Фанфик Everything I am

Глава 38. Everything I am.

Большой зал украшен цветами всех четырех факультетов, плавающими высоко над головами присутствующих фигурными свечами и — о нет — транспарантами. Хорошо хоть, что они немые, и лозунги вроде: «Да здравствует победа!» и — я зажмуриваюсь — «Ура нашему Гарри» бьют только в глаза, а не в уши. Я бы со стыда сгорел.

Большие факультетские столы убраны, вместо них по стенам в изобилии расставлены маленькие столики — на четверых, шестерых, восьмерых человек. Похоже, намечается настоящая вечеринка, главное, пережить торжественную часть. На столах стоят бутылки с незнакомыми марками. Мне незнакомыми, потому что Рон с Невиллом радостно перемигиваются. Гермиона ненавязчиво сжимает пальцы, свободно покоящиеся на руке Рона — а ногти у нее сегодня длинные:

— Вот только попробуй напиться. Ты меня слышишь?

Рон кивает, пряча лукавую усмешку. Гермиона тоже усмехается, и он тут же перестает веселиться. Должно быть, до сих пор пугается, что Гермиона его насквозь видит.

— Давайте вот сюда, — предлагает Джинни, махнув рукой в сторону уютного столика у стены. — Отсюда прекрасно видно сцену.

Когда только Фред и Джордж успели? Вместо преподавательского стола возвышается огромный диджейский пульт управления, от которого в разные стороны тянутся провода. Колонки, усилители, микрофоны, еще что-то, чему я даже названия не знаю, расставлено, подвешено, разве что не парит в воздухе по всему залу — а отсюда они будут, по всей видимости, этим руководить. Что интересно, провода протянуты не по полу, а чуть ли не под потолком зала, чтобы никто не убился. Вот это я понимаю, длина кабелей. Интересно, Дамблдор лично подсуетился, вызвав именно близнецов на вечер?

Мы устраиваемся за столиком, и Джинни немедленно протягивает руку к бутылке с усыпанной золотыми печатями этикеткой:

— Мне вот этого, пожалуйста! И не особо налегайте, это мое любимое!

— Не наглей, — рекомендует Рон, но бутылку откупоривает. — Не ты одна вересковый мед любишь.

— Вересковый мед? — переспрашиваю я. — А что это?

— Ты не знаешь? — улыбается Луна. — Очень вкусно, тебе стоит попробовать. Честное слово.

— Дамы и господа! — перекрывает наш диалог усиленный микрофоном голос Джорджа. Никакое заклятье Соноруса не требуется. В зале наступает мгновенная неожиданная тишина, все взгляды устремляются на близнецов, стоящих около высоких микрофонов. — Мы собрались здесь в честь окончания великой магической войны. Сегодня не просто праздник, а праздник двойной: мир избавился от угрозы, а наш друг Гарри — от смертельного врага. Браво, Гарри!

Я опускаю голову, чувствуя, как начинают гореть уши. Можно было и без уточнений обойтись, я бы пережил.

— Торжественное слово предоставляется директору школы Хогвартс, профессору Дамблдору! — тоном конферансье провозглашает Фред.

— Благодарю, мой мальчик, — знакомые глуховатые интонации Дамблдора не искажает даже маггловский микрофон. — Но думаю, что буду краток. Каждый из нас, здесь присутствующих, знает, кому обязан своим спокойствием и уверенностью в завтрашнем дне. Все мы испытываем любовь и огромную благодарность к Гарри, который совершил невозможное и одержал победу…

— Гарри был не один, — цежу я сквозь зубы. Джинни бросает на меня быстрый тревожный взгляд.

— …поэтому я с радостью и гордостью хочу вручить тебе, Гарри, орден Мерлина первой степени, чтобы сократить путь до Министерства и торжественные формальности, которых ты так не любишь.

Свет в зале гаснет — под сводами плывет запах задутых одним порывом свечей — а наш столик освещает и выхватывает из темноты внезапный свет прожектора. У меня нет слов. Цензурных — точно нет. Все смотрят на нас — а я-то надеялся не привлекать лишнего внимания! Впрочем, мне любое внимание кажется излишним. Лишь бы все забыли потом, где мы сидим. Мечтай, Гарри.

— Пожалуйста, Гарри, выйди сюда, — приглашающим тоном произносит в прежней звенящей тишине Фред. Я слышу, как зал затаивает дыхание. Зачем я пришел? Это даже не цирк… Это гладиаторская арена.

— Я не пойду, — качаю я головой, и плевать, видят это за соседними столиками или нет. — Мне не нужен этот орден. Он за убийство. И даже если он кому и полагается по праву, так не мне.

— Ты должен пойти, — говорит Невилл спокойно, — не малодушничай. Это только пять минут. А потом можешь его выбросить или подарить Гермионе как подвеску.

— Вы что — знали? — я поворачиваюсь и тяжело смотрю на него.

— Мы все знали, Гарри, — отвечает вместо Невилла Луна. — И ты тоже. Выйди — а потом будем пить вино и танцевать.

Я бы вышел… Если бы дело было только в ордене. Но там рядом — стол, накрытый для преподавателей. И я в самом деле не знаю, что хуже — увидеть, что он там, смотрящий на меня со своей скептической усмешкой как на пустое место и думающий, что я наслаждаюсь моментом — или узнать, что его там нет. Что мое имя на этих ужасных плакатах отбило у него всякое желание присутствовать.

Я парой движений поправляю слегка выползшую из-под ремня рубашку, отбрасываю назад волосы. Арена так арена. Смотри на меня — а я на тебя не буду.

— Удачный цвет, — говорит Гермиона вполголоса, напряженно переплетя пальцы.

— Что?

— Очень удачно подобранная рубашка, — повторяет она невыразительно. Кто о чем, а Гермиона вдруг о внешнем виде. Беспокоится, как я буду смотреться? Я встаю. Пока я иду, лавируя между столиками, к возвышению, на котором стоит директор с алой бархатной коробочкой в руке, свет прожектора сопровождает меня, ни разу не выпустив из освещенного круга. Не забыть бы потом убить за это Фреда и Джорджа. Преподавательский стол остается справа, я так сжимаю челюсти, что делается больно, но мне удается не бросить туда ни одного взгляда. Даже мельком. Я подхожу к директору и смотрю на него, не пытаясь скрыть, что хмурюсь.

— Я же сказал, что мне это не нужно, сэр, — говорю я, отвернувшись от микрофона.

— Гарри, я прислушался ко всем твоим просьбам, но в этой — и только в этой — вынужден отказать, — так же тихо отвечает директор. — Ты оскорбишь всю магическую общественность, если не примешь орден. Он вручается тебе по праву.

— Ладно, — я переступаю с ноги на ногу, — давайте только поскорее.

Все время, пока Дамблдор, продолжая что-то говорить, открывает футляр, извлекает оттуда золотую бляху — я даже не рассматриваю, как она выглядит — и прикалывает ее к моей рубашке, я смотрю в темноту — ориентировочно туда, где сидят мои друзья. И исчезнуть ведь отсюда по-тихому теперь не получится: все кроме них решат, что я приходил ради ордена и нарочно повыламывался перед получением.

