Фанфик Everything I am

Глава 8. Карта Мародеров.

Следующие два дня проходят без происшествий. Симус периодически бросает на меня хмурые взгляды, которые вполне могут соперничать со взглядами Малфоя, а сам Малфой только поджимает губы, сталкиваясь со мной в коридоре.

Все как всегда, и если бы не необходимость ежевечерне спускаться в подземелья, я мог бы утверждать, что ничего странного не происходит. Кроме разве что… Вместо того чтобы привычно проклинать Снейпа, как я поступал на протяжении всех лет обучения, я зачем-то раздумываю над мотивами его поступков.

Я готов признаться, что это странно, потому что не привык себе врать и, наверное, начинать учиться этому искусству уже поздновато. Меня беспокоят мои отработки. И меня беспокоит Снейп.

Точнее, его отсутствие. И вчера, и позавчера он ограничился тем, что пробыл в классе пятнадцать минут после моего прихода, а потом ушел, не забыв оскорбить напоследок. Но если к нападкам у меня выработалось подобие иммунитета, то я оказался совершенно не готов к тому, что кабинет Зельеварения вновь показался мне пустынным и… слишком тихим.

Когда Снейп приходил отпустить меня, обронив краткое «вы свободны» и сопровождая слова взмахом руки по направлению к двери, я вздрагивал от неожиданности при звуке его голоса. Наверное, потому, что мое уединение сразу разбивалось о его фигуру в черной мантии.

Все это меня очень раздражает, черт возьми.

Что за бред, Поттер, говорил я сам себе позже, ночью, лежа в постели. Когда Снейп находился в классе, ты ронял предметы и не мог расслабить плечи. К тому же это было всего раз. Не так много для того, чтобы привыкнуть. Радоваться надо, что он внял моим безмолвным молитвам и не выводит из себя присутствием за спиной!

При мысли о спине я снова ощущаю твердую ладонь, упершуюся между моими лопатками. Эта ладонь не дала мне грохнуться на пол, когда я боролся с головокружением. Или на Снейпа, подошедшего проверить мою работу. «Мне не хотелось пачкать мантию» — так он сказал.

Ну что за ублюдок! Отошел бы в сторону, так нет — даже помог только для того, чтобы в очередной раз унизить. Неудивительно, что моя одежда была пыльной. Как будто он не знает, какой бардак у него в шкафах!

В конце концов, в жизни так много хорошего, и ни одно приятное впечатление не связано со Снейпом. Так какого черта мысль, что сегодня вечером я спущусь в подземелья и увижу его максимум на четверть часа, вызывает у меня ощущение неудовольствия и смутной тревоги?

Ничего странного не происходит, говорю я себе без особой уверенности. Снейп просто нервирует меня, отравляет каждый вечер до такой степени, что я, дожидаясь окончания взыскания, не могу отделаться от мыслей о нем. Вот и все.

* * *

Мне почти удается убедить себя в этом, когда меня вызывает Дамблдор. На часах шесть вечера, и я недоумеваю, что директору могло понадобиться от меня. Испытывая дурное предчувствие, я называю горгулье пароль, переданный в принесенной Хедвиг записке. Сегодня это просто «монпансье», хотя обычно Дамблдор выбирает сложные названия.

Винтовая лестница медленно поднимает меня на площадку перед закрытой дверью, и та сразу открывается навстречу. Меня ждут. Я решительно сглатываю и прохожу внутрь.

Дамблдор улыбается мне и предлагает чай. Я желаю ему доброго вечера и выжидательно смотрю в лицо. Я привык, что в этом кабинете лучше не распускаться. Неизвестно, о чем именно пойдет разговор.

Однако мои дурные предчувствия, к счастью, оказываются необоснованными. Дамблдор расспрашивает меня о снах — как делал это три месяца назад. Он регулярно осведомляется, не беспокоит ли меня что-нибудь, не болит ли шрам, не бывает ли видений.

