Фанфик Everything I am

Глава 22. Выхода нет.

Воскресенье начинается с проливного дождя, который буквально обрушивается на Хогвартс. Стена воды заслоняет Запретный лес, и студенты с неудовольствием коротают время в гостиных. Или в библиотеке, Гермиону оттуда сейчас, например, палкой не выгонишь. Я лежу на кровати, читаю «Применение интегрированных лечебных чар при лечении повреждений, нанесенных магическим путем», жую яблоко и пытаюсь не обращать внимания на отвлекающие мысли.

Которые как заведенные крутятся вокруг стычки с Малфоем. Я смотрю на страницу, а вижу перед собой его усмешку и прозрачные глаза, которые что-то высматривают в моем лице. Странно все же — даже если Малфою отвратительна мысль, что я находился в одном помещении с его деканом, зачем он продемонстрировал это открыто, на виду у всех? Что-то не вяжется. Не ревность же это в самом деле. Хотя он и взвился от моего предположения.

Ага, Гарри, давай предположим, что Малфой тоже гей. И вас будет уже трое. И мы дружно выйдем из сексуального подполья под предводительством Снейпа.

Я громко фыркаю, прикрыв глаза ладонью, и Невилл, по-турецки сидящий на кровати, поднимает голову:

— Ты чего?

— Да так, — я трясу головой и возвращаюсь к учебнику. А то, что Снейп гей, у меня, стало быть, сомнений уже не вызывает, так, что ли. Да какая разница. Меня сейчас Малфой волнует больше. Все-таки хорошо, когда перед неприятностями успеваешь подстраховаться или морально подготовиться. А неприятности хорек мне обеспечить точно попробует. Уже попытался. Почему?

А если его слова о том, что ему «все известно», не блеф? Тогда стоит ожидать, что он растреплет на всю школу. Внутри что-то противно вздрагивает. Мерлин, что будет…

«Стыдиться своей инакости, Поттер — трусость и ничего больше». Я совсем недавно это слышал.

Я дорого бы дал, чтобы узнать, с каких пор все линии ведут к Снейпу. Пожалуй, столь же дорого, как за информацию о том, почему у меня встает, когда произношу про себя его фамилию. Хорошо, что при нем у меня все застывает внутри, и я не могу себя выдать.

Допустим, Малфой знает, что я отличаюсь от остальных. И опасается, что я совращу Главного Слизеринца? Нужен я Снейпу сто лет. И он мне тоже. Я могу представлять себе, как он меня трахает, но это же не значит, что я допустил бы подобное в действительности.

— Гарри! — в комнату заглядывает Джинни, и кажется, сразу становится светлее — настолько огненные у нее волосы. Дин заливается румянцем, роняет карты Таро, из которых последние полчаса пытался извлечь смысл составленной гадальной комбинации, и торопливо машет рукой, как будто она может его случайно не заметить. Они на секунду встречаются глазами, и Джинни слегка улыбается и наклоняет голову. Потом она вновь поворачивается ко мне и перестает улыбаться:

— Гарри, тебя просил зайти профессор Дамблдор.

Да, если вдуматься, день-то начинался неплохо. Ну и что, что дождь. Можно было наложить Impervius, в конце концов. Мне очень хочется попросить Джинни передать директору, что она не нашла меня. Но, во-первых, мы с ней находимся не в лучших отношениях после квиддичного матча, во-вторых, прятаться от Дамблдора бесполезно. Он все равно наверняка знает, что я в замке. Так что я благодарю Джинни за переданное приглашение, закрываю книгу и поднимаюсь с кровати, постаравшись сделать обреченный вздох как можно более тихим. К Дамблдору так к Дамблдору. Последнее время если я выхожу из спальни не на уроки, это означает непременное испытание для нервов.

Джинни ждет меня за дверью:

— Пароль «мятная пастила».

И прежде чем я успеваю удивиться, существует ли вообще такое лакомство и поблагодарить, она разворачивается и сбегает по лестнице вниз. Рыжие кудри прыгают по плечам. Она все еще сердится на меня.

Я пожимаю плечами и направляюсь к выходу.

Мне приходится долго ждать, пока лестница, не вовремя сменившая направление, вывернет на нужный курс. Потом я, не ускоряя шага, прохожу по центральной галерее и останавливаюсь перед горгульей, называя ей несуразицу, которая является паролем. Горгулья со скрипом уступает дорогу, и я без особой радости встаю на винтовую лестницу, поднимающую меня, почти как маггловский эскалатор, к кабинету директора.

* * *

— Профессор Дамблдор?

— Да, Гарри, — он поворачивается ко мне от окна, — входи, входи.

Я прохожу вглубь комнаты, киваю Фоуксу, расправляющему крылья в приветствии, и сажусь на краешек глубокого кресла. Мне все равно будет предложено сесть, поэтому не думаю, что мое поведение выглядит как дерзость. Дамблдор шествует к столу и устраивается напротив меня, положив локти на столешницу. Взгляд глаз над очками-половинками кажется усталым, без привычного блеска. Я смотрю на сеть морщин, покрывающую его лицо, и с тревогой думаю о том, что Дамблдор стар. Наверное, он порядком устал держать на своих плечах груз ответственности: перед магическим миром, перед Министерством. Да, скорее всего, и передо мной тоже.

