Фанфик Everything I am

Глава 21. Окклюменция.

Утром я спускаюсь в гриффиндорскую гостиную одним из последних и сразу отыскиваю взглядом Гермиону. Она сидит, сосредоточившись над рисунком рун, видимо, готовясь к Арифмантике, и приветствует меня дружелюбно, но довольно сдержанно. Впрочем, я тоже не горю желанием разговаривать. С некоторых пор мне все труднее это делать. Разве что об учебе. Разговор на камнях обо мне и Симусе был, кажется, совсем недавно, но после него события вокруг начали закручиваться в какую-то тугую спираль, сбивая мне дыхание и лишая выдержки. Поводов для раздумий все больше, а разумных доводов все меньше. Я уже отчаялся разобраться в себе, и вчерашнее желание поговорить исчезло как не бывало. Так что я просто сажусь с Гермионой, чувствуя себя с ней рядом хотя бы отдаленно спокойным. Можно надеяться, что меня перестанут преследовать воспоминания о прошедшей ночи.

Так не было ни разу, даже когда мы общались с Симусом. Я заснул крепким спокойным сном, а проснулся в темноте от собственного стона — с болезненным желанием, жгущим изнутри грудную клетку, и членом, разрывающимся от перевозбуждения. Я не мог вспомнить, что мне снилось, но вспоминать и не понадобилось — мне хватило нескольких движений и яркой картинки, непрошенно мелькнувшей перед глазами. Урок окклюменции — Снейп, разворачивающий меня спиной к себе, кладущий руки мне на бедра, сдергивающий джинсы… Я успел лишь представить, как он касается меня там — сзади — и кончил, чувствуя, что задыхаюсь. О Господи, я с ума сойду.

Что это? Гормональная буря? Некстати подвернувшееся воспоминание? Да какое воспоминание — никогда в моей жизни не происходило ничего подобного. Симуса, наверное, вырвало бы, предложи я ему такое. Спасибо Гермионе, между прочим — если бы не она и не ее способность изыскивать в нашей библиотеке самые невероятные книги, я и не подозревал бы, что это возможно между двумя мужчинами.

После прочтения книги начали сниться сумасшедшие сны, терзавшие меня большую часть зимы. Сон, участниками которого были Дамблдор и, судя по всему, Сириус, я хранил в себе несколько месяцев, вызывая перед глазами, когда начинал гладить себя. Потом все постепенно сошло на нет, а после разрыва с Финниганом у меня хоть и была какое-то время бессонница, подобных всплесков больше не случалось. И вот на тебе. Снейп, Снейп, Снейп — куда мне сбежать от его имени, которое постоянно слышится в мыслях? А ведь мне сегодня идти к нему. И если мне не повезет… если он узнает, что я хочу его — на моей карьере спасителя человечества можно смело ставить крест. Как и на жизни.

А может быть, это и к лучшему. Я устал. Кто бы знал, как устал!

— Гарри, что случилось? — гермионина рука отводит с моего лица прядь упавших волос. Видимо, я глубоко задумался.

— Ничего, а что?

— Ты очень грустный.

— В самом деле? — я улыбаюсь. Она не верит и продолжает пропускать пряди моих волос через растопыренные пальцы. Когда они задевают затылок, я отстраняюсь и вздрагиваю, хотя в гостиной тепло. Карие глаза Гермионы делаются встревоженными:

— Не хочешь поговорить?

— Нет, — отвечаю я резко, — не хочу.

— Извини, — она, кажется, совершенно не обижается и возвращается к начатому конспекту. Я смотрю на ее профиль, на бархатистую щеку, покрытую первым загаром, и неожиданно для себя говорю:

— Гермиона, а ты красивая.

Она хорошо владеет собой — опускает перо в углубление на столе, отодвигает написанное и лишь тогда поворачивается:

— Спасибо, не думала, что ты мне это скажешь.

— Почему?

— Потому что ты меня воспринимаешь весьма… абстрактно, если можно так выразиться, — отвечает она, рассматривая меня с легкой улыбкой. — Ты тоже красивый, знаешь ли.

— Да ну тебя, — я краснею и пытаюсь отвернуться, но она останавливает меня, слегка дернув за ухо:

— Подожди. Я серьезно.

— Слушай, брякнул, не подумав, что ты теперь меня дураком делаешь! — я начинаю сердиться.

— То есть ты на самом деле красивой меня не считаешь, — заключает она.

— Считаю, — я прикусываю губу и раздраженно смотрю на свои пальцы, переплетенные в замок. Я чувствую себя глупо. Зачем я это сказал? Теперь вот слушай…

— Так и я говорю искренне, — отвечает Гермиона, — если бы ты интересовался девочками, то заметил бы, что они с тебя глаз не сводят!

— Не с меня, а со шрама, — отвечаю я глухо.

— Нет, балда, именно с тебя. Твой шрам давно не поражает ничье воображение. А ты очень интересный парень, честно, — она краснеет, когда я смотрю на нее, но кивает в подтверждение своих слов. — Если бы ты хоть раз посмотрелся в зеркало по-настоящему, ты бы меня понял.

— Я туда каждое утро смотрюсь, когда умываюсь, — отвечаю я, чувствуя себя полным идиотом. И еще я туда смотрюсь, раз в неделю накладывая заклинание от щетины, но об этом упоминать незачем.

— Ты не видишь себя со стороны, — авторитетно заявляет Гермиона, — и не можешь оценить.

— А ты можешь?

— Я — могу.

— Почему?

— Потому что я другого пола, — фыркает она, — хотя ты и представителям собственного пола нравишься, как мне сдается.

— Просто с ума по мне сходят, — я вскакиваю, отбрасывая стул, но она цепко хватает меня за рукав.

— Успокойся. Никто не слышит, людей вокруг нет.

Это верно, в гостиной действительно сидит человек семь, и все они далеко от нас… но я не могу больше продолжать этот разговор. Как будто умудрился-таки ввязаться в беседу, о которой думал вчера. Только мы обсуждаем совсем не то, что мне хочется… Или то? Как меня достала собственная противоречивость!

— Гарри, ты хочешь нравиться кому-то конкретному? — тем временем спрашивает Гермиона, пытливо