Иногда я начинаю чувствовать себя после его вопросов буйным психом в стадии ремиссии. С которым обращаются, как с нормальным, но все равно держат ухо востро. Я никому об этом не говорю. Дамблдору — потому что не хочу его оскорбить, а Рону с Гермионой… нет уж, хватит им сведений о моей ориентации. И знания о том, что я — Мальчик, который выжил, чтобы в будущем стать убийцей. Иногда мне кажется, что я отдал бы все за маскирующее заклинание, которое позволило мне хоть на какое-то время избавляться от шрама. Не выделяться из толпы. Хотя бы внешне. Но для моей отметины заклинания нет — или мне не удалось найти его.

Я отвечаю, что мне ничего не снится. По крайней мере, ничего, что можно было бы связать с Волдемортом. По правде сказать, я вообще не помню своих снов в последнее время. Даже неприличных. Я крепко сплю и просыпаюсь с приятным ощущением бодрости.

Я так и не нашел этому нормального объяснения — учитывая, что раньше я гулял перед сном, завернувшись в плащ-невидимку, а последние вечера торчу в душных подземельях. Ну, не то чтобы душных… но их точно нельзя перепутать с прогулочным парком. У меня должна бы болеть голова. Но я превосходно себя чувствую.

После того, как Дамблдору удается выпоить мне вторую чашку чая — хорошо, что сервиз, из которого он призвал ее, отличается миниатюрными размерами — я некоторое время мнусь, а потом решаюсь задать вопрос:

— Сэр, а как обстоят дела… во внешнем мире? Я имею в виду, прошел почти год, а Волдеморт не переходит в открытое наступление.

Я знаю о многочисленных нападениях на магглов, которые участились за последний квартал. Знаю о нескольких серьезных стычках, информацию о которых Министерство не смогло замять, и она просочилась в прессу. Но все это не имеет отношения к настоящим боевым действиям, которых мы ждем. Ждем, не делая первого шага и предоставляя инициативу противнику.

Кто сказал, что начавший войну в конечном итоге проиграет ее? Сколько ни изучал историю магии, это утверждение всегда казалось мне спорным. Но Альбус Дамблдор решил — и мы наблюдаем за медленно разгорающимся пожаром, не делая попыток ни погасить его, ни воспрепятствовать распространению.

— Сэр? — я понимаю, что он молчит, и подавляю невольное раздражение. Я уважаю директора. Я преклоняюсь перед его стратегическими талантами. Но после того как в конце пятого курса он открыл мне, что в будущем мне предстоит или пасть от руки своего злейшего врага, или лишить его жизни, меня больше не устраивают недомолвки. Они могут устраивать школу и весь магический мир, но я не согласен на неведение.

Я не знаю, отчего во мне поднимается волна чувства, смахивающего на гнев. Я сверлю взглядом стол, на котором лежат на вид бессильные руки Дамблдора, и ощущаю, как краснеют уши.

— Во внешнем мире, — произносит директор после долгой паузы, — назревает третья мировая война. Маггловские политические обозреватели не в силах разобраться, откуда берет начало дипломатическая напряженность и социальные неурядицы в большинстве европейских стран. Их население внезапно взбунтовалось против прежнего уклада жизни. Многие правительства смещены, а лидеры государств вынуждены уйти в отставку. Происходящее необъяснимо с точки зрения магглов, но полагаю, Гарри, я могу не вдаваться в подробности, объясняя тебе подоплеку этих событий. Мне нет нужды называть имя того, кем направляется и контролируется весь этот хаос.

Я медленно, подавленно киваю. После пространного ответа директора я уже не уверен, что хотел это знать. Мы живем за стенами замка, огражденные магией, пропитывающей самые камни, под защитой старейшины Уизенгамота. И можем позволить себе роскошь спокойствия и неведения. Я удивился бы, если бы узнал, что хоть кто-то здесь — кроме преподавателей — в курсе того, что происходит. Не только в маггловском, но и колдовском мире, за пределами Британии… на всей планете. Там льется кровь, там погибают люди — и только я должен смочь и остановить это.

Остановить его.

Уничтожить.

Мне делается холодно. Я зябко складываю на груди руки, вцепляюсь пальцами в локти, пытаясь унять внезапную дрожь. Дамблдор сочувственно смотрит на меня. Он молчит, и я почти благодарен ему за это молчание… но только почти. Мне хочется услышать хоть что-то обнадеживающее. Чтобы он сказал, что наше бездействие связано не только с тем, что Гарри Поттер — главное оружие магического мира — еще не вполне закончил подготовку и освоил не все убийственные проклятия.