Мы молчим, и мне делается не по себе. Вряд ли Дамблдор вызвал бы меня к себе из-за пустяков, вроде стычки с Малфоем. Что-то случилось. Что?

— Профессор Дамблдор, что произошло? — мой голос звучит встревоженно, но я с удивлением замечаю, что раньше нервничал больше. Видимо, я устал бояться. За стенами школы ждет Волдеморт, в школе вот-вот поползут слухи о том, что я гей. Не знаю, что хуже, но все равно надоело.

— Гарри, как продвигаются твои занятия окклюменцией с профессором Снейпом?

О Боже, и тут Снейп. Я с трудом подавляю желание хмыкнуть. Положительно, все как сговорились напоминать о нем. Гермиона, теперь Дамблдор…

— Нормально.

— Нормально, — он кивает, приглашая меня развить свою мысль, и я продолжаю:

— Мне уже несколько раз удалось отразить заклинание Legilimens, сэр, и про… профессор Снейп сказал, что на меня все же стоит тратить время.

Дамблдор делает вид, что не заметил моей заминки и слегка улыбается:

— Да, из уст профессора Снейпа такие слова — настоящая похвала.

— В самом деле? — вопрос вырывается раньше, чем я успеваю подумать.

— В самом деле, — Дамблдор старательно протирает полой мантии очки, — он опытный легилиментор и требовательный преподаватель, и никогда не высказывает одобрения без оснований.

Оказывается, это стоило расценивать как одобрение, а не как оскорбление. Но я поспешно заталкиваю эту мысль в самый дальний чулан памяти, потому что Дамблдор произносит:

— А ты не хотел бы заниматься окклюменцией у меня, Гарри?

Я чувствую, как немеют губы. Странно, чего я так испугался? Того, что не спущусь больше в шесть вечера в его кабинет?

— Нет, сэр, спасибо, — отвечаю я спокойно.

Кажется, Дамблдор удивлен. Он внимательно разглядывает меня, а потом уточняет:

— Почему?

Потому что когда это было необходимо, вы мне не предложили, и я вынужден был обратиться к нему за помощью, хочется ответить мне. И он не отказал, как ему ни хотелось. Потому что от занятий с ним у меня всегда остается странный осадок, я не уверен, горький он или нет. И пока не разберусь, буду прислушиваться к себе на занятиях, которые пусть и смахивают на пытку, но по добровольному желанию.

— Я привык заниматься с профессором Снейпом, сэр, — отвечаю я, опустив глаза, чтобы не выдать директору своей внезапной неприязни.

— Что ж, возможно, ты прав, мой мальчик, — отвечает Дамблдор, и внезапно я ощущаю в своем сознании его присутствие. Он что — пробует пройти ко мне в голову? Без заклинания, без предупреждения?

Гнев побуждает меня вскочить на ноги и заорать, но я остаюсь сидеть на том же месте и только молниеносно ставлю Зеркало, даже не произнося про себя заклинания, просто представляя тонкую непробиваемую пленку на пути дамблдоровского взгляда. Седые брови над внимательными голубыми глазами ползут вверх, выдавая удивление, пока я, стиснув зубы, выдерживаю его ментальную атаку. Он давит все плотнее, я ощущаю, как трепещет поверхность заклинания, угрожая не то прорваться, не то опрокинуться. Директор не прощупывает Зеркало на слабину, он просто давит всем весом своей магии. И мне неожиданно приходит в голову, что Снейп относится ко мне куда безжалостнее. Его Legilimens остёр, как рапира, и пробивает мою защиту гораздо легче. Значит ли это, что я в самом деле делаю успехи, что Снейп ведет меня по более сложному и трудоемкому пути овладения навыками?..

— Браво, Гарри, — Дамблдор откидывается в кресле, аплодируя мне, на его лице сияет искренняя улыбка. Давление исчезает. Ничего себе проверка на вшивость.

— Сэр, без предупреждения… — обвинительные нотки в моем тоне заставляют его перестать смеяться.

— Без предупреждения, Гарри, — отвечает он серьезно, — не думаю, что твой противник захочет предупредить тебя. Если не ошибаюсь, Том не отличается избытком вежливости. К сожалению.

Уж это точно.

— Поэтому я счел своим долгом убедиться, что вы с профессором Снейпом действительно достигли положительных результатов, как он докладывал мне вчера вечером.

Вчера вечером? Но позвольте… Вчера он был так зол на меня при упоминании о думоотводе! Выходит, после моего ухода он отправился к Дамблдору и сообщил о том, что доволен моими успехами? Я ничего не понимаю, впрочем, как всегда, когда дело касается этого человека.

— И… вы убедились, сэр?

— Я убедился, — он усмехается, — что профессор Снейп не зря тратит на тебя свои личные часы.

Естественно, не зря. От индивидуальных занятий со Снейпом можно либо умереть, либо преуспеть. Третьего не дано. Странно, что я не понимал этого на пятом курсе. Но я тогда много чего не понимал. И уж точно никогда так о Снейпе не думал.

— Гарри, — вздыхает тем временем Дамблдор, — ты должен меня простить. Я знал, что ты почувствуешь мое присутствие в твоем рассудке, необходимо было лишь убедиться в том, что ты в силах противиться вторжению. Предупреди я тебя, исчез бы эффект неожиданности.