— Поздравляю, Гарри, — говорит Дамблдор, протягивая мне руку. Я замечаю, что в его голосе официальности стало больше, чем отеческой доброты, и это мне импонирует. По крайней мере, можно рассчитывать на честность. — Мы гордимся тобой.

— Спасибо, сэр, — говорю я очень вежливо, — только вы преувеличили мои заслуги. Если бы не помощь… — он тревожно глядит на меня во время этой заминки, и я усмехаюсь его почти-испугу: — не помощь всех моих друзей, у меня ничего бы не получилось. Это не только моя награда.

Лишь несколько человек в зале слышат двойной смысл, который я вкладываю в свои слова, но только их мнение и имеет цену.

— Конечно, Гарри, конечно. Скромность всегда была одним из твоих главных качеств, — примирительно говорит Дамблдор, и я явственно слышу справа фырканье. Знакомый короткий резкий выдох. Мне тоже хочется усмехнуться, но в лице ничего не меняется:

— Это не скромность. Это правда. Могу я идти? Иначе, боюсь, верескового меда мне не достанется.

Смех и аплодисменты оглушили бы, если бы не гермионино зелье. Я прищурившись смотрю на Дамблдора, он отвечает не менее пристальным взглядом. Я выполнил то, что вы от меня хотели, молча говорю я. Теперь дайте уйти. Дамблдор кивает. Я тут же спускаюсь с четырех ступенек импровизированной сцены. Прохожу на свое место, не оборачиваясь, и знаю — знаю абсолютно точно — когда так жжет между лопатками, он смотрит мне в спину.

— Что ж. Поскольку официальную часть сегодняшнего мероприятия на этом можно считать закрытой, предлагаю переходить к развлекательной, — бодро говорит директор, убедившись, что я уселся на свое место. — Передаю командование вечером близнецам Уизли и надеюсь, что их дискотека хотя бы вполовину так хороша, как о ней говорят бывавшие там люди. — Он подмигивает и уступает место у микрофона будто материализовавшемуся из воздуха Джорджу. Тот широко ухмыляется:

— Сегодня здесь собрались только наши ровесники — хэй, малыши-третьекурсники, это и вас касается, и даже первого и второго курсов, которых загонят спать через три часа — но до этого времени вы оторветесь по полной! А раз здесь нет ни родителей, ни представителей власти — разумеется, это не касается наших уважаемых преподавателей, — он коротко кланяется в их сторону, — то это дискотека, а не прием, и музыка будет соответствовать! Итак, мы начинаем!

Первый танец, как водится, открывают преподаватели. Медленный, постепенно ускоряющий ритм вальс раздается сразу со всех сторон — громко, но не оглушающе, как будто музыка накатывает волнами. Мы переглядываемся, и Рон озвучивает общее мнение:

— Под это не пойдем.

Согласно кивнув, Джинни вытягивает вперед руку со все еще пустым бокалом:

— Может, для начала все-таки выпьем? И налей Гарри меда, он не пробовал.

— Сам помню, — бурчит Рон, разливая всем густую пахучую жидкость. Она пряно пахнет летним лугом и сотами.

— Ну что же… За победу, — говорит Гермиона в повисшей паузе. — За тебя, Гарри.

— За тебя, — хором подхватывают остальные. Я перевожу взгляд с лица на лицо, чувствуя, как дрожат губы, и улыбаюсь:

— Спасибо, ребята. Надеюсь, это и правда был конец всей истории.

— Или начало новой, — философски замечает Невилл, — ладно, будь здоров. И давайте же выпьем!

Мы смеемся и чокаемся, я смотрю на шесть рук, сошедшихся над столом, и думаю о том, что счастлив. Не могу не быть счастлив сейчас. Кажется, это уже даже правда.

Преподавательский состав танцует вальс — Дамблдор кружит МакГонагалл, Флитвик, несмотря на свой миниатюрный рост — профессора Стебль, Трелони и профессор Вектор пригласили друг друга и медленно проплывают мимо нас — обе в строгих вечерних платьях. Я отхлебываю из своего бокала, смакуя во рту мед, и смотрю на Снейпа, который ведет мадам Пинс. Его руки уверенно поддерживают ее на поворотах, одна лежит на талии, вторая держит руку библиотекаря, фиксируя танцевальную позу. Отсюда кажется, что их пальцы переплетены. И еще почему-то — что Снейп бледен. Наверное, ему весь этот шум-гам вокруг моей персоны уже оскомину набил. Я глотаю мед и поворачиваюсь к Луне, которая смотрит на меня, ожидая, что я скажу по поводу продегустированного:

— Ну и как?

— Горчит немного. А впрочем, в самом деле нормально. Можно мне еще — тут количество бутылок сегодня ограничено или нет?

— Насколько я понимаю, нет, — со значением поднимает бровь Невилл. — Или ограничение не распространяется на наш столик.

— Почему? — поворачивается к нему Гермиона.

— Добби, — только и произносит Невилл в ответ, и я понимающе усмехаюсь. Что ж, значит, появилась программа-минимум: не напиться вместо Рона. Или напиться? Нет — не буду. Хочу до конца и в деталях запомнить происходящее.

Новая песня, которая раздается из колонок по всему залу, уже быстрая. Кроме того, близнецы, наверное, решили, что раз уж не могут предложить живой музыки, то дискотечное оформление должно быть на высоте. По стенам разбегаются разноцветные блики и многочисленные искорки. Они даже звездный шар где-то умудрились достать и трансфигурировать — размеры впечатляют.

— Эх, — говорит Джинни, потягиваясь и вставая, — ну, кто как, а я танцевать.

Немного подумав, Невилл присоединяется к ней, а мы вчетвером пересиживаем еще две песни — пытаясь разговаривать и не охрипнуть. Хорошо, что стол небольшой и через него можно нагнуться почти к уху собеседника.

— Гарри! — говорит Гермиона, я читаю у нее по губам свое имя и наклоняюсь вперед:

— Да?

— Пойдем танцевать!

Я как можно энергичнее мотаю головой.

— Пойдем-пойдем, — не обращает она внимания, — нечего киснуть. Люди близнецам за их дискотеки деньги платят, а мы сидим!

— Да ты же сама терпеть не могла такие тусовки! Ты бы и даром не пошла, если бы не этот вечер! — возражаю я. — Не хочу я там дергаться!

— Вставай давай!

Ну почему она всегда такая настырная? Я молча отодвигаюсь и еще раз наполняю медом бокал. Бутылка, видимо, зачарована на неиссякаемость. Гермиона наклоняется к Рону и что-то говорит ему, время от времени пожимая плечами. Он с минуту слушает, потом кивает и встает.

— Луна, не хочешь пойти потанцевать? — спрашивает он у притихшей в последние десять минут рэйвенкловки. Она несколько удивленно поднимает глаза, потом молча встает и подает ему руку. Правда, под такую мелодию танцевать вместе означает только ритмично дрыгаться друг против друга, но это, видимо, не имеет значения. Я прослеживаю взглядом, как они доходят до танцующих, как вливаются в толпу, и отворачиваюсь — как раз для того, чтобы увидеть, что Гермиона встала и нависает надо мной, как неотвратимый рок.

— Гарри, я кому сказала — подъем!