— Сэр, — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком глухо, — а что мы — ну, то есть маги — делаем для того, чтобы третья мировая не началась?

— Очень многое, Гарри, — отвечает Дамблдор спокойно, — и в первую очередь не даем распространиться панике.

— Но разве замалчивание — лучший выход? — вопрос вырывается непроизвольно, и я готов прикусить язык от того, как разговариваю. Впрочем, я спрашиваю о том, что считаю важным. Коль скоро мое участие в этой войне неизбежно, я, пожалуй, могу побыть невоспитанным.

— Не лучший, — директор встает и тяжело подходит к окну, вглядываясь в одному ему видимую даль, — но и не худший. Все преподаватели знают о том, что происходит, Гарри. Подготовка студентов усилена на всех уровнях. Но мы не можем выступить наобум. Не можем действовать импульсивно. Ты знаешь о том, — он вздыхает, но не отводит взгляда от зубчатой линии Запретного леса, за который медленно садится солнце, — что тебе, возможно, придется совершить. Только возможно, Гарри — потому что я буду рядом с тобой и постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы тебе не досталась необходимость бороться с Томом один на один. Ты молод для того, чтобы… и всегда будешь слишком молод. Убивать рано в любом возрасте.

Я понимаю, что он щадит меня, пытаясь представить ситуацию небезнадежной, и низко опускаю голову. Нет, это не утешает. Я знаю, что на самом деле выбора у меня нет. Но я благодарен Дамблдору за эту попытку обмана. Я даже не удивляюсь собственной противоречивости. Десять минут назад я готов был злиться, что ничего не знаю, а теперь хочу вернуться во времени и не задать никаких вопросов.

Я поднимаюсь из кресла, в котором сидел, и с усилием расправляю плечи. В конце концов, ничего нового о себе я не узнал, а сделать что-либо немедленно не в моей власти. Я приказываю себе не думать об этом до того, как понадобится. До того, как настанет нужное время.

Я делаю несколько шагов по приглушающему шаги ковру, привычным взглядом рассматривая портреты на стенах, распахнутую клетку Фоукса и несколько высоких шкафов с отблескивающими в закатном свете стеклами. Шкафы такие же, как в подземельях у Снейпа — вероятно, из одной партии мебели, которой когда-то укомплектовывали кабинеты.

Я машинально подхожу к ближайшему из них, пробегаю взглядам по корешкам толстых фолиантов, расставленных на полках. Внутри шкафа царит идеальный порядок, не нарушаемый ни одним лишним предметом. Только книги и какой-то небольшой свиток пергамента на нижней полке, лежащий сверху на толстых томах.

Секунду я смотрю на него, а потом, забыв о присутствии Дамблдора, с силой тяну на себя ручку шкафа. Он не заперт. Петли негромко, но отчетливо скрипят, свидетельствуя о моем вторжении, но я не слышу их протеста. Не вижу удивленного взгляда директора.

Я смотрю на пергамент в своих руках. Это карта Мародеров.

На несколько секунд время, кажется, останавливается. Я гляжу на тонкие линии, переплетающиеся и разбегающиеся по карте в разные стороны. По вязи переходов и галерей движутся многочисленные фигурки учеников и преподавателей… Карта не «выключена», она такая же, как была в тот момент, когда я выронил ее где-то во время очередной ночной прогулки.

Я слышу, как стучит в ушах кровь, и машинально бросаю взгляд в нижний левый угол пергамента. Подземелья. Класс Зельеварения. И Снейп — он там, сидит за своим письменным столом, вероятно — фигурка неподвижна.

Я прикусываю губу. У Снейпа не было карты. Но как же тогда… Как?

— Гарри, — я вздрагиваю и поднимаю голову, глядя на приблизившегося Дамблдора. Только тут до меня доходит, что я забрался в его шкаф.