Я киваю в знак того, что понял, но директор продолжает:

— Я более чем доволен увиденным. Профессор Снейп утверждал, что пока ты можешь защищаться только в крайних обстоятельствах, однако я думаю, он слегка заблуждается. Ты в силах противостоять и в спокойной обстановке. А сказать честно, очень малому количеству людей удавалось справиться, если легилиментором был я.

Чудесно. Значит, я устоял перед Дамблдором, практически устоял перед Волдемортом и никак не могу научиться этому при Снейпе.

— Это очень и очень важно, Гарри. Хорошо, что профессор Снейп согласился вновь тренировать тебя. Я, к сожалению, не мог этим заниматься: слишком многое требовало моего догляда и присутствия. Разумеется, я предлагал Северусу заниматься с тобой еще в начале года, однако он был категорически против, даже положил мне на стол прошение об отставке. Я очень дорожу твоей безопасностью, Гарри, но я не мог оставить школу без Мастера Зелий. К тому же Волдеморту не удается прорваться сквозь защитные барьеры магии замка, не так ли? Несчастный случай, который произошел с тобой в апреле, был в хижине Хагрида. После этого я приказал обнести охранными заклинаниями всю территорию Хогвартса. Они настроены на твою и только на твою магию и многократно усиливают действие обычных охранных чар. Ты слушаешь меня?

— Да, профессор Дамблдор.

Я вас внимательно слушаю. Волдеморту чихать на ваши меры безопасности. И Снейп знает об этом, потому и установил между нами ментальную связь.

По осени он готов был поставить под удар свою карьеру и ваше доброе отношение, лишь бы не видеть меня. А в мае согласился учить окклюменции. По моей личной просьбе.

И еще он ни слова не сказал вам, директор, о том, как спас меня два дня назад. И о том, что Волдеморт может пройти в мою голову, невзирая ни на какие охранные заклинания. Только я сам могу ему воспрепятствовать. Снейп вам вообще хоть что-то, не относящееся к окклюменции, говорил обо мне?

— … озабочены. Маггловское правительство выпустило ноту протеста, и боюсь, мы не сможем ее игнорировать. Поджог Национальной библиотеки должен был стать последней каплей, однако это было лишь началом. Я буду признателен, Гарри, если все, что я скажу, останется между нами. Я не сомневаюсь в тебе, просто не хотелось бы, чтобы среди студентов…

— Началась паника, — заканчиваю я ровно.

Он бросает на меня быстрый взгляд:

— Да, именно так. Imperio, известное как заклятие Подвластия, снова стало одним из часто применяющихся Непростительных. Время затишья после первой войны кончилось, оно используется не только в нашем мире, но и за его пределами. Магглы, подвергшиеся ему, сеют в обществе смуту и беспорядки. Террористические акты, ритуальные самосожжения, финансовые катастрофы, экологический кризис… Угроза войны блекнет в сравнении с хаосом, в который погружен мир. Мир, от которого мы не можем просто отвернуться, уйдя в зачарованные от маггловского вторжения земли и свои поместья. Локальные войны тлеют то тут то там, на Балканах никак не желает стихать политическое и военное противостояние… Впрочем, тебе, наверное, скучно все это? Мне приходится быть в курсе творящегося за пределами Хогвартса, и я считаю, что ты должен знать правду. Именно ты, потому что тебе следует быть готовым к сложному лету, Гарри. Однако если ты хочешь…

— Нет-нет, вы совершенно правы, сэр, — тихо говорю я, разглядывая свои ботинки, — осведомленность предпочтительнее.

Дамблдор грустно смотрит на меня, наверное, пытаясь представить себя в шестнадцать лет на моем месте. Не пытайтесь, директор. На вас не висела тяжесть еще не совершенного, но предопределенного убийства. Вам не предстояло умереть или жить под грузом воспоминаний всю оставшуюся жизнь.

— Таким образом, нам вскоре придется бросить Волдеморту открытый вызов, пока он не вверг всю планету в пучину несчастий, — завершает Дамблдор свой монолог. — Тому нравится разрушать.

Я фыркаю. Естественно, ему нравится. Для него в этом немалая часть смысла жизни, полагаю.

— И когда это произойдет?

— Что именно? — Дамблдор жует губами, глядя в какую-то одному ему видимую точку. Не время искать, где была допущена ошибка!

— Когда мы вступим в войну, которую он нам навязывает? — уточняю я, поднимая голову. Наверное, у меня сейчас неприятный взгляд. Сколько можно делать из меня ребенка! Рассказать о том, что происходит, допустимо, а остальное тайна? Хватит с меня тайн.

— Когда ты окончишь Хогвартс.

Слова действуют, как ведро ледяной воды, опрокинутое на горящую голову. Через год? Я неверяще смотрю на Дамблдора и машинально озвучиваю вопрос вслух. Он кивает:

— Я понимаю, что это тяжело принять, Гарри. Но ты должен морально подготовиться к тому, что, возможно, нам понадобится твоя помощь.

— Но ведь это же…ведь будет же слишком поздно! — я трясу головой и почти кричу, — за это время у нас не останется ничего, что стоило бы спасать! — «Ни красоты… ни гармонии», раздается в ушах всхлип Гермионы.