Я сердито смотрю на нее снизу вверх и отказываюсь подняться. Тогда она тянет меня за руку. Чтобы не выглядеть полным идиотом, я встаю и уже готовлюсь высказать ей все, что думаю по этому поводу, но Гермиона быстро прижимает к моим губам указательный палец, а потом кладет руки на плечи и снова приближает свои губы к моему уху.

— Гарри, напиться — это не вариант и не выход, — говорит она, и я не могу даже сделать вид, что не слышу — ее зелье работает превосходно.

— Да не собираюсь я напиваться… — начинаю я, но она не дает закончить фразу:

— А что ты в таком случае делаешь? И вид у тебя очень мрачный. Вы такие здесь одни, наверное. А ведь главные герои.

— Ты о ком? — я чувствую, что от лица отхлынула кровь, так уверенно она это произнесла.

— О тебе и о Снейпе, разумеется, — вздыхает Гермиона, теплое дыхание касается моей шеи. — Слушай, не знаю, что там у вас произошло — и, заметь, не спрашиваю. Но я вижу, что вы оба как палкой пришибленные. Я же не слепая. Ты сегодня так здорово выглядишь — сколько раз тебе надо сказать, чтобы ты поверил? — тебе так идет этот голубой цвет… Если бы я знала тебя меньше, решила бы, что это провокация… Ну сделай же что-нибудь, Гарри! Что ты здесь — всю ночь просидишь?

— Да что я могу сделать, — меня прорывает, но я не повышаю голоса: — Он меня выкинул. Сказал, что все, ради чего мы встречались, кончено. Исчерпано. Финиш, понимаешь? Я должен еще что-то делать? Я не знаю, что. Я все ему сказал. Он велел убираться. Я ему сто лет не нужен.

— То-то он глаз с тебя не сводил на вручении.

Я чувствую, как на лице проступает ухмылка:

— Еще бы. Заело, наверное, что я на него внимания не обратил. Ничего — танец преподавательский уже кончился, так что его и в зале-то нет. В любом случае можно не дергаться.

— Он уже минут пятнадцать как стоит у одной из колонн и смотрит в нашу сторону! — кричит Гермиона неожиданно. Наверное, на ней сказывается обстановка — раньше она никогда так не повышала на меня голос — и в нем не было таких интонаций. А уж что именно она говорит…

— Врешь! — кричу я в ответ и уже собираюсь демонстративно оглянуться по сторонам, чтобы уличить ее во лжи, но Гермиона вцепляется мне в плечи:

— Твою мать, Гарри! Стой спокойно и прекрати вести себя как дурак! Ты пойдешь танцевать — и ты будешь танцевать, потому что если тебе так хочется продемонстрировать безразличие, то это надо делать грамотно! Ты герой этого праздника — и это правда, в любом случае это правда! Тобой восхищаются! Так веди себя так, чтобы Снейпу стало жаль, что он от тебя отказался!

— Не буду я ничего делать для этого! — я зло отбрасываю от себя ее руки. — Не надо вести со мной воспитательных бесед — не время, не место, и вообще уже поздно, я взрослый!

— Ты? Взрослый? — она так знакомо кривит губы, что я вздрагиваю. — Не будь трусом — тогда, может, я тебе и поверю.

— Я не трус! Я не хочу танцевать! Я не хочу всего этого! Я хочу свалить отсюда и не могу, потому что на меня все пялятся!

— Ты еще зарыдай!

Если бы она была парнем, я бы ее ударил. Но Гермиону я ударить не могу — поэтому только мрачно смотрю на нее и делаю попытку еще раз сесть на стул. Она заступает мне дорогу к нему:

— Еще раз и по буквам: Гарри, ты будешь танцевать. Ты хорошо танцуешь — в гостиной у тебя всегда здорово получалось. Давай. Ты можешь это сделать. Даже если тебе больно — ты хочешь, чтобы он видел твою боль?

Я закрываю глаза и медленно считаю до трех. Видел мою боль? Он видел только, когда мне было физически плохо. Сегодня я удачно держу лицо — я знаю, что удачно, потому что периодически сам верю разыгрываемой роли. Так что ничего он не видит. И Гермиона врет — он не смотрит на меня. Я бы знал. Песня заканчивается, и Гермиона вздыхает:

— Так. По меду — и на танцплощадку. Ты меня понял?

Я удивленно открываю глаза и вижу, как она разливает сладкий, горячащий кровь напиток. Мы молча чокаемся — причем она неотрывно смотрит мне в глаза — ставим опустевшие бокалы на стол и беремся за руки.

— Пошли, — говорит она решительно. Мне не остается ничего другого кроме как подчиниться. Можно же позволить хоть кому-то решать за меня? Даже если я соглашаюсь на это осмысленно, а не так, как с ним. С ним… Он меня просто не спрашивал, он делал. А мне это нравилось.

Приехали. Только таких открытий самого себя мне и не хватало.

Прежде чем я понимаю, что Гермиона вытащила меня в середину зала, до меня доходит, что песня будет медленной. По первым тактам было не разобрать, но сейчас… И отступать некуда. Я негодующе смотрю на Гермиону, она задорно улыбается и кладет руки мне на плечи:

— Надеюсь, за это Рон нас не убьет.

Я безнадежно качаю головой, а потом неожиданно для самого себя смеюсь. Искренне, без надрыва, которого боялся. Гермиона всегда добивается того, чего хочет. Вот сейчас ей захотелось со мной танцевать — и мы будем это делать. Я опускаю руки ей на талию, она проводит ладонью по моему затылку, приглаживая длинные и все равно взъерошенные волосы. Я не знаю эту песню. Танцующих пар не очень много, но Джинни с Невиллом и Луна с Роном здесь — одни улыбаются друг другу, вторые серьезно и сосредоточенно о чем-то разговаривают. Гермиона не прижимается ко мне, за что ей большое спасибо, зато водит кончиками пальцев по моим плечам. Как бы Рон и вправду нас не убил. В конце концов я смотрю ей в глаза:

— Что ты делаешь?

— Что надо, — следует лаконичный ответ, — пожалуйста, сделай вид, что танцевать тебе нравится.

— Да ты и неплохо танцуешь, что его делать-то? — недоуменно пожимаю я плечами, и Гермиона морщит нос:

— Тогда сделай вид, что тебе очень нравится. Если бы ты знал, что происходит, тебе бы и нравилось, я тебя уверяю.

— А что происходит? — наученный первым опытом, я не оборачиваюсь, но голос меня выдает: — На нас опять кто-то смотрит?

— Нет, — с искренним удовлетворением отзывается она, — вот как раз теперь на нас показательно не смотрят. Примерно как ты десять минут назад. Только у него не вересковый мед. У него, по-моему, виски.

— Ты что — с такого расстояния видишь содержимое чужих стаканов? — интересуюсь я, не уточняя, о ком идет речь. Зачем притворяться.

— Нет, но текучесть жидкости при наливании из бутылки в любом случае заметна. Скорость розлива от этого повышается.

— Ты безнадежна, — я смеюсь, — ответственно тебе говорю, что таким образом школьные знания едва ли кто применял.

— Должны же они служить в повседневной жизни.

Танец заканчивается, и мы останавливаемся. Друзья пробираются к нам.