— Извините, — говорю я быстро. У меня вертится на языке сотня вопросов, но я не намерен дать вырваться ни одному из них. Я хочу сейчас только уйти отсюда. Я хочу остаться в одиночестве, где меня не будут рассматривать эти водянисто-голубые глаза.

Я должен подумать.

— Ничего страшного, — могу поклясться, что Дамблдор удивлен, но на его лице выражение привычного доброжелательства, — я знаю, Гарри, что карта принадлежала раньше твоему отцу и его друзьям. И знаю, что долгое время она пробыла у тебя. Надо полагать, ты не ожидал найти ее здесь. Гарри, мне очень жаль, но я не верну тебе эту игрушку. Оба мы знаем, как много вреда она может причинить, если попадет случайно не в те руки.

Я машинально киваю, соглашаясь с каждым словом, и слегка хмыкаю над последним утверждением. Последние несколько месяцев я был просто уверен, что она и попала «не в те руки». Я ничего не понимаю.

И меня бесит мое неведение.

— Сэр, — прерываю я директора, — а давно у вас… эта вещь?

— С того момента, как ее принесла мне профессор МакГонагалл. Она подобрала ее однажды вечером возле статуи Одноглазой ведьмы. Дело было после отбоя; на дворе стояла осень, — отвечает он, внимательно глядя на меня. Сейчас, кажется, будут вопросы.

Я торопливо прижимаю пальцы к вискам и делаю вид, что у меня разболелась голова. После того, как выяснилось, что она может служить проводником для мыслей Волдеморта, мои мигрени стали явлением, которое никого не удивляет и вызывает некоторое сочувствие. Хотя когда голова разламывалась раньше, Симус не раз интересовался: «Чему в голове болеть? Там же кость!»

К счастью, Дамблдор верит мне. Он прикладывает ладонь к моему лбу, и я внутренне замираю, думая, может ли он догадаться, что я притворяюсь. Но он лишь вздыхает и негромко произносит:

— Что ж, Гарри, я думаю, на сегодня наш с тобой диалог закончен. Я хочу, чтобы ты успел немного прогуляться перед очередной отработкой у профессора Снейпа. — Конечно, это же Дамблдор, а от него ничто не способно укрыться. — Если ты, конечно, не хочешь еще чаю…

Я мотаю головой, сохраняя на лице несчастное выражение.

— Я думаю, тебе стоит дойти до мадам Помфри, — завершает директор нашу беседу, — она даст тебе какое-нибудь обезболивающее.

— Хорошо, сэр, — отвечаю я, направляясь к двери. Я стараюсь не торопиться, чтобы Дамблдор не подумал, что я убегаю, и все же иду достаточно быстро. Уже когда я закрываю за собой дверь, он окликает меня.

— Гарри, — я останавливаюсь и делаю шаг назад в комнату, не убирая ладони с дверной ручки, — какие у вас отношения с профессором Снейпом?

— Он ужасен, — ляпаю я первое, что приходит в голову. Что же, вышло искренне. Даже пожалуй чересчур. Дамблдор вздыхает, но потом слегка улыбается и желает мне доброго вечера.

Оказавшись, наконец, в общем коридоре, я с облегчением вздыхаю и смотрю на наручные часы. Двадцать пять минут восьмого. Через полчаса мне нужно быть в подземельях, а я совершенно не представляю себе, как мне удастся второй раз за вечер сохранить на лице невозмутимое выражение.

Еще не хватало, чтобы Снейп заподозрил, что мне не дает покоя его особа.

Естественно, к мадам Помфри я не иду. А те двадцать минут, в течение которых наматываю круги по галереям Хогвартса, ничуть не помогают успокоить мысли. Поэтому когда я спускаюсь по лестнице, ведущей к классу Зельеварения, мне остается только просить Мерлина помочь мне не ляпнуть какую-нибудь глупость.

Я в сердцах пинаю носком ботинка каменную стену и на мгновение морщусь от боли в пальцах. Нужно было с самого начала догадаться, у кого карта. Я не тешил себя особыми иллюзиями по поводу того, что найду ее в кабинете Снейпа, а если бы и нашел, совершенно неизвестно, как вынес бы ее оттуда. Но мне все равно казалось, что она там. Иначе откуда ему было в тот день знать мое местоположение, да еще назвать его Гермионе и Рону?