Дамблдор долго не отвечает, затем встает из-за стола и подходит к клетке Фоукса, поглаживая через прутья его огненно-алые перья.

— Мы не можем рисковать, — отвечает он негромко, — у тебя пока слишком мало опыта.

Для боевых действий, повисают в воздухе несказанные слова. Вот он, правдивый ответ директора о том, удастся ли мне избежать финальной схватки. От понимания я испытываю внезапное спокойствие. Чему быть, того не миновать; неизбежность каменной плитой ложится на плечи, но я не позволяю себе сгорбиться. По крайней мере, магический мир точно перестанет муссировать мою жизнь. Я или погибну, или сменю после победы и имя, и внешность. Вот только не думаю, что ждать придется целый год. Я не Трелони, но предчувствия меня подводят редко.

— Что я должен делать, сэр? — спрашиваю я стоящего ко мне спиной пожилого мага.

Он глухо отвечает:

— Учиться. Как можно лучше. Как можно лучше, Гарри. И усердно заниматься с профессором Снейпом. Надеюсь, ваши отношения хоть немного наладились.

— Не наладились, — отвечаю я так же невыразительно, — но это неважно. Я буду заниматься, сэр. Буду все свободное время.

Мы долго молчим, потом он предлагает мне чаю, видимо, сочтя, что серьезная часть беседы окончена.

Я не отказываюсь, долго дую на парящую чашку, прикусывая дольки дынного мармелада. Раньше мне казалась забавной манера Дамблдора по любому поводу пить чай. Сейчас я думаю, что он едва ли вообще ощущает его вкус. Чаепитие заполняет молчание, помогает сформулировать в голове наболевшие вопросы и обсудить их с собеседником, по возможности отрешившись от эмоций. Сосредоточившись на перемещении чаинок по донцам маленьких фарфоровых чашек.

Но чувство безысходности никуда не делось, поэтому когда Дамблдор желает мне приятного вечера, я не нахожу сил улыбнуться в ответ. И косые лучи закатного солнца, пробившегося сквозь грозовые тучи, не рассеивают темноты, которая поселилась внутри после разговора с Дамблдором.

Мне уже было так тяжело, когда я выходил от него: в вечер разоблачения нашего Отряда, когда он исчез и Амбридж праздновала победу. Только сейчас, кажется, еще хуже.

* * *

Я возвращаюсь в гриффиндорскую гостиную и пытаюсь пройти в спальню, не тратя времени на разговоры. Мне как никогда кажутся пустыми наша болтовня, игры, ссоры, даже подготовка к экзаменам. Второй раз меня посещает чувство, что стены Хогвартса далеко не так надежны, как мы привыкли думать. Галереи и переходы, башни и подземелья, гостиные и кабинеты преподавателей — опутанные антиаппарационными заклятьями, опознающими и охраняющими чарами… Они не спасут нас, вздумай мы отсидеться. Если Зло решит войти, оно, конечно, потратит какое-то время на осаду, но потом Хогвартс падет, как маггловская средневековая крепость. Если только мы не выйдем навстречу противнику и не примем боя на открытой местности, а не под этими сводчатыми арками. На какой-то момент мне мучительно хочется это сделать. Выбежать за пределы защитных заклинаний и заорать в майское небо, срывая голос: «Выйди! Выйди, прими вызов!»

Я прижимаю ладони к ушам, зажмуриваю глаза и замедляю шаг. А если он и правда выйдет? И убьет меня, не Авадой, так вторжением в разум, с которым мне не справиться в одиночку? Война кончится, не начавшись, может быть, даже без шанса на реванш. Сегодня мне удалось остановить Дамблдора, но это было, по всей вероятности, счастливое совпадение, или директор просто не использовал всей своей силы.

— Гарри! — кто-то осторожно кладет мне руку на плечо, потом отнимает ладони от ушей. Я поднимаю голову. Гермиона стоит рядом и смотрит на меня с печальным пониманием. Наверное, Джинни сказала, где я был, и она догадалась, что речь шла не о погоде. Я смотрю ей в глаза, но не могу ни улыбнуться, ни ответить. Не потому, что сжалось горло. Дышу я спокойно. Мне просто нечего сказать. Мир сузился до размеров моего шрама, и жизнь мира будет зависеть от того, как я справлюсь с тем, кто поставил мне эту отметину. Я смотрю на Гермиону, на приблизившегося Рона — они загораживают меня от остальных, на лицах неподдельная тревога. Смотрю и молчу. И первым опускаю взгляд.

— Гарри, дружище, — веснушчатая лапа Рона откидывает волосы с моего лица, но я упрямо встряхиваю головой, возвращая челку на место. Не хочу, чтобы он смотрел на мой лоб. Пряди падают на глаза, я машинально отдуваю их с ресниц.

— Гарри, что с тобой? Мы можем что-нибудь сделать?

Избавьте меня от того, что я знаю. Избавьте меня от того, что я Гарри Поттер.

Еще осенью я всегда распознавал дурное настроение и не позволял себе бесполезных мыслей. Метла, уроки, что угодно, я гнал меланхолию прочь всеми способами. Что-то изменилось, теперь чаще всего мне это не удается. Зато я приобрел способность на равных рассуждать о политике. Я не задумываясь махнулся бы обратно.