Близнецы время от времени называют песни, которые ставят, но я не прислушиваюсь. Как ни странно, Гермиона оказалась права — я действительно начал получать от происходящего удовольствие. Мы танцуем, иногда возвращаясь к столу — посидеть, отдышаться, выпить холодной воды. На столе появился запотевший глиняный кувшин с теми же свойствами, что и у бутылок с медом и красным вином. Он неиссякаем. Вино открыли Рон и Невилл и несколько минут пытались объяснить мне происхождение винограда и магические свойства местности, где он произрастает. В конце концов они оставили попытки перекричать друг друга и просто чокнулись со мной — я остался верен меду.

На очередной медленный танец я, помня о том, что обещал, приглашаю Луну. Ее тонкая талия под моими руками легко изгибается, когда мы скользим в такт музыке, а ладони на плечах чуть подрагивают, когда мои волосы задевают ее пальцы. Я не решаюсь спросить, почему Гермиона велела мне не быть «безнадежным представителем мужского рода» и пригласить ее в обязательном порядке. Глядя в ее глаза, которые сегодня голубые, а вовсе не серые, я только смущенно улыбаюсь и стараюсь в самом деле не встать ей ненароком на ногу. Она танцует как-то совсем иначе, чем Гермиона — как будто боится лишний раз меня коснуться. У Гермионы это получалось само собой, а у нее выходит с некоторым усилием. Всякий раз, когда Луна нечаянно прижимается ко мне, она улыбается и отодвигается. Я раньше никогда толком не танцевал с девушками — опыт четвертого курса здорово подточил мою уверенность в себе, но теперь понимаю, что, наверное, дело было не в танцах. Дело было в Парвати. И в том, что она была — не Чу. Я не могу представить себе того, кто пригласил бы танцевать меня — и не разрешаю себе об этом думать ни секунды. Я приглашаю сам. И мне нравится. А потом, когда все это кончится, будет хоть, что хорошего вспомнить. Я не смотрю, здесь ли он еще. Мне безразлично.

Цветомузыка, ароматы разных парфюмов, блестящие глаза, смех, а кое-где уже и поцелуи — все это опьяняет не хуже меда, и я не знаю, сколько проходит времени до того, как Фред произносит в микрофон:

— Следующую песню мы хотим поставить для нашего младшего брата Рона и его подруги — очаровательной всезнайки Гермионы! — у Гермионы вспыхивают щеки, и она молча грозит Фреду кулаком. Он кивает, найдя ее взглядом, и невозмутимо продолжает: — Композиция, вероятно, незнакома большинству присутствующих, потому что поет маггловская певица… Но это любимая песня наших друзей, и мы нашли ее! Ребята, — голос его теплеет, — надеюсь, вы останетесь довольны. Итак — «Цвет ночи», песня из неизвестного, но классного по определению фильма!

Аплодисменты, которые поначалу были жидкими, переходят в овацию. В конце концов, людям, наверное, все равно, подо что танцевать. Первые такты плывут по полутемному Большому залу, и я уже ищу глазами Луну, чтобы пригласить ее, когда начинается текст. Если бы песню не анонсировали, я бы не прислушался к словам — какая разница, в самом деле? Если прислушиваться к попсовым шлягерам, то или смеяться над рифмами будешь, либо напьешься — потому что они все об одном и том же. О том, чего нет. Но песню просила Гермиона — и просила давно, так что близнецы и впрямь искали в маггловских магазинах диск…

You and I moving in the dark

Мы с тобой движемся во тьме —

Bodies close but souls apart

Тела близки, а души порознь.

Shadowed smiles, secrets unrevealed

Улыбки спрятаны, тайны не раскрыты …

I need to know the way you feel

Мне нужно знать, как ты чувствуешь…

Нежность интонаций — и странная тоска в голосе. От первых строк я внезапно чувствую, как пресекается дыхание. Я застываю на середине шага — а певица озвучивает то, чего я никогда не сказал бы вслух.

I'll give you everything I am

Я отдам тебе все, чем я являюсь

And everything I want to be

И все, чем хочу быть –

I'll put it in your hands

Я вложу в твои руки…

Рон и Гермиона танцуют, глядя друг другу в глаза, между ними сейчас такое полное взаимопонимание, какого я никогда раньше не замечал. Джинни и Невилл, кажется, куда-то вышли. Сбоку от меня стоит Луна, но я не могу заставить себя встретиться с ней взглядом. Она сама могла бы пригласить меня на эту песню… Да? Я правильно понял? Я горько смеюсь — а голос продолжает, безжалостно выворачивая наизнанку все мои сокровенные желания:

If you could open up to me oh

Если бы ты мог открыться для меня…

Can't we ever get beyond this wall

Неужели мы никогда не пробьем эту стену?

'Cause all I want is just once

Потому что все, чего я хочу —

To see you in the light

Увидеть тебя на свету.

But you hide behind

А ты прячешься

The color of the night

за цветом ночи…

Его мантия, черные волосы, непроницаемые глаза… Цвет ночи… наших ночей… И отчуждение, воздвигнутое с первой встречи, с первого класса, а теперь старательно поддерживаемое… отказался от меня — почему? Я поворачиваю голову — и сталкиваюсь взглядом со Снейпом. Он неподвижно сидит за столом — и хотя отсюда я не могу поручиться, что он видит меня, я почему-то все равно это знаю. Я закусываю край ладони, чтобы удержаться от ругательства — или от крика. Я обещал себе не срываться. И не сорвусь.

Все, что между нами было, он делал для меня. Это мы выяснили. Не для волшебного мира, не для Дамблдора. Для меня. Но зачем это ему? Он мне не ответил. А теперь делает вид, что ничего и не было.

I can't go on running from the past

Я не могу продолжать бежать от прошлого.

Lave has torn away this mask

Поток сорвал эту маску

And now like clouds like rain I'm drowning and

И сейчас я тону, как облака, как дождь

I blame it all on you

И виню во всем тебя.

I'm lost — God save me...

Я заблудился — Боже спаси…

I'll give you everything I am

Я отдам тебе все, чем я являюсь

And everything I want to be

И все, чем хочу быть…

Песня гонит меня, я закрываю руками уши, чтобы не слышать. Не слушать. Гермиона что — нарочно хотела, чтобы я рехнулся? «Everything I am»… Он знает — один он знает, что я такое есть на самом деле. А я о нем не знаю ничего. Ладно, сходить с ума — так хоть с музыкой. В самом прямом смысле. Я выпрямляюсь, встряхиваю головой — не думать о том, у кого перенял этот жест — и иду к преподавательскому столу.

Он видит мое приближение — я иду уверенно и ровно, не предположить, что вообще пил — и в его лице что-то закрывается. Ну нет. Не в этот раз. Не пройдет!

— Профессор Снейп, — громко говорю я, чтобы перекричать музыку, но продолжая стоять прямо и не наклоняясь ни на дюйм, — надо поговорить.

Он отрицательно качает головой, глядя мимо меня в зал.

— Вы не поняли, сэр, — говорю я, скрещивая руки на груди, — я сказал, мне необходимо поговорить с вами. И я поговорю, даже если для этого мне придется отобрать у Фреда микрофон! А вас мои друзья не выпустят из зала — так что волей-неволей меня выслушаете!

— Поттер, вы пьяны, — с отвращением бросает он, все так же не глядя на меня.

