вас, директор. Я вам верил. Завтра вы так и от меня откажетесь — потому что я тоже гей. И, черт побери, не собираюсь этого скрывать!

— Гарри…

— Нет уж. Я скоро семнадцать лет как Гарри. Приказом об увольнении вы предаете человека, который сделал для победы больше, чем кто угодно еще — и если вы намерены оставить это без изменений, никаких пресс-конференций не будет. Точнее, будут, но не те, которых вам бы хотелось. Я посоветую министру, вручающему мне орден Мерлина, отдать его вам — или подавиться. И объясню всем — всему волшебному миру! — почему вы избавились от Снейпа. А если все окажутся на поверку такими же как вы и будут говорить слова о «норме», как вы только что, то мне не нужно такое общество — и не нужно будущее в этом обществе. Я уйду в мир магглов — но сделаю это так громко, как только смогу! И рот вы мне не закроете!

— Гарри! — Дамблдор вскидывает руку, и меня обдает жаром от его внезапно проявившейся силы. А может быть, я просто обрел способность ее замечать. Он, должно быть, из тех, кто владеет беспалочковой магией. Я не собираюсь тратить время на возражения — и защищаюсь автоматически, выставленными вперед открытыми ладонями, как будто воздвигая между нами стену. Или все то же Зеркало. Директор в изумлении глядит на меня — и его рука падает, как перебитая. Я хмыкаю. Ладно. Позже разберусь, что к чему, главное, похоже, мне и без палочки надо за собой следить.

— Не пытайтесь меня заткнуть, сэр, — говорю я, и мой усталый тон не вяжется с горечью, которую я испытываю. Она буквально переполняет меня. Война кончилась? — иллюзии тоже. — Вы вернете на должность профессора Снейпа — или получите очень громкий скандал. Смею думать, за последние семнадцать лет это будет второе событие с эффектом бомбы — кроме смерти Волдеморта. А я позабочусь, чтобы мое имя фигурировало на первых полосах. Даже дам интервью Рите Скитер, если понадобится. Если хотите, чтобы у школы испортилась репутация — можете продолжать. Или замните эту историю. Я прекрасно понимаю, что делать достоянием гласности мои… отношения с профессором Снейпом нельзя.

Что это против правил и законов. Но ведь этого можно и избежать, не правда ли? Вам наверняка известны способы.

Я умолкаю и исподлобья смотрю на старого мага, тяжело опершего голову на руки. Его плечи сгорбились, а вся фигура как будто осела. Я, наверное, перестарался с обличительной речью. Но Рон обнадеживающе сжимает мое плечо, и я киваю, не оборачиваясь, благодаря за безмолвную поддержку. Значит, еще не все так плохо.

— Да… — роняет Дамблдор задумчиво, не поднимая взгляда, — неожиданный поворот разговора. Если ты так настаиваешь, Гарри, мы, конечно, можем попытаться — но я не дам гарантий.

— А мне нужны гарантии, директор, — говорю я твердо. — Я думаю, что имею право их требовать. Я сделал то, что должен был. Теперь прошу лишь дать мне возможность жить и учиться спокойно. И, — заканчиваю я с нажимом, — если профессор Снейп будет отказываться вернуться на должность, мне хотелось бы, чтобы вы его уговорили.

— Гарри Поттер! — громовым голосом восклицает Дамблдор и встает, — я долго слушал тебя и не перебивал, но теперь ты забываешься!

— В самом деле? — говорю я полушепотом. — По-моему, я только прошу справедливости.

— Да — но справедливость так, как ее видишь ты, противозаконна! И прошу не забывать, ты пока все еще учишься в этой школе — и должен соблюдать ее устав!

— А разве я не соблюдаю? — со звоном в голосе говорю я. — Разве вы можете сказать, что я не оправдал ваших надежд?

— В данный момент ты пытаешься шантажировать меня исключительностью своего положения! — директор гневно прохаживается туда-сюда, потом вновь садится и уставляет на меня указательный палец: — Я не собираюсь допускать, чтобы о ваших отношениях узнали! И лучшим будет, если Северус тихо уволится — это менее громкое событие, чем исключение Гарри Поттера!

— Ах вот как, — я улыбаюсь. Так я улыбался в больничном крыле — и хотя Дамблдор не мадам Помфри, он останавливается. — Исключайте. Хоть завтра. Уволите его — я уйду сам. Только не тихо.

В напряженном молчании слышно, как тикают часы и возится на своей жердочке Фоукс. Кажется, разговор зашел в тупик — потому что я не уступлю, а директор, кажется, не собирается пойти навстречу.

— Слушай, Гарри, — внезапно подает голос Рон. Он бормочет мне в ухо, однако Дамблдор сразу поднимает голову. — А знаешь, ведь Малфой и Финниган это письмо принесли не в тот день. Голову даю на отсечение, что накануне. Ты вспомни, какие Симус взгляды на тебя кидал. И кривился в предвкушении.

Я оборачиваюсь, вскидывая голову, так, что на мгновение перед глазами все плывет:

— Ты полагаешь?.. — догадка обжигает, как пощечина. Дамблдор в хмуром недоумении смотрит на Рона, а я не успеваю даже удивиться, когда мы снова начали понимать друг друга с полуслова. До меня доходит смысл его слов, и это значит…

— Это было до, правильно? До того, как я… мы его убили. — Я поворачиваюсь назад и смотрю на Дамблдора, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Не получается: я хмурюсь и прикусываю губу, наверное, это делает меня младше. Неважно.

— И давно вы знаете, сэр? Скажите честно.

— О чем именно? — сердито переспрашивает директор, но ему не хватает уверенности. Черт возьми — Рон прав. Дамблдор не потерпел бы такой наглости даже от меня, даже после случившегося, если бы не чувствовал, что, как говорил дядя Вернон, «рыльце в пушку». — Что ты хочешь услышать?

— Давно ли вы знаете, — резко повторяю я, буравя его взглядом. Я неплохо этому научился… за последние недели. Пока директор не вызывал меня к себе — а я еще радовался, что это позволяло мне находиться в безопасности! Позволяло, как же.

— Достаточно давно, — пожимает плечами Дамблдор. — Поскольку у меня есть карта, которую нарисовали твой отец и его друзья, твое пребывание в комнатах профессора Снейпа после отбоя, естественно, недолго оставалось для меня секретом.

— А может, это вы ему поручили… так меня занять? — предположение слишком ужасно, чтобы быть правдой, но у меня все обрывается внутри, пока я жду ответа. — Чтобы нервы успокаивать?

— Как ты мог такое подумать! — Дамблдор повышает голос, а я не могу сдержать облегченного вздоха и счастливой улыбки. Я научился чувствовать фальшь. Здесь ее нет. Нет — а значит, все, что мы делали со Снейпом, было по взаимной договоренности. Я не решаюсь сказать, что по желанию, но по крайней мере не по приказу директора.

— Извините, — легко говорю я, устраиваясь в кресле поудобнее. Хорошо, что на улице лето — нельзя сослаться на срочные дела и закруглить разговор, выставив меня под этим предлогом за дверь.

— Пребывание в больничном крыле сказалось на тебе не лучшим образом, Гарри, — замечает директор, в свою очередь разглядывая меня. — Характер у тебя явно испортился.

— Да, Симусу тоже всегда казалось, что у меня хорошее настроение только тогда, когда мы лежим в одной кровати, — небрежно киваю я, краем глаза наблюдая, какое ошеломленное выражение появляется у Дамблдора на лице. — А почему, вы думаете, они жаловаться прибежали? Симус очень жалел, что я его больше не замечаю, а Малфоя жгло, что Снейп на него ноль внимания. Правда, эта парочка со всем, что шевелится, спать готова. Девочки, мальчики — не суть важно… Вы знали, директор! — я снова обвиняюще смотрю на него, — знали и молчали, пока в этом была «польза для дела». А теперь можно стало и о морали подумать. Да? Не пойдет. Вы ничего не сказали весной — я вас очень прошу забыть об этом и теперь и оставить профессора Снейпа в школе. Разве я многого хочу? По крайней мере, я не двуличен… как вы.

— А что прикажешь делать с мистером Малфоем и мистером Финниганом? — Дамблдор трет пальцами виски, и я понимаю, что он готов сдаться. Впервые в жизни наблюдаю такое зрелище. Не знаю, что его доконало. Может, моя решимость идти до конца, может, просто совесть мучает.

— С ними?.. — минута проходит в тишине, а потом мне в голову приходит великолепная в своей простоте идея: — Позовите их сюда. Пожалуйста.

Дамблдор в некотором недоумении поднимает голову:

— Сейчас? Для чего?

— Для того чтобы решить проблему раз и навсегда, — отзываюсь я, вертя в пальцах палочку. Волноваться больше не о чем — будет так, как я хочу или так, как никому не понравится. Я делаю то, что должен самому себе. За то, что так долго стыдился своей природы. За то, что пытался заигрывать с девчонками. За то, что подчинялся Симусу и его словам, что кроме него со мной никто никогда ни на что не согласится… И за то, что остался бы таким надолго, может, насовсем, если бы не Снейп.

— Вызови мистера Драко Малфоя с факультета Слизерин и мистера Симуса Финнигана с Гриффиндора, — обращается Дамблдор к появившемуся домовому эльфу. Тот кивает и молча исчезает, а директор с некоторым беспокойством кидает на меня взгляд: — Гарри, может быть, ты объяснишь, в чем смысл очной ставки? Тем более что она предполагается в моем кабинете.

— Да, конечно, — я вздыхаю. Честное слово, мне совсем не нравится мое новое амплуа. Снейп как-то назвал мои методы достижения цели эмоциональным шантажом. Сдается мне, он был не так уж неправ. — Я собираюсь подтвердить, что мои отношения с профессором Снейпом выходили — и надеюсь, будут выходить впредь — за рамки школьной программы. И хочу, чтобы этот разговор произошел при свидетелях.

Жаль, я не вижу сейчас лица Рона. Если оно хоть отчасти напоминает дамблдоровское, я упускаю шанс развлечься.

— Гарри, — задумчиво произносит директор, — ты в своем уме? Ты понимаешь, что говоришь?

— Еще как понимаю, — киваю я. Глаза упрямо закрываются, меня мутит от усталости, но голова ясная. — И вы подтвердите при них, профессор, что ничего не имеете против. Чтобы они заткнулись и прекратили поливать грязью наши имена. Вы же, в конце концов, всегда говорили, что людям надо давать шанс. Вот и дайте его… нам со Снейпом и Малфою с Финниганом.

— Эти-то причем? — интересуется Рон.

— Притом, что или они заткнутся и не будут трепать языками на всех углах, или я просто сотру им память. Чтобы лишнего не помнили.

— Ты так хочешь провести лучшие годы своей жизни в тюремной камере Азкабана? — голосом, не сулящим добра, осведомляется Дамблдор.

— Нет. Там ведь теперь нет дементоров, а значит, скука смертная. Едва ли я там задержусь, — я неторопливо раскрываю машинально стиснувшиеся в кулак пальцы и дую на ладонь, где отпечатались следы ногтей. А потом сосредоточиваюсь — и на ладони возникает огонек. Маленький, не обжигающий, но самый настоящий. Ух ты. Наверное, моя магическая сила высвободилась со смертью Волдеморта. Или освободилась. Может быть, он как-то связывал ее во мне, пока был жив. Рон потрясенно сопит за плечом, даже Дамблдор на мгновение замирает, глядя, как небольшое пламя танцует над рукой. — Поэтому не надо пугать меня, едва вставшего с постели, Азкабаном, — заключаю я и снова сжимаю ладонь. Огонь исчезает. Интересно, что еще я смогу отныне делать без палочки?

— А если я не пойду навстречу твоей просьбе, Гарри? — осведомляется Дамблдор, то ли в попытке сохранить лицо, то ли в последней надежде испугать. Я понимаю, что должен сдерживаться, но ответ все равно выходит злым:

— Мне будет очень жаль, что у вас такая плохая память, сэр, и вы не хотите пойти навстречу в такой мелочи. Потому что, провались оно все пропадом, именно мы убили его! И вы, как бы это помягче выразиться, обязаны нам! Не только мне, слышите, нам — нам обоим! Хрен бы я что сделал без Снейпа!

Где-то внизу магически усиленный голос Малфоя произносит «лимонный зефир», и я подбираюсь, глядя Дамблдору в глаза:

— Извините, сэр. Но я не могу иначе. — Он долго смотрит на меня, не соглашаясь — но по крайней мере молчит. Мне все равно, нравится ли ему происходящее.

Меня самого от этого происходящего трясет, а что делать?

Когда в дверь кабинета раздается стук, Рон хлопает меня по плечу:

— Только не прибей их невзначай. На похоронах разоримся.

Я хмыкаю и поворачиваю голову, не вставая с кресла. Со стороны, наверное, кажется, что я высокомерно обернулся — а на самом деле у меня просто нет сил встать из кресла. Малфой и Симус стоят, переводя взгляд с Рона на меня, а с меня на директора. Глаза у них тревожные.

— Привет, — говорю я сумрачно, — давненько не виделись. Как оно без меня? Венок похоронный еще не заказывали? Жаль будет, если уже деньги потратили.

— Вы что-то хотели сказать мне, директор? — Малфой. В своем репертуаре: игнорируя наглого Поттера, напрямую к высшим инстанциям. Когда директор сосредоточенно откашливается, а потом предлагает обоим присесть, он начинает неторопливо оглядываться в поисках кресла. К сожалению, единственное, стоящее у стола, занято мной — а остальные слишком далеко. Приходится остаться на ногах. Симус же и времени не стал тратить на поиски — стоит как изваяние и сверлит меня взглядом. Я переплетаю пальцы, устраивая локти на широких подлокотниках, и жду, скажет ли что-нибудь Дамблдор. Не может же быть, чтобы я оказался единственным оратором. Но пауза затягивается. Ладно.

— Сказать, Малфой, собирался не профессор Дамблдор, — информирую я обоих, обращаясь к своему врагу. — Вам передали приглашение, потому что я об этом попросил. Не догадываешься, зачем?

— Понятия не имею, Поттер, — заносчиво отзывается слизеринский выскочка, очень знакомо выпячивая фамильный подбородок, — мало ли что взбрело в твою больную голову. О… извините, директор.

— Увы, Драко, — улыбаюсь я, — голова моя в настоящий момент вполне здорова. Чего о твоей не скажешь. Потому что будь ты в здравом рассудке, ты не стал бы писать подметных писем обо мне и Снейпе. Которые, к тому же, брался доказать. Ну, Симус — я понимаю, тот хоть мог сказать, что я гей. А как ты собирался доказать мою связь со Снейпом?

Симус вспыхивает до корней светлых волос — веснушки и полоска усов пропадают на фоне обжигающего румянца:

— Гарри…

— Помолчи, — брезгливо прошу я, — с тобой потом поговорим. — В моем тоне нет угрозы, но он внезапно белеет. Так же, как только что краснел. Интересно, что ему представилось? — Ну же, Малфой. Что такое ты брался доказать? Что мои отношения со Снейпом отличаются от тех, которые сложились с ним у тебя? Насколько я знаю, он тебя не слишком жалует.

— Да что ты можешь знать!.. — вскидывается тот — и снова осекается, взглянув на Дамблдора. Но директор молча машет рукой, призывая не стесняться, и Малфой, гневно сверкая глазами, заканчивает: — Ты что, будешь отрицать, что ли? Да по тебе за версту видать! Мало того, что ты Поттер, так ты еще и педик!

— Полегче на поворотах, Малфой, — предупреждает Рон, — если прямо здесь в челюсть не хочешь.

— О, Рональд Уизли, защитник голубых, — насмешливо кланяется в его сторону Малфой, — только такого дерьма не хватало в школе! Слава Мерлину, теперь Снейпа уволят — а то прямо хоть документы забирай!

— Так забирай, — предлагаю я ровно, — потому что Снейп останется на своем месте, а тебе придется либо заткнуться, либо убраться. Да, забыл сказать: я тоже останусь.

— Что-о?.. — глаза у Малфоя вылезают из орбит, и он поворачивается к Дамблдору: — Директор, но как же… как же так? Вы же сами сказали, что это никуда не годится, что с подобным мириться нельзя! А теперь? Вы что, оставите все как есть? Я не согласен на такой вариант!

— Есть еще один, — невозмутимо добавляю я, — я сотру тебе память. Мне простят — я же убил Волдеморта. — На этих словах я улыбаюсь самой приятной улыбкой, на которую способен: — Видишь ли, теперь я не только «Мальчик-который-выжил». Я теперь — «Мальчик-который-его-убил». Это дает некоторую свободу рук. А ты можешь, как я уже сказал, либо заткнуться — причем насовсем, потому что если я услышу за спиной хоть одно слово о себе или Снейпе, я буду очень, очень тебе сочувствовать, Драко… Либо сваливать отсюда.

— А Симус, я думаю, переедет в другую комнату, — предлагает Рон, — а то его ревность воздух портит. Малфой к Снейпу лез, это все видели, а Симус Гарри с весны преследует. Симус ведь не голубой, нет, он такой весь из себя правильный… Ему только мысль о Гарри спать спокойно не дает.

— Да, — я смеюсь, — и то правда. Лучше Симусу сменить спальню. А то как же в одной с геем жить. Противно ведь. Мы, конечно, объясним на факультете, в чем дело…

На этих словах Симус мертвеет окончательно. Гриффиндорский бойкот — кто хоть раз его отведал, не захочет повторения. Ты сам этого хотел, молча говорю я в ответ на его умоляющий взгляд.

— В общем, так, — загибаю я пальцы, — первое. Профессор Дамблдор согласился, чтобы профессор Снейп остался на должности преподавателя Зельеварения. Второе. Вы можете на всех углах развесить объявления о том, что мы оба придерживаемся нетрадиционной ориентации и в некотором роде связаны между собой. И третье — если я услышу какую-нибудь мерзость об этом — я вас найду. Так что в ваших интересах не только не распространять сплетни, но и пресекать их. Потому что я в любом случае буду знать, от кого они пошли. Симус, ты знаешь, что бывает, когда я теряю терпение, правда? — Финниган колюче смотрит на меня. — Ага. Вот именно. Мне вот-вот семнадцать — и я в гробу видал все доводы о «студенте и преподавателе». С кем хочу, с тем и встречаюсь. В случае чего, я думаю, в Министерстве прислушаются к моей логике. Все. Я закончил.

В кабинете стоит такая тишина, что ее можно резать ножом. Кажется, все присутствующие пребывают в ступоре. Наконец Дамблдор с явственным усилием выпрямляется и обводит нас взглядом:

— Ну что ж, молодые люди. Думаю, что в свете сложившейся ситуации мы прислушаемся к аргументам Гарри и позволим событиям решать за нас. У кого есть возражения?

Симус выглядит уничтоженным и только молча качает головой, но Малфой еще не сдался:

— Директор, это возмутительно! Это мерзко! Вы что — допустите распространение слухов о том, что в Хогвартсе профессора спят с учениками? Поттер просто рехнулся в госпитале — но неужели вы позволите ему угрожать вам?

— Не нужно горячиться, Драко, — спокойно отвечает директор, — я полагаю, если и существует угроза распространения слухов подобной направленности, то я склонен согласиться с Гарри: она может исходить разве что от вас. Через неполных два месяца личная жизнь Гарри будет делом только самого Гарри — а до этого времени ты, Драко, я надеюсь, придержишь язык за зубами. Что же до того, кто с кем встречается… Вы же не намерены заниматься обсуждением чужой личной жизни и человеческих предпочтений?

— Не думайте, что я здесь задержусь, сэр, — бросает Малфой сквозь зубы, — я немедленно забираю документы из Хогвартса и делаю заявление для прессы. Нужно было рассказать гораздо раньше — а я, как идиот, пришел со своими подозрениями к вам. Думал, вы примете меры. Ну ничего — завтра же будет знать полшколы, а когда оправдают отца…

— Ты что, газет не читаешь, Малфой? — удивленно говорит Рон, прерывая поток его красноречия. И это почему-то действует лучше окрика. Слизеринская крыса моргает и уставляется на моего друга:

— Что ты имеешь в виду, Уизли?

— Только то, что «Пророк» еще позавчера опубликовал список Пожирателей смерти, оказавших сопротивление при задержании и убитых. Там Руквуд и Люциус Малфой.

— Ты лжешь! — Малфой в три шага пересекает разделяющее нас пространство с явным намерением вцепиться в Рона или ударить его. Я инстинктивно выставляю вперед согнутый локоть — и он замирает на месте, как будто споткнувшись. Но, похоже, не ощущает сейчас ничего особенного. — Ты лжешь, нет, этого не может быть! — кричит он снова, еще раз рванувшись вперед — и еще раз замерев. Я не глядя замечаю, как Дамблдор приоткрывает рот, наблюдая эту сцену.

— Нет, Малфой, я не вру, — откликается Рон с внезапно прорезавшейся ненавистью, — потому что перед смертью твой отец убил моего брата. Чарли.

Я окаменеваю в кресле. Он не пожаловался — сразу поторопился сказать, какие проблемы угрожают Снейпу… Я скотина, надо было догадаться, почему у него такой убитый вид…

— Что ж, думаю, что мистеру Малфою необходимо побыть наедине со своим горем, — после паузы произносит Дамблдор. — Учитывая то, что вы не знали новостей, Драко, я думаю, вам стоит пересмотреть ваше решение о смене школы в преддверии выпускного курса. Вы согласны?

Как холодно звучит его голос! Даже когда он кричал на меня полчаса назад, интонации были мягче. Значит ли это, что он признает мою правоту? Не знаю.

— И еще, — продолжает директор, — на вашем месте я все же подумал бы, не пора ли прекратить детскую вражду. Пожмите друг другу руки — война окончена и, надеюсь, между вами не начнется междоусобица.

Я фыркаю. Детская вражда… Наши усобицы начались с первой встречи — и все еще кажутся детскими?

— Пожмите друг другу руки, — настаивает директор. Я передергиваю плечами: встать будет тяжело. Но я преодолеваю побуждение остаться на месте, потому что Малфой так странно покусывает губы, словно ждет, что я струшу. Я поднимаюсь на ноги, пошатнувшись и оперевшись на плечо Рона, поймав понимающую усмешку бледного рта слизеринца. Не так уж его, похоже, потрясло известие о смерти отца… Он протягивает руку, демонстративно обтерев ее полой мантии. Я тоже осматриваю свою ладонь, прежде чем коснуться его пальцев.

— Что ты высматриваешь? — цедит Малфой, — долго мне так стоять?

— Нет ли ссадин или ранок, — объясняю я, — не хочу, чтобы в случае чего в них попала твоя гниль.

— Молодые люди! — обрывает нас Дамблдор.

Пока мы друг друга чуть ли не матом крыли, ему было все равно?

— Поттер, — одними губами бормочет Малфой, — ты, конечно, крут сегодня, слов нет… Вот только завтра ты пожалеешь о том, что затеял это. Поверь — пожалеешь.

— Почему? — так же тихо спрашиваю я. Со стороны можно решить, что мы задержали рукопожатие, не видно, что захват Малфоя судорожный. Но я пока не сопротивляюсь.

— Потому что Снейп тебя не любит. И никого не любит. Такие как он любить не умеют. А ты слюни развесил… Ч-черт!

Я не знаю, на каком его слове мне изменяет выдержка — я сдавливаю его кисть в своей так, что слышу явственный хруст.

— Гад! — почти со стоном выкрикивает Малфой, — ты мне руку сломал! Правую!

— Извини, — я выпускаю пальцы, и он болезненно морщится, — всего лишь ответил на пожатие. Я же говорил, что однажды тебе ее сломаю. Подрочишь и левой, пока мадам Помфри кости сращивает.

— Да что происходит здесь сегодня! — Малфой перехватывает запястье, стараясь держать его на весу и неподвижно. — Директор, это же несправедливо! Снимите у Гриффиндора хотя бы сотню баллов!

— Боюсь, Драко, что на улице июнь, и учебный год окончен, — разводит руками Дамблдор, — я не могу сейчас ни снять, ни прибавить баллы ни одному из факультетов. Если в сентябре не забуду, назначу Гарри взыскание.

— Это произвол! Стоило ему очнуться, и все начали бегать на цыпочках! Знаменитость мировая! Псих буйный!

— Малфой, тебе что, терять больше нечего? — осведомляюсь я вежливо. — Я, к твоему величайшему сожалению, опять выжил. То, что я буйный, тебе от Симуса должно быть известно. Так что учти — и не попадайся на дороге. Ни мне — ни Рону — ни Гермионе… Никому из тех, в ком я заинтересован. Тогда, глядишь, наша детская вражда и закончится.

— А как же Снейп? — ухмыляется Малфой, толкая локтем в бок безучастного Симуса. Тот не поднимает головы.

— Я же сказал — никому, Драко, — с убийственной вежливостью повторяю я. — Сам ведь понимаешь — произвол — он во всем произвол… Вдруг мне чего покажется — так я к профессору Дамблдору не бегаю, от работы его не отвлекаю, разбираюсь как правило на месте… И зря ты так подставил, между нами говоря, своего декана. Все равно ничего не выиграл — Волдеморт больше не воскреснет, я тебе обещаю, а нас из школы с позором не выкинут. Пойди прибрось на досуге свой имидж к новым жизненным правилам.

Я отворачиваюсь и направляюсь к креслу, в котором с облегчением и устраиваюсь. После пары реплик Малфой и Финниган уходят, и Дамблдор взмахом руки закрывает за ними дверь. Потом садится за стол и устремляет на меня неожиданно смешливый взгляд:

— Что ж, Гарри, ты выставил меня старым дураком, пошедшим у тебя на поводу, а себя — агрессивным подростком, которому в голову ударил совершенный подвиг. Может быть, Драко показалось даже, что ты стал опасен для него. Должен признать, что твоя тактика принесла свои результаты — один будет молчать из стыда за предательство друга — я не ошибаюсь? — а другой из страха. Хотя тебе, я так понимаю, было важно не чтобы они замолчали, а чтобы поняли, что ты не собираешься прятаться. Чтобы не говорили скверного. То, что говорить и обсуждать в принципе будут, тебя не беспокоит? — Я киваю. — Если ты в самом деле любишь профессора Снейпа — и ваши встречи были продиктованы именно взаимным расположением, а не принуждением…

— Конечно, нет, сэр! — возмущенно поднимаю я глаза, чувствуя, как горят уши. — Он никогда не делал ничего такого, что могло бы мне не… гм…

Я не могу сказать, что я его люблю, я так не думаю, но директор и не уточняет.

— Ладно, не рассказывай, — как в старые добрые времена, фыркает он, — не выпить ли нам чаю по случаю окончания беседы, трудной для обеих сторон?

— Та сторона понесла большие моральные потери, — вставляет Рон, присаживаясь на подлокотник.

— Это уж точно, — усмехаюсь я. — А с чем чай? Опять с лимонными дольками?

— Конкретно тебе, Гарри, могу предложить ежевичный мармелад, — улыбается Дамблдор. Я смеюсь — в первый раз по-настоящему с того момента, как очнулся.

* * *

— А за что ты ему кисть-то сломал? — интересуется Рон, пока ведет меня к гриффиндорской гостиной. Ноги у меня заплетаются от накатившей слабости, а голос звучит, как у перебравшего сливочного пива:

— Он сказал, что зря я это все делаю, потому что такие, как Снейп, любить не умеют. И он не будет со мной все равно. Что ты молчишь?

Рон останавливается и долго смотрит на меня:

— А если… ты не допускаешь мысли…

— О чем?

— Что он может быть прав? В конце концов, Малфой Снейпа знает, наверное, лучше нас…

Я много что мог бы ответить на эти слова. Мог бы. Но не стану. Я только приподнимаю бровь и говорю:

— А вот это, Рон, уже не проблема Драко Малфоя. И даже не проблема профессора Снейпа. А только моя. Она никого не касается — и я сам с ней разберусь.