— Гарри, Рон, ш-ш… — Гермиона все еще смотрит на меня, — пойдемте в спальню.

— К нам?

— Нет, Рон, к нам. Если, конечно, тебя лестница впустит.

При воспоминании о том, как ступени лестницы в девичью спальню превращаются в каменный скат под ногами любого мальчишки я улыбаюсь. Рон задумчиво чешет в затылке, потом кивает, и мы поднимаемся наверх.

В спальне я молча прохожу к своей кровати и падаю на нее, заворачиваясь в покрывало. Мне не холодно. Мне просто зябко.

Гермиона садится на край и проводит кончиками пальцев по моей щеке. Я смотрю на нее, иногда моргая, и молчу. Слава Богу, она не требует, чтобы я разговаривал. Она говорит сама и кажется сейчас очень взрослой.

— У тебя морщинки около губ, Гарри, — сообщает она полушепотом, прослеживая линии от крыльев носа, — по-моему, ни у кого еще их нет. Когда все закончится, мы тебя сводим к потрясающему косметологу, у меня есть знакомый. Я и не подозревала, что магия творит такие чудеса с лечебной косметикой. Моя мама лет на десять помолодела. Когда все закончится, мы тебя туда запишем…

— Что закончится, — хрипло спрашиваю я, не отводя глаз.

— Война, — отвечает она тихо, — я же сказала тебе, что я поняла. Когда все будет в прошлом.

— Ты будто мантру читаешь, — я хочу усмехнуться, но губы слегка кривятся, и я закрываю глаза, — хочешь сама в это поверить?

— Хочу. Очень хочу.

Я поднимаю ресницы и смотрю на закат в окне спальни.

— Что ж, может быть, это и случится… когда-нибудь.

— Гарри, — немного удивленно замечает Гермиона, — у тебя же всегда были зеленые глаза!

— Да, а что? — я перевожу на нее взгляд и промаргиваюсь, прогоняя плывущие яркие пятна.

— А сейчас они почти серые. И зрачки в полрадужки.

Я просто устал, у меня бывает такое, когда нет сил. Зато когда хорошее настроение, они цвета зеленого яблока, только это было так давно, что я не помню, как это выглядит. Я уже собираюсь ответить, но произношу совсем другое:

— У меня бывает, что они меняют цвет в зависимости от времени суток. Ничего особенного.

Гермиона прикусывает изнутри щеку и проводит пальцами по линии бровей, прослеживая каждую из них от переносицы. Успокаивающее движение.

— Ты не хочешь рассказать нам, о чем говорил с директором? — это Рон.

— Нет, — сон как рукой снимает.

— Может, хоть о том, к каким вы пришли выводам?

— Я должен заниматься, заниматься и еще раз заниматься, а так же прилежно тренироваться в окклюменции.

— И стоило ради этого время тратить, — бурчит мой друг, стаскивая мантию, — как будто тебе так не известно, что Снейп входит в обязательную программу.

— Рон, замолчи. — Спасибо, Гермиона.

— Да я что, я всегда молчу… Только Гарри вот сам не свой из-за всего этого.

— Из-за необходимости учиться или из-за того, что он берет уроки окклюменции? — ершисто начинает Гермиона. Я смеюсь. Ничего не могу с собой поделать.

— Что смешного? — дружно поворачиваются ко мне они оба. Я перестаю смеяться и только улыбаюсь, глядя на них. Ничего я им не скажу. Они мои лучшие друзья, и я не хочу, чтобы на них давила информация, которую мне приходится принимать как повседневные новости.

— Ничего. Просто… поверь мне, Рон, Снейп — это не самое худшее в жизни.

Он недоверчиво смотрит на меня:

— Гарри, тебе, конечно, виднее, но…

— Конечно, виднее, — пресекает Гермиона, — Гарри знает, что Снейп не раз ему помогал. Он сложный человек, но не чудовище.

Верно. Не чудовище. Но мысль Снейпе вызывает такую волну отвращения к себе, что я снова закрываю глаза.

То, что я не могу с собой справиться, вспоминая о нем.

То, что он говорит одно, а делает совершенно другое, и первое включает в себя издевки и иронию по моему поводу, а второе похвалу, высказанную Дамблдору, и выручку в сложных обстоятельствах.

То, как он проходит мимо по коридору, не замечая моего приветствия — и как протягивает плитку шоколада.

Всего этого слишком много, чтобы мне доставляло удовольствие вновь ломать голову. Я не хочу о нем думать, меня тошнит от этих мыслей. Хватит с меня Снейпа. Вчера был, завтра будет, ах да, завтра же еще Высшие Зелья…

Довольно.

Я перекатываюсь на спину и уставляюсь на перекладину, к которой крепится полог. Больше всего мне хочется сейчас остаться одному — и чтобы они никуда не уходили. Наверное, Гермиона понимает, потому что берет из сумки книгу и устраивается в ногах кровати Рона. Рон тоже погружается в чтение учебника. Мне вдруг кажется, что это не первый раз, когда они сидят здесь вот так.

А следом приходит идея предложить Гермионе мантию-невидимку, потому что мне она сейчас не слишком нужна, а ей могла бы пригодиться в случае, если не я один использую по ночам заклятье беззвучия. Выходить из спальни, накладывая на всех сонные чары, наверное, утомительно. Впрочем, может быть, это плод моей больной фантазии, и на самом деле между Роном и Гермионой нет ничего, кроме поцелуев. Но раньше она ни за что не пришла бы в нашу комнату, чтобы читать. А сейчас кажется, что она здесь частый гость.

Не мое дело, но мантию предложить все же стоит. Только аккуратно, подобрав слова… Тогда можно быть уверенным, что я с задачей не справлюсь. Нужных слов мне подобрать сроду не удавалось.

Я вздыхаю и сажусь. Тру руками лицо, приглаживаю волосы. Встаю, одернув рубашку, и беру со спинки стула мантию. Так или иначе, сейчас мне остро кажется, что третий лишний, даже если Гермиона пришла из-за меня. Надо и совесть иметь. Пойду погуляю.

* * *

Злость на себя и раздражение заставляют меня торопиться, и я умудряюсь врезаться в Почти Безголового Ника, чинно выплывавшего из-за очередного поворота. Неприятное ощущение, что прошел сквозь ледяной душ или снежный заряд заставляет меня обернуться:

— Ник, извини, я не хотел.

— Я догадываюсь, что ты не хотел, Гарри, — как ни странно, благодушно отзывается призрак, — едва ли ты в восторге от того, что весь покрылся мурашками.

— В самом деле? — я гляжу на свои руки и убеждаюсь, что Ник прав. Но я не чувствую холода, который мог бы так долго вызывать их. Странно. Не хватало только простыть — мне зябко с того момента, как я поставил на стол пустую чашку в кабинете директора.

Ник, по всей видимости, настроен на беседу, однако я не даю ей развиться:

— Ну, извини еще раз. Я тороплюсь, — бормочу я и поворачиваюсь, чтобы уйти. Вслед мне доносится приглушенное, но явственное бормотание:

— И так каждую весну. Как рассудок теряют. Слова сказать не с кем, даже этот юноша… Ах, с ним было так приятно поговорить… — на этом изысканная лесть обрывается, потому что я удаляюсь на достаточное расстояние.

«Этот юноша»… Ник видел меня в первый день моего поступления в Хогвартс. И до, и после меня он видел сотни детских лиц, постепенно взрослеющих, мужающих или расцветающих. Запомнил бы Ник из череды этих лиц мое, не будь я гриффиндорской суперзвездой?

Может быть, лучше было бы, если б не запомнил. Это означало бы, что я живу нормальной жизнью. Кажется, еще по зиме мне казалось, что я перестал выделяться из толпы. Я как всегда ошибся. И просвета впереди не предвидится. Дамблдор велел мне готовиться к сложному лету. Мне не хочется даже думать о том, что он подразумевал под «сложностью».

— Смотри, какой мальчик…

— Это же Гарри Поттер, ты что, не узнала?

— Не-а, шрама же не видно, а какая походка…

Две рэйвенкловки провожают меня взглядами, пока я сбегаю по последней лестнице и выхожу во двор. Шрама не видно — не понятно, кто я. У меня буквально на лбу написано, кто я такой. Я сердито начесываю челку вперед всеми пятью пальцами, закрывая свое тавро. Или клеймо. Бывает, я его просто ненавижу. Походка им моя понравилась… Несся как ураган по коридору, только мантия раздувалась парусом. На бег переходить в конце шестого курса уже вроде не полагается.

Хижина Хагрида уютно подмигивает оконцем, в котором отражаются закатные лучи. Тихо и тепло, не слышно ни птиц, ни кузнечиков. Природа завершает день, и колокол вот-вот будет сзывать студентов на ужин. Я думаю, что пропущу его сегодня. Нет ни сил, ни желания тащиться в Большой зал, запихивать в себя еду и поддерживать разговоры. У меня нет аппетита. Лучше уж погрызть несъедобных бисквитов Хагрида. По крайней мере, его компания всегда отличается легкостью и неназойливостью. Он не пытается сделать вид, что все прекрасно, хотя бы когда дело касается меня.

Можно порассуждать о детенышах единорогов, которых он принес из Запретного леса месяц назад. Мать-единорожиха умерла, разрешаясь от бремени, а самца Хагрид найти не сумел. Да и какой был смысл его искать, спасти малышей могло только вмешательство магии — они были чуть живы, когда лесничий громадными прыжками примчался в Хогвартс и чуть ли не на руках притащил Дамблдора к загону. Единорожики выжили, признали Хагрида своей семьей и оказались умнейшими животными, каких можно представить себе для дрессировки. Думаю, Хагриду было жаль одного: что это единороги, а не драконята.

Я не поднимаюсь на крыльцо, по опыту зная, что в доме Хагрида сейчас наверняка нет. Обхожу хижину и вижу его широкую спину. Хагрид перегнулся через плетень летнего вольера «для тех животинок, которые, ну, безобидные совершенно», и беседует со своими питомцами. Единороги, ставшие уже размером с нормальных жеребят, снимают губами соль с его ладони. Их золотые юношеские рожки время от времени сталкиваются, производя металлический звон.

— Хагрид, — окликаю я осторожно, и он распрямляется, оборачиваясь.

— Гарри! — на румяном лице расцветает широкая улыбка, и он осторожно трясет мою протянутую руку. Наверное, стисни он ее однажды по-настоящему, мадам Помфри пришлось бы восстанавливать мне пальцы.

— Ты ко мне?

— К тебе, если ты не очень занят.

Он удивленно смотрит на меня:

— Чтой-то тебе вдруг понадобилось церемонии разводить? Будто ты не знаешь, что я вам завсегда рад. А ты… это… один? Рон с Гермионой в замке, что ли? — он смотрит на меня с веселым сочувствием, и я не могу не рассмеяться в ответ:

— Оставил их, чтобы хоть где-то одни могли побыть. У нас в комнате до конца ужина никто не объявится, Дин с Симусом после обеда аппарировали к Дину, вернутся не раньше ночи, а Невилл наверняка в библиотеке.

— Как это аппарировали? — переспрашивает Хагрид, хмурясь.

— Ну, вышли за территорию Хогвартса, естественно, в Хогвартсе же нельзя…

— Я знаю, что тут аппарировать нельзя, — прерывает меня Хагрид, — так ведь они ж студенты! Им… вам… только в Хогсмид выходить можно, да и то не каждые выходные!

— Гриффиндорцам закон не писан, — я усмехаюсь, и он внимательно глядит из-под косматых бровей:

— Чтой-то ты вроде как о них отдельно сказал, о гриффиндорцах-то. А сам с какого факультета? — похоже, Хагрид немедля забыл о Дине и Симусе.

Я усмехаюсь краем рта, припомнив обстоятельства того разговора, когда узнал, что Дин по выходным аппарирует домой. Именно после того вечера Финниган стал за мной следить.

— Я гриффиндорец, — ответ выходит совсем не таким гордым, как, наверное, стоило бы, — просто в последнее время мне гриффиндорское геройство кажется мне на семьдесят процентов бахвальством. А еще на двадцать — глупостью.

Хагрид что-то бормочет себе под нос, толкая дверь хижины, потом оборачивается ко мне:

— Не прав ты, Гарри. У тебя и отец, и мама были с Гриффиндора, и тебя Шляпа на него определила…

— Шляпа очень хотела определить меня в Слизерин, — открываю я секрет полишинеля, и Хагрид застывает с приоткрытым ртом, — она и после второго курса была твердо уверена, что мое место именно там.

В подземельях. В гостиной и спальне, выполненных в серебряно-зеленых, а не ало-золотых тонах. И кстати о Слизерине…

— А о том, что мой отец был гриффиндорцем, Хагрид, мы вообще говорить не будем. Ни о нем, ни о Сириусе.

— О как. И почему же? — Хагрид ставит на плиту чайник с таким звоном, что лежащий на подстилке в углу Клык вздрагивает и поднимает брыластую морду.

— Потому что я не хочу, — отрезаю я и вновь слышу в своем голосе нехарактерное спокойствие. Раньше я вскипал куда быстрее, но и отходил тоже, меня почти пугает собственная невозмутимость.

— Ну, знаешь, Гарри! Не ожидал от тебя, — полувеликан вцепляется в бороду и начинает ходить от плиты к порогу, не обращая внимания на жалобно скрипящие половицы, — это чем же тебе родители-то с крестным не угодили?

«К моему прискорбию, худшее вы уже видели».

Видел, было дело. Но никто больше не видел — из тех, кто учится или работает в школе сейчас. Кроме, может быть, директора.

Он ждал, что я расскажу? Наверное, ждал. Почему нет?

— Я не говорил «родители», Хагрид. Я говорил только о своем отце, Сириусе и профе… гм, мистере Люпине. Мама тут ни при чем.

«— Послушай, Эванс, не заставляй меня сражаться с тобой.

— Тогда сними с него заклятье!»

Нет, мама точно ни при чем.

— Час от часу не легче! — стонет Хагрид, хватаясь за голову, — кто ж это тебе голову-то заморочил так, Гарри?

— Мне? — холоду в моей улыбке позавидовал бы василиск, — мне никто никогда голову не морочит, Хагрид. Мне все и всегда говорят только правду. Только узнаю я ее при этом обычно последним.

— Ты о чем, парень? — он с размаху ставит напротив меня табурет и садится, расставив колени и упираясь ладонями в сиденье перед собой.

— А то ты сам не знаешь, о чем. — Нужно будет завести специальный ежедневник: «С кем я сегодня ссорюсь». Мне пригодится.

— О… Сам-Знаешь-о-Ком?

— Да, я знаю, о ком. О Волдеморте.

Хагрида передергивает, он со страхом смотрит на меня:

— Не называй его по имени.

— Почему это? Волков бояться — в лес не ходить, его страшиться — со шрамом не жить, — выдаю я, вздергивая подбородок и глядя Хагриду в лицо. Он отводит глаза:

— Уж больно ты того… резок стал, Гарри. Не был ты раньше таким.

— Раньше вообще многое по-другому было, — тихо отвечаю я, пытаясь прекратить неприятный разговор. На плите в носатом чайнике стынет вода, заварочный стоит с открытой крышкой, дожидаясь, пока в него зальют кипяток, но Хагрид, очевидно, глубоко задумался. А у меня нет сил встать и заварить чай самому.

— Компания у тебя… нехорошая, прямо скажу, вот! — он поднимает голову, ожидая моей реакции. Но я только невинно моргаю и интересуюсь:

— Чья именно?

— Не знаю, что и сказать, Гарри, а только то, что ты у профессора Снейпа уроки берешь, дурно на тебя влияет! Ишь ты, как язвить выучился!

— Компанию Снейпа мне порекомендовал профессор Дамблдор, — я вскидываю бровь, — ему показалось, что успешные занятия окклюменцией мне на пользу. А насчет язвить — ты просто не сталкивался. Вон хоть Рона спроси.

— Профессору Дамблдору, оно конечно, виднее, — без убежденности произносит Хагрид, — а только ты лишнего нахватался. Возражаешь вот все время…

— Или просто логичен.

— Злой какой-то…

— Надоело слушать отредактированные версии.

— Ты о чем? — он все-таки поднимается с табуретки и вынимает из шкафа бисквиты, судя по их виду, испеченные в прошлом столетии. Мне уже не хочется даже из вежливости прикасаться к угощению, но я пересиливаю себя и пытаюсь отгрызть кусочек, не сломав половину зубов.

— О том, — с усилием прожевав, довожу я мысль до конца, — что Снейп, по крайней мере, не гладит меня одной рукой по голове, другой подталкивая к убийству.

— Убийству? — потрясенно глядя на меня, выдавливает Хагрид, — это ты о пророчестве, что ли? Так оно ведь… это… его ж не профессор Дамблдор придумал!

— И что с того, что не он?

— Ну… пророчества, они штука такая… сбываются ж независимо от нас, мы изменить-то их вроде не можем, — припоминает он явно директорские слова.

— Хагрид, — я говорю так тихо, что он вынужден наклониться ближе, — а ты никогда не думал, что он мог бы не сообщать мне, что пророчество существует? Пусть бы исполнялось без моего ведома! У меня был бы выбор, понимаешь, хоть иллюзорный, но выбор, а не эта идиотская обреченность! Но нет, мне же все было сказано, рассказано и показано! Живи, мальчик, и помни, что тебе предстоит сделать! — я срываюсь на крик и вскакиваю, обхватывая себя руками. Хагрид мелко покачивает головой, не то отрицая, не то соглашаясь с моими доводами, и молчит.

Мне становится стыдно.

— Извини, — произношу я с усилием, опускаясь обратно на табуретку, — извини. Просто… я прошу, очень прошу, не надо меня поучать, Хагрид, а? Все равно уже слишком поздно.

— Эх, — горестно выдыхает он в ответ, — ладно, понял я. Давай чай пить, пока совсем не остыл, что ли?

Я тут же беру в руки кружку, обхватываю ее ладонями, силясь унять нервный озноб. Хагрид скользит рукой по гладко оструганной столешнице, будто разглаживая морщинки на невидимой скатерти.

— А память отцов-то, родного и крестного, все ж не трогай. Они мне, как-никак, не совсем чужие были, — он с трудом роняет слова, и я вижу только один способ прекратить этот так легко начинавшийся разговор:

— Я не буду, Хагрид. Только ты, пожалуйста, не задавай вопросов.

Он явно хочет возразить, потом машет рукой:

— Ладно. Эх, обидел ты меня, Гарри, обидел. С друзьями-то так же разговариваешь?

— Так же, — отвечаю я, и добавляю, чтобы он не успел прокомментировать: — они не ужасаются.

Мы пьем чай в молчании, потом я ставлю кружку и встаю. Дохожу до порога, поворачиваюсь, чтобы проститься — и оказываюсь впечатан в могучую грудную клетку. Хагрид ласково гладит меня по голове, потом слегка сжимает мое плечо и молча открывает дверь. Я благодарно киваю и спускаюсь вниз, слыша позади себя скрип петель. Раньше после такого разговора я чувствовал бы себя совершенно убитым. Но на фоне событий, описанных сегодня Дамблдором, я ощущаю только цепенящую усталость.

Я миную Большой зал, где уже окончился ужин, и поднимаюсь в Гриффиндорскую башню. Спальня пуста.

Остается добрести до кровати и второй раз за сегодняшний день упасть на нее, кутаясь в покрывало, не имея сил раздеться и забраться под одеяло. Только завернуться в жесткую ткань, как в кокон, и пустыми глазами смотреть в окно, где постепенно меняются краски неба.

Голова гудит, как трансформатор перед домом Дурслей, но сон не идет ко мне долго. Очень долго: я успеваю встать, разобрать постель, задернуть полог и улечься. Возвращаются мои соседи, Рон довольно насвистывает, готовясь ко сну, и я думаю, что не зря уходил сегодня из комнаты. Но это соображение не приносит ни удовлетворения, ни радости. Мне все равно.

Я смотрю на бархатные складки полога, которым успел отгородиться еще до возвращения Невилла. Он пришел первым и окликнул меня, но я притворился спящим. Наверное, со стороны кажется, что я сплю как сурок чуть ли не все свободное время. Впрочем, я могу еще читать, сквозь полог света от Lumos не видно, проверено.

А вообще — не безразлично ли, кто что думает. И в целом, и обо мне в частности.

В спальне уже стоит тишина, когда я забываюсь тревожным сном.