— Да ни черта! — я смеюсь, сам слыша в смехе ярость пополам с отчаянием. Пусть я выдаю себя этим. Он все равно завтра уезжает! — Я не пьян. Я имею право знать! И если вам страшно посмотреть мне в глаза…

Он вскидывает голову, как будто я подловил его на слабо, и его взгляд не уступает моему: в нем чуть ли не неистовство:

— Нам не о чем говорить! Все сказано!

— Не все! — я опираюсь руками на стол и приближаю свое лицо к его. Пусть ударит, если рука поднимется. — Давайте выйдем!

Я жду тебя, стоя в свете дня,

Но ты прячешься за цветом ночи…

Пожалуйста — выйди из цвета ночи…

Песня кончается, хотя я уже почти не слышу слов из-за бешеного биения сердца. Я знаю все, что можно было сказать в этом тексте.

— Отвяжитесь, Поттер, лучше пойдите еще потанцуйте! У вас отлично получается, не понимаю, что вас отвлекло! — Снейп тянется к бутылке на столе. Ай да Гермиона. И правда виски. Что, он сидит тут один весь вечер и пьет?

Я хватаю его за запястье и с вызовом бросаю в лицо:

— Ревнуешь?

Он вырывает руку:

— Поттер, отойдите по-хорошему.

— А то что? — интересуюсь я, прищуриваясь.

— А то пожалеете.

— Да ну? — я запрокидываю назад голову и смеюсь, — попробуйте. Мне все равно.

Его взгляд останавливается на ордене, приколотом к моей рубашке. Ох ты — я и забыл. Быстро меня друзья отвлекли. Я одним движением сдираю его — так, что ткань трещит, и Снейп смотрит на меня в недоумении:

— Что вы делаете?

— Не хочу, чтобы вы отвлекались на посторонние предметы, пока я с вами разговариваю, — говорю я нагло, засовывая орден в задний карман джинсов. Он машинально прослеживает движение:

— Поттер, это награда.

— Мне все равно. — Мне и в самом деле наплевать. — Вы выйдете — или попросить со сцены?

Он очень неприязненно смотрит на меня, и я поднимаю брови. Ну да, я могу. Ты знаешь. Когда доводят, я и не такое могу.

Снейп медленно встает со стула и оценивающе смотрит сверху вниз:

— Куда?

— Куда угодно, где не так орет музыка, остальное неважно.

Он мгновение медлит, а потом направляется к двери, из которой обычно появляется на завтрак. Не замешкавшись ни секунды, я следую за ним. Уже поймав дверь плечом, я оборачиваюсь — многие смотрят нам вслед. Я захлопываю за собой тяжелую створку. Весь волшебный мир счастлив. Вот пусть и упиваются этим. А я попробую впервые сделать хоть что-то для себя.

* * *

В коридоре не темно, как я вначале опасался. Здесь тусклый свет редко попадающихся факелов. Снейп запирает за нами дверь, чтобы не сунулись любопытные, и делает приглашающий жест:

— Говорите.

От резкого перехода к тишине я на какой-то миг теряюсь.

Мнусь, не решаясь поднять глаза, и жду, когда он пройдется по поводу моей внезапной застенчивости на фоне недавних воплей. Но Снейп молчит. Я откашливаюсь и начинаю совсем не так уверенно, как собирался:

— Сэр… пожалуйста, поверьте — я не пьяный. Я выпил совсем немного, и это было часа два или три назад. Поэтому…

Он хмыкает в знак того, что слышал меня, но ничего не говорит. Тогда я вскидываю голову. Если не сейчас, то никогда — это понятно без объяснений.

— Сэр, вы сказали, что делали все, что делали — ради меня… Вы так сказали два дня назад. Я запомнил.

— И что? — можно подумать, я сказал какую-то несусветную чушь. Его голос мог бы заморозить — но меня сейчас обжигает.

— Тогда скажите мне только одно. Зачем это надо было вам? Лично вам? — В тишине не слышно даже дыхания. Напряжение заставляет меня ежиться. — Сэр? — я настойчиво всматриваюсь в его лицо и пытаюсь разглядеть хотя бы проблеск эмоций. Ничего.

— Поттер, я сказал вам, ради какой цели я действовал. Личные мотивы моих поступков вас не касаются, — голос бесстрастен, и это выводит из себя больше всего:

— Касаются, раз спрашиваю. И буду спрашивать, пока не получу ответа. Я имею право знать — вы не находите? — имею право быть в курсе причин, по которым вы со мной спали. Потому что из благотворительности просто не получилось бы. Вы меня хотели. Я помню. И тогда вы ничего не имели против моего присутствия.

— Поттер, вы сами слышите в своих словах прошедшее время?

— Не сбивайте меня с толку…

— Вас и сбивать не надо. Все кончилось. Потому что кончилось время действия нашего уговора. Чего ради вы вытащили меня сюда и задаете бессодержательные вопросы?

— Потому что мне плохо! — кричу я в полный голос и подскакиваю к нему, сжав кулаки. Кажется, однажды я на него так уже кидался. — Мне плохо — а тебе что, хорошо? Да? Я видел, как хорошо! Сидел там и пил! Не надо врать, что тебе неинтересно, о чем я говорю! Это неправда!

Снейп вздрагивает от того, как я ору. Не думаю, что от смысла слов — скорее решил, что я на его глазах двинулся рассудком.

— Поттер, — чуть ли не впервые в жизни я слышу не злость, не гнев, а подлинную тревогу, — вы мелете чушь!

— Да, я мелю чушь! Как всегда! А ты врешь! Потому что я вспомнил — там, в зале, пока шел к тебе! Я вспомнил, Северус, а ты не имел права не сказать мне — я ведь мог забыть навсегда!

— Что именно вспомнил? — он отступает, а я на полшага придвигаюсь. От меня, наверное, сейчас даже пахнет болью, я чувствую, что лицо сводит гримасой, которая… которая его пугает.

— Я вспомнил, что ты мне сказал! «Ты мой»! Ты назвал меня своим — ты сам подтвердил потом, что это была правда! Я помню! Помню! — у меня прорывается короткое сухое рыдание. — Почему нужно быть такой сволочью всегда, везде, во всем, что касается тебя лично! Почему ты мне не сказал! Ты выхаживал меня как сиделка — мне рассказали! А теперь ты от меня отказываешься! Ради Бога, Северус!

До меня даже не доходит, что он молчит. Когда мои сжатые кулаки с размаху опускаются ему на грудь, меня колотит крупный озноб. Он перехватывает мои напряженные запястья, второй рукой ловит за плечи:

— Успокойся. Перестань. Это просто нервы.

— Нервы? — я хрипло выдыхаю, — причем тут нервы! Не пытайся от меня отговориться. Я хочу знать. Зачем тебе это все было нужно. Почему не нужно теперь. И почему ты говоришь это, а мне кажется, что я вижу совершенно другое!

— Для чего?

— Надо, — повторяю я упрямо, — мне это важно. Мучить меня можно, а ответить нет?

— Ты и без посторонней помощи неплохо себя мучаешь. Ответа, который тебя устроил бы, не существует. Успокойся — иначе мне придется поить тебя успокоительным. У тебя истерика, Поттер.

— Нет у меня никакой истерики! — огрызаюсь я, пытаясь убедить себя высвободиться. Но он держит так крепко, что у меня просто отказывает воля. Завтра он уедет. Я с задушенным стоном опускаю голову ему на плечо, прячу лицо.