Карта у директора. Вот уж кто может хладнокровно наблюдать за всеми моими перемещениями. Иногда моя вседозволенность пугает меня самого. Я просто уверен, что Дамблдор в курсе моих ночных прогулок, прекратившихся, собственно, неделю назад… после назначения Снейпом взыскания. У меня больше не остается на них сил. А может быть, я просто в достаточной степени устаю для того, чтобы спокойно заснуть и проспать всю ночь без внезапных пробуждений.

«Спокойно заснуть после того, как вкалывал у Снейпа», — язвительно добавляет мой внутренний голос, и я прошу его помолчать. Мне не до того, чтобы копаться в себе. Я и так озадачен.

И у меня осталось не слишком много времени, чтобы разобраться. Из одиннадцати шкафов, которые он поручил мне привести в божеский вид, один принадлежит лично Снейпу, а потому не в счет, и семь мне уже удалось расчистить. Причем беспорядок на полках уменьшается от шкафа к шкафу, по мере того, как я удаляюсь от его стола. Я могу управиться с оставшимися за пару вечеров, один из которых сегодня. Снейп давал мне десять дней, я, наверное, превзошел его ожидания, ведь сегодня только шестой вечер.

Я могу не успеть.

Я вхожу в его кабинет, постучав, но не дожидаясь угрюмого «да», каким он обычно откликается на то, что его беспокоят. Я смотрю на зельевара, сидящего за своим столом и торопливо черкающим что-то на постоянно норовящем скрутиться листе пергамента. Перо в его руке кажется почти неподвижным, но я успел привыкнуть к его почерку и знаю, что это кажущаяся неторопливость. Он стремительно пишет, и на мгновение мне ужасно хочется узнать, что. Поскольку это явно не чье-нибудь эссе, подвернувшееся под горячую руку.

Это письмо.

— Приступайте, — бросает он, не глядя на меня и не удостаивая приветствием. Еще бы, я точен, как часы — к чему оборачиваться, если знаешь посетителя, думаю я, проходя вглубь класса.

Когда эта мысль проносится в голове, я чувствую в ней что-то необычное и прокручиваю еще раз. Так и есть. Я подумал о Снейпе с усмешкой, а не с обычной злостью. Н-да.

Весна, наверное.

Он продолжает писать, пока я открываю очередной шкаф. Заклинание и движения палочкой уже кажутся мне будничными, я не напрягаюсь при их выполнении. Когда тяжелые дверцы с хрустальными стеклами раскрываются навстречу, мне кажется, я замечаю стремительный взгляд исподлобья, брошенный в мою сторону. Я оборачиваюсь всем телом, желая убедиться в своей правоте, но как обычно ошибаюсь. Снейп даже не шевельнулся, а голова его склонена слишком низко, чтобы он мог рассматривать меня, не меняя положения.

Я всегда заблуждаюсь, предполагая его поступки.

Это соображение заставляет меня с досадой прочистить горло, и я торопливо выхожу из поля его зрения. Как бы то ни было, находиться за деревянной частью створки шкафа, где не только он, а и я лишен возможности обзора, гораздо легче.

Хорошо, что шкафы большие — масштабы комнат и высота потолков позволяют делать их почти в два раза выше и глубже. Я задумчиво провожу пальцем по прозрачному стеклу. Когда-то мне казалось, что достаточно будет задеть такую льдистую хрупкость локтем, и не восстановишь никакими заклинаниями. Теперь я знаю, что в горный хрусталь, магически вплавленный в дерево, можно стрелять, и на нем не останется даже царапины. Прозрачное как вода стекло отражает мое лицо, и я отворачиваюсь, понимая направление своего взгляда сквозь него. Любопытство сгубило не одну кошку. Как-то не хочется разделить их участь.

Проходит полчаса. Я уже влез на очередную скамью — кажется, это место Паркинсон — и разобрался с тремя полками. Удачно, что шкафы располагаются вдоль слизеринской половины класса. Я и эту скамейку чистить не стану.

Почему-то сегодня мне совершенно не хочется торопиться. Может быть, потому что я тяну время отработки, хотя ни за что не сознаюсь в этом. А скорее всего, потому что меня стесняет присутствие Снейпа. С какой стати мне показалось, что без него в классе слишком пусто? То, что он здесь, сердит меня и делает неуклюжим. Особенно с учетом того, что я не знаю, как он узнал о…

Хватит, одергиваю я себя в который раз. Все равно до правды не добраться. Да и узнаешь — какая в сущности разница? Что мне в том, откуда Снейп знал о башне Астрономии? Что от этого изменится?

Тогда можно подумать о возвращенных баллах.

Я готов рычать от того, каким сумбуром сменились мои еще несколько часов назад более-менее спокойные мысли.

Днем меня беспокоило отсутствие Снейпа. Теперь раздражает его присутствие. Мне хочется себя побить.

— Поттер.

Я вздрагиваю и чуть не грохаюсь со скамьи на пол, когда этот голос раздается за спиной. Опять он приблизился совершенно бесшумно. Не хватало еще сверзиться Снейпу на голову — в пыльной-то мантии. «Или на руки, — мстительно прибавляет голосок в моей голове, — посмотрим, будет он тебя ловить или не захочет пачкать одежду?» Я приказываю себе заткнуться. С тем, какой я придурок, я разберусь позже.

Я спрыгиваю со скамьи и устремляю на Снейпа как можно более смелый взгляд:

— Да, сэр?

Он необычно выглядит сегодня. Я, конечно, привык, что он всегда сосредоточен, однако сегодня его собранность явно на порядок выше. Я почти чувствую, как от него исходят волны внутреннего напряжения. На изжелта-бледных щеках проступили желваки, а пальцы с силой сжимают запечатанный сургучом пергамент.

— Вы проработаете сегодня до половины одиннадцатого, — говорит он, глядя куда-то в шкаф позади меня, — завтра придете в то же время, что обычно, и начнете работу независимо от того, буду я здесь или нет. Дверь будет настроена на ваш визит, поэтому не пытайтесь опаздывать. Также как и уйти раньше — не забывайте о Следящих чарах. Я узнаю, если вы попытаетесь схалтурить. Вам ясно?

Я киваю, не в силах отвести взгляд от линии, залегшей между его бровями. Снова поручение Ордена, мелькает в голове короткая мысль. А я сижу здесь и не имею возможности принести хоть какую-то реальную пользу, кроме как разгребать мусор нескольких поколений школьников. Я — человек, которому на этой войне самое место!

— Поттер! — его голос выдергивает меня из раздумья, и я вздрагиваю, — вам нечем заняться?

До меня доходит, что я снова рассматриваю него, и я краснею. Снейп замечает это и не оставляет без внимания:

— Что такого в моем лице, что вы уставились, как на вывеску?

Я подавляю совершенно неуместную улыбку. Никогда раньше не слышал от Снейпа ничего, что хоть отдаленно показалось бы забавным. Наверное, виноват насыщенный эмоциями разговор с директором и то, что Снейп собирается на какое-то рискованное задание. Я не знаю, с чего делаю такой вывод, но точно знаю, что он верен.

И неожиданно снова чувствую в руке пергамент карты Мародеров.

Я ничего не знаю об этом человеке — понимал я это когда-нибудь настолько хорошо, как сейчас? Я презирал его, ненавидел, я до хрипоты орал на него в кошмарных снах, порывался проклясть за то, что он сдернул с пьедестала мои представления об отце и Сириусе, я божился, что убью его как предателя. Грязный ублюдок с сальными волосами и недоброй ухмылкой. Мой личный враг, мой мучитель.

Я никогда не понимал его, но почему именно сейчас вдруг пришло ко мне это осознание, ненужное и уж точно бесполезное?

Я встряхиваю головой и выдаю на одном дыхании:

— А долго вас не будет… сэр?

Снейп смотрит на меня с некоторым удивлением, затем вздергивает бровь:

— Собираетесь скучать? Не ваше дело, Поттер.

— И все-таки? — меня самого поражает моя храбрость. Надеюсь, он не убьет меня за нее.

— Завтра вечером я приду, чтобы проверить вашу работу, — с чуть заметным усилием произносит он, — и я попросил бы вас не болтать о том, что вы предполагаете по поводу моего отсутствия. — Я удивлен, и он уточняет: — У вас на лице написано. Не стоит озвучивать ваши соображения вслух, — добавляет Снейп, видя, что я уже открыл рот, и внезапно его указательный палец на мгновение прижимается к моим губам в извечном жесте, требующем молчания.

Я киваю, и он убирает руку. Мы на территории Слизерина, где у стен есть уши.

Снейп коротко кивает в ответ, затем указывает на часы, намекая, что мне пора вернуться к работе. Я со вздохом переступаю с ноги на ногу и наблюдаю, как он идет к двери. Несомненно, он не станет со мной прощаться.

Не знаю, какой бес в меня вселился, что я иду за ним — иду быстро, но все равно не успеваю, поэтому мне приходится окликнуть его:

— Профессор!

Снейп останавливается в дверном проеме — почти как я сегодня в кабинете Дамблдора. Ему или некогда, или не терпится уйти, но он оборачивается, раздувая ноздри в явном раздражении.

— Удачи, — одними губами произношу я, мучительно стараясь не покраснеть. Не могу поверить, что делаю это — вместо того, чтобы пожелать поскорее сдохнуть.

Снейп несколько секунд сверлит меня взглядом, и дверь за ним закрывается.

Я иду назад к раскрытому настежь шкафу, предоставляя своей совести и внутреннему голосу доказать мне, что я идиот. Теперь это уже можно сделать, и я занимаюсь уборкой, слушая своих внутренних демонов. Но у них, к сожалению, нет ответов на мои вопросы.

Когда я ухожу, я чувствую потрескивание магии за своей спиной и невольно прикидываю, что завтра эти двери отомкнутся только для меня. Потом быстро поднимаюсь наверх.

* * *

…Я просыпаюсь, словно от оклика, и некоторое время лежу в темноте. Я давно так не просыпался и уже успел забыть полумрак, царящий за задернутым пологом даже светлой весенней ночью. Не понимая, что же меня все-таки разбудило, я приподнимаюсь на локте, прислушиваясь.

В голове успевает мелькнуть мысль о том, что я отвык от ночного бодрствования — я больше не слушаю нашу спальню, и когда это успело забыться? — и тут явственно различаю негромкий стон. Я чувствую, как на лице появляется слабая ухмылка. Помяни черта… Кто-то опять не наложил заклинания на полог.

Нет, не кто-то. Я точно знаю, кому принадлежит голос. Это Симус.

Я осторожно откидываюсь обратно на подушку и весь обращаюсь в слух, проклиная себя за безволие. Я могу предсказать, когда он не сможет сдерживать голос и начнет кусать край одеяла, сопровождая последние движения руки глухим рычанием. Моих ноздрей касается призрак его запаха — мускус и смегма — который я так любил нарочно оставлять на пальцах, чтобы украдкой подносить днем к носу ладонь, вспоминая ночную близость. Даже если это не было подлинной близостью.

Последняя мысль оказывает на меня действие пригоршни воды, брошенной в пылающее лицо. Я внезапно думаю, не нарочно ли он забыл наложить заклятье тишины, в расчете на то, что я проснусь. Кому как не Симусу знать о моих проблемах со сном еще пару месяцев назад.

Он может провоцировать меня.

Но даже если так, провокация не удалась. Я с удивлением ощущаю, как успокаивается сердцебиение, а ладони, стиснутые в кулаки, чтобы не залезть под одеяло, медленно расслабляются. Да, я заведен звуками чужого возбуждения. Но с собственным, как выяснилось, вполне могу справиться, не прибегая к помощи рук. Просто потому, что мне больше не интересен Симус.

Я поворачиваюсь на бок, не вслушиваясь больше в сбитое дыхание на соседней кровати, и медленно погружаюсь обратно в дрему. Уже на грани сна и яви внутренний голос осведомляется, нет ли еще каких-нибудь причин, улучшивших мое самообладание. Но я не успеваю ему ответить и засыпаю.