— Тебе больно?

— А тебе не все равно? — мое дыхание щекочет его шею, наверное, так же, как гермионино вечность назад щекотало мою. Неужели она подстроила тот танец? Ведь я видел… Видел в его глазах ревность.

— Поттер, ваши нервы так долго были предметом моей головной боли, что это вошло в привычку: беспокоиться о вас.

— Поэтому ты и уезжаешь, — заключаю я, не принимая этого «вы». — Нарочно возьму и подохну здесь без тебя.

— Очень умный довод.

— Главное, прочувствованный, — я почти улыбаюсь. Снейп приподнимает мою голову:

— Ты сам веришь тому, что говоришь, или медовая настойка лишила тебя остатков ума?

— Да, мне больно, — сообщаю я невпопад, не зная, к чему относится мое замечание: к тому, что его пальцы прихватили мой подбородок или к чему-то еще.

— Поттер, с сожалением должен констатировать, что своими руками вырастил из вас чудовище, — как ни абсурдно, но ему, кажется, весело. Над чем смеемся, профессор? Надо мной, над собой или над ситуацией в целом? Не спрошу.

Он отстраняет меня, я тут же отступаю в сторону и складываю руки на груди. Снейп все с той же странной усмешкой расцепляет их, берет меня за запястье, не позволяя даже толком взять себя за руку, и делает шаг вглубь коридора. Я машинально следую за ним, не понимая происходящего. Он что — решил от меня лично избавиться? Отвести домой? Хотя нет… Эта ветка коридора идет вниз… Момент.

— Мы идем в подземелья?

— Можешь вернуться на дискотеку, — предлагает он. Я трясу головой. Завтра он уедет… К черту вечер. К черту все. Я приноравливаюсь к широкому шагу и даже не думаю, как мы будем разговаривать, если сейчас между нами царит настолько угрюмое молчание. И иду.

* * *

Когда за нами закрывается дверь в его личные комнаты, я могу только стиснуть зубы. Ковра нет, шкаф пуст, плед, к которому я неизвестно когда успел привыкнуть, тоже исчез. Казенная мебель и голые стены. Я приваливаюсь спиной к двери и пытаюсь не морщиться от поганого чувства полной беспомощности. Я был так уверен, что сделаю лучше… Но для него сделать лучше означает только убраться с дороги. Снейп оборачивается:

— Проходите и сядьте. Разожгите камин — пока я готовлю успокоительное.

— Не надо. Я все равно не буду пить, — упрямо говорю я, но в комнату прохожу и камин разжигаю. Пусть будет хоть намек на прежний уют.

— Будете. Я не желаю, чтобы вы разнесли подземелья, — тоном, не допускающим возражений, отзывается Снейп. Кажется, секундная растерянность, на которой мне удалось подловить его в коридоре, растаяла, как дым. Я вздыхаю и покоряюсь. Через три минуты он появляется из смежной комнаты, в которую я ни разу не заходил — наверное, это его личный кабинет… Был. В руке у Снейпа стаканчик с чем-то остро и неприятно пахнущим. Я подозрительно принюхиваюсь.

— Зелье мгновенного сна? Чтобы я заткнулся?

— Нет, веритасерум, чтобы не умолкали до рассвета, — в тон мне отзывается Снейп. Я хмыкаю и принимаю зелье. Травы… Наверное, в самом деле успокоительное. Только горькое ужасно.

— Вы зря пришли, Поттер, — говорит Снейп, отбирая у меня стакан. Ставит его на пустую книжную полку и оборачивается, требовательно глядя в лицо. А забавно будет, если он впрямь подмешал в зелье веритасерум. Ничего себе постановка вопроса: «зря пришли». А кто меня привел?

— Думаю, ваш уход из Большого зала не мог остаться незамеченным, — продолжает он так же раздельно и чуть ли не по слогам. Мне становится даже интересно, это манера держать меня на расстоянии — или его в самом деле занимает моя реакция?

— Вы хотите сказать, сэр, что его заметили все, кому не лень, — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я. — Ну и что? Кому какое дело?

— Сегодня, может быть, никому и никакого. Но завтра будет новый день — и по школе пойдут сплетни, от которых вы так тщательно пытались меня оградить.

— А завтра мне вообще будет на все наплевать, — сообщаю я, глядя на него в упор. Снейп прищуривается:

— Не пытайтесь меня гипнотизировать, мистер Поттер.

Как же меня достало это обращение.

— И не пробую, профессор Снейп, — ядовито откликаюсь я и замечаю, как его передергивает — чуть заметно, и все же. Я спрыгиваю со стола, на котором сижу, подхожу вплотную. — Зачем вы требуете этого? — спрашиваю я тихо. — Зачем вы меня отталкиваете?

— Потому что вы не отдаете себе отчета в своих поступках, — отвечает Снейп ровно, оставаясь стоять там же, где стоял, словно не заметил моего приближения. Только голос звучит как-то глухо. — Потому что лучшим для вас будет вспомнить о субординации и о том, что все на свете имеет конец. Вы хотите, чтобы о вас судачили на каждом углу?

— Мне все равно, — повторяю я в сотый раз. — Все равно, кто и что скажет. Я хочу знать только, что думаете вы. Я не хочу Хогвартс… без вас.

— Поттер, за завтрашним днем наступает послезавтрашний. Вы встретите ровесника, подходящего вам по возрасту, внешности, интересам, и забудете происходившее с вами в этом году, как дурной сон.

— Мне не нужен завтрашний день, — возражаю я безнадежно, тщетно стараясь говорить так же, как он. Взвешенно и хладнокровно. — У меня всегда было только сегодня. Я не умею жить по-другому.

— Научитесь.

— Не хочу. Я не хочу этому учиться… с другим учителем, — щеки обжигает, но я поднимаю голову. Когда-то я, кажется, зарекся унижаться хотя бы перед ним. Никак меня история с Симусом не вразумила. Не моргая и не отводя глаз мы изучаем друг друга, потом я отвожу взгляд и отступаю. — Извините, — голос садится, выходит хрипло, но я не откашливаюсь. Потом. — Извините меня. Я понял. Я ухожу.

— Постойте.

Я качаю головой:

— Вы знаете, что я говорю правду, — вздох получается тяжелым, но что ж теперь. — И вам небезразлично — иначе вы меня сюда не притащили бы. Но вы все равно не хотите мне верить. Мне лучше уйти.

Я снова делаю шаг вперед — но его рука ложится на мое плечо и резко поворачивает к себе:

— А если ты заблуждаешься? Ты не допускаешь мысли о том, что скомпрометируешь себя на всю жизнь увлечением, которое может закончиться спустя неделю?

— Мне не надоест, если вы это имеете в виду, — кажется, теперь я решил цепляться за вежливые обращения. — И я не боюсь сплетен. Я вообще ничего не боюсь.

— Ничего не боятся…

— … только безумцы. Да, я помню. Значит, я из их числа. Но я не одинок.

— На что вы намекаете? — он не убирает ладони с моего плеча, и я борюсь с желанием прижаться к ней щекой. Мне можно или далеко от него — или очень близко. А такое расстояние мучительно.

— Вы помните, как… все было? — спрашиваю я очень тихо. Снейп хмурится и кивает, явно недоумевая, к чему я клоню.

— Вы появились очень… очень вовремя. Другое дело, что вы при этом крикнули, — улыбка получается мрачной, но искренней. Я додумался до этого только вчера утром — и осознание не способствовало хорошему настроению.

— Поттер, я помню, что я произнес, но, признаться, не понимаю, как это связано с безумием.

— Вы крикнули «crucio», — поясняю я. — Не «авада кедавра». — Он молчит, только покусывает нижнюю губу, ожидая продолжения. — Потому что это потребовало бы больше времени. Можно было не успеть… и вы этого боялись. Рискнули жизнью ради меня — чтобы остановить его хоть на секунду… Да? Я прав — профессор Снейп? — Это даже не издевка, это признание в собственном бессилии. Я ему не нужен. Он не станет для меня… Как и я не стану для него «Гарри»… Так что я все еще делаю здесь? — А еще вы сказали, когда я уже думал, что мне не вырваться, не вернуться… Вы сказали, ради чего мне стоит остаться. Помните? Это была неправда… Но все остальное уж точно верно.

На сей раз я в самом деле вырываюсь. По-настоящему. Дохожу до двери — и только дернув ее, понимаю, что Снейп ее запер. Как в прошлый раз. Господи, он меня вроде не держит — а я уйти не могу. То из-за одного, то из-за другого.

— Я сказал то, что в тот момент имело смысл, — отвечает он, неторопливо подходя ближе. Имело смысл — для меня… А для него? Я смотрю Снейпу в лицо — без дрожи, без опасений. Всего лишь последняя попытка шестнадцатилетнего мальчишки, которого он никогда не сочтет равным:

— Останься.

Снейп коротко качает головой, и я закрываю глаза. Я и не надеялся. В наступившей тишине следующие слова заставляют меня распахнуть глаза и уставиться на него так, что от напряжения больно веки.

— Могу взять с собой.

Наверное, на моем лице слишком много всего разом написано, потому что он фыркает:

— Это не романтическое предложение. Это прививка от наивности. Когда ты увидишь, где я живу и поймешь, что у меня совершенно нет для тебя времени — поскольку лето я намерен потратить на продолжение своих научных изысканий и на поиски работы…

Я не дослушиваю — делаю шаг вперед и обнимаю так, что у него, наверное, ребра хрустят. И молчу. Прячу лицо в складки мантии, чувствуя, что нос заложен и совсем не дышит, и никак не могу оторваться. Он тоже меня обнимает — и обнимает крепко, но мне все равно мало. Мне было слишком плохо в последние дни, чтобы я мог отстраниться или почувствовать судорожность, которая сменяет вежливую сдержанность его объятий. Наверное, он понял, что я его не выпущу.

— Я не сбегу, — говорю я наконец вместо «спасибо». — А если… прививка от наивности не поможет… Ты выгонишь меня? — Скажи нет, скажи нет, скажи нет, умоляет внутренний голос в такт стучащему сердцу.

— Я что-то слышал о студентах, которые глупы настолько, что по вечерам аппарируют домой, вместо того чтобы наслаждаться студенческим братством в своих гостиных, — его губы касаются моих волос, почти невесомо, наверное, он думает, что я не чувствую. Я прерывисто вздыхаю.

— Отпусти меня, — говорит Снейп мягко — я слышал подобный тон раз или два: когда он говорил мне о том, что геем быть не стыдно и когда утешал во время приступа. Я молча мотаю головой, вжимаясь еще сильнее. — Отпусти, — повторяет он, проведя рукой по моей спине. — И иди разожги камин в спальне, чтобы прогрелась.

— А ты… что будешь делать? — я боюсь, что он куда-нибудь исчезнет.

— Отправлю сову на Кингс-Кросс, — отзывается он.

— Зачем?

— Чтобы заказать второй билет, — слегка иронично говорит Снейп, все-таки отцепляя меня.

— А. Ну ладно, — соглашаюсь я, на всякий случай не отходя больше чем на шаг. На его губах появляется тень улыбки:

— Ты решил контролировать мои перемещения?

— Нет, — я трясу головой, — просто… Вдруг ты передумаешь.

— В отличие от сумасшедших гриффиндорцев, я отличаюсь верностью единожды принятым решениям, — Снейп проходит к столу.

Ну да — в самом деле. Наверное, всем решениям, которые не касаются меня. Я — иррациональная составляющая его жизни. Надеюсь, надолго.

— Смотри, сам не сбеги, — как будто читает он мои мысли.

— Скорее я сведу тебя с ума.

Он резко оборачивается:

— Все такого же высокого мнения о собственной привлекательности, мистер Поттер? — я слышу в тоне незлую насмешку. Ну да — кому как не ему знать о моей неуверенности.

— Я имел в виду, сведу с ума своим постоянным присутствием, — уточняю я.

— Не надейся. У меня хороший иммунитет.

В груди внезапно делается тепло. Как будто он что-то… что-то пообещал мне. Я киваю. Иду в спальню и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Губы, кажется, забыли, как это делается, и плохо слушаются.

Минут двадцать спустя Снейп входит в комнату. Здесь тоже нет ни ковра, ни стоп журналов, которые лежали на столике, но в камине разожжен огонь, а на кровати сижу я. Он окидывает помещение взглядом и задерживает его на покрывале:

— Пойдешь спать к себе?

Я застываю, чувствуя, как почти судорогой сводит плечи:

— А должен?

— Судя по тому, что постель не разостлана, оставаться здесь ты не собираешься.

О Мерлин. Так пугать. Я вскакиваю с кровати и тащу с нее покрывало. И пока старательно складываю его, соединяя углы, слышу за спиной:

— Не бойся.

После заминки я киваю и продолжаю свое занятие.

Мы ложимся — я даже не пытаюсь казаться невозмутимым и молча зарываюсь лицом в подушку, вдыхая запах хвойного масла и его волос. А потом отодвигаюсь на край, стараясь не думать о том, что хочу его. Так хочу, что в ушах звенит. Но не можем же мы… вот прямо сейчас…

Его рука ложится мне на талию, притягивая ближе, и я чувствую, как меня пробивает дрожью. Он слишком давно меня не обнимал. Слишком давно. Я прижимаюсь к нему плечами, спиной, бедрами, даже ногами. Кажется, я почти могу кончить только от этого. Его губы касаются моей шеи — это больше, чем я могу выдержать, стон вырывается сам по себе. А его чуткие пальцы уже скользят по моим ребрам, по животу, пробираются в плавки — и обхватывают член. Я тут же закидываю руку назад, притягивая его, ощущая напряженные мышцы спины и то, как сильно он прижимает к себе мои бедра. Несколько движений — и я кончаю, вцепившись зубами в подушку, чувствуя, как горячо глазам. Он продолжает удерживать меня — и как только способность двигаться возвращается, я трусь об него, показывая, что все чувствую. Призывая разделить удовольствие. Он с присвистом втягивает воздух, пока я неуклюже сдергиваю с него боксеры. Мои трусы отправляются следом, а потом он начинает разминать тугое кольцо моих мускулов теплыми пальцами. Он давно во мне не был — может быть больно, но я не боюсь. С ним я ничего не боюсь — главное, чтобы он был. Одна ладонь массирует мои ягодицы, время от времени возвращаясь к входу, другая лежит у меня на груди — ему, наверное, слышен стук моего сердца. Наконец даже от этой подготавливающей ласки я ощущаю, что по телу снова проходит дрожь возвращающегося возбуждения. Как он может сдерживаться так долго? Я подаюсь назад, чтобы встретить горячий член, прижатый к моей пояснице, и слегка подтягиваюсь вверх, чтобы ему было удобнее.

— Lubricus, — тихо произносит Снейп около моего уха. Ух ты — оказывается, для случаев, когда нет сил оторваться друг от друга, существует заклинание… Мысль обрывается, когда он начинает проникать в меня — медленно, почти не шевелясь. Наверное, я весь слишком напряжен, и внутренние мышцы не расслабляются, но Снейп не торопится. Почти не двигается вперед-назад и лишь изредка на дюйм увеличивает глубину. Я бы крикнул ему не стесняться, но горло перехвачено спазмом. Не хочу, чтобы он подумал, что я готов разреветься. И потом — наверное, если он войдет одним движением, боль будет нестерпимая. Это больше чем первый раз. Это — первый раз после того, как я решил, что больше мне никогда не доведется испытать подобное с ним.

Когда он, наконец, оказывается внутри полностью, я уже не могу дышать. Наверное, это худшее из того, что можно сделать: разве во время секса надо разговаривать…

— Скажи мне еще раз, — прошу я срывающимся голосом, невидящими глазами глядя на каминное пламя. — Пожалуйста.

Он долго молчит, чуть покачивая меня — лишь тень настоящих движений, но по телу разбегаются мурашки. Я уже перестаю ждать ответа, когда его губы касаются моей щеки:

— Ты мой. Пока этого хочешь.

— Я могу… хотеть всю жизнь, — уточняю я, пытаясь выровнять дыхание, потому что тело наконец освоилось с вторжением, и амплитуда наших движений постепенно возрастает. — Как тебе… такой вариант?

— Посмотрим.

* * *

Глубокой ночью меня вдруг выбивает из сна ужасающая мысль. Я вздрагиваю — и на мое бедро немедленно опускается рука:

— В чем дело?

— Ты не спишь? Почему? Поздно же?

— В чем дело? — повторяет он, не давая мне завозиться и перевернуться, чтобы спрятать лицо — оказывается, я уснул на его руке, и теперь Снейп удерживает и рассматривает меня. Темнота неполная, угли еще не дотлели, и его глаза кажутся огромными на светлеющем пятне лица.

— А тебе не станет скучно со мной? — выдаю я на одном дыхании. Он фыркает и ослабляет хватку, опуская голову на подушку. Я не хочу вырываться и тоже ложусь, пристально глядя на его профиль. — Северус?

— Разумеется, станет. Я безумно скучал весь этот год, — замечает он саркастично и привлекает меня ближе.

— Очень смешно, — несколько обиженно отзываюсь я.

— Мне тоже. Спи.

* * *

Около десяти утра я поднимаюсь в Гриффиндорскую башню, чтобы собрать вещи. Что ж — по крайней мере, я остаюсь в Хогвартсе на последний год. Только Симусу не стоило напрягаться и переезжать — потому что я все равно не буду здесь ночевать. А тем, кто попробует комментировать мои вечерние аппарирования домой, орден Мерлина прижжет языки. Пусть стараются — ничто не имеет значения, кроме второго билета в двухместное купе на сегодняшний поезд. Его принесла сова с утренней почтой.

Дамблдор промолчит — это я еще вчера понял, Малфой теперь тоже змея с вырванными зубами, а друзья поймут.

Дверь в спальню закрыта. Я удивленно усмехаюсь: догадываюсь, конечно, почему, но куда они умудрились выгнать Дина? Я стучу.

— Кто? — раздается из-за двери непроснувшийся голос Рона.

— Свои, — откликаюсь я. Дверь открывается, я захожу, и Рон немедленно запирает ее снова. Полог постели Невилла опущен, на тумбочке лежит очень знакомая заколка-стрекоза, которой Джинни вечером подкалывала волосы. Наверное, одежду они спрятали, а заколку забыли — или не заметили. Хорошо жить с заклятьями неслышимости — за одним пологом брат, за другим сестра… Я улыбаюсь. В комнате пахнет сексом — смешанным ароматом женских духов и мужского возбуждения. И каждый ощущает на себе запах партнера другого пола. А вот мы со Снейпом сегодня, наверное, пахнем одинаково. Из-за полога Рона появляется Гермиона — наверное, она одевалась, когда я вошел, или просто быстро справляется с одеждой. Ее открытое платье не кажется неуместным даже теперь, в ярком утреннем свете. Она очень красивая — и выглядит счастливой.

— Гарри, — она подходит ко мне, быстро обнимает за шею и после заминки звонко чмокает, внимательно взглянув в глаза. — Вопрос в лоб: теперь все нормально?

Я улыбаюсь и киваю, потом обхватываю ее за талию и пару раз кружу по комнате. Гермиона хохочет.

— Я ужасно рада. Это здорово. Наверное, его все-таки пробили твои эмоции, — добавляет она шепотом. Я киваю:

— Или организованные тобой танцы.

— Я старалась, — лукаво улыбается она и после пожатия отпускает мою руку.

— Ты пришел… просто так или по делу? — интересуется Рон, с поразительным хладнокровием наблюдающий, как мы с Гермионой перемигиваемся.

— Вообще-то за вещами, — я раскидываю руки и потягиваюсь. — Все. Вечером поезд.

— Ты едешь с ним? — спокойно уточняет Гермиона, подходя к Рону и дожидаясь, пока он ее обнимет.

— Да.

Я жду возражений, уточнений, может быть, удивления — хотя бы от Рона или Невилла, как раз выбравшегося из-за полога. Как можно все вот так решить за одну ночь, как теперь будет обстоять с моим дальнейшим будущим… Ничего подобного, к счастью, не звучит.

— Удачи, друг, — желает Невилл, сходу вникнув в ситуацию. — Надеюсь, теперь все будет хорошо.

Я тоже надеюсь. Потому что теперь, когда все сказано, кажется, может быть только лучше и лучше. Но я ничего не говорю и только киваю, принимая очередное рукопожатие.

— А знаете, — говорит Гермиона, как будто что-то вспомнив, — Джордж вчера отдал мне диск с этой песней. Сборник мелодий из маггловских кинофильмов. И я у него даже выпросила плеер с внешним динамиком, который зачарован работать в магических местах вроде нашей школы. Можно, я включу? Это одна из моих любимых песен.

И моих, молча добавляю я.

— Конечно, включи, — из-за полога наконец возникает и растрепанная, немного бледная с утра Джинни. — Песня замечательная.

Я собираю вещи, думая о том, что не так и много их, мог уйти вообще налегке, ничего не взяв из прошлой жизни. Сова, несколько любимых книг, пара брюк, пара джинсов, несколько рубашек, мантия… Палочка и так всегда при мне.

И я отдам тебе все, что я есть

И все, чем хочу быть –

Все вложу в твои руки…

Ты мог бы открыться для меня,

Но ты прячешься — за цветом ночи…

Я прошел за этот цвет. Я буду с ним, как он сказал, «пока мне не надоест». А это больше чем долго. Гораздо больше. Потому что он знает обо мне всё. Всё что я есть.

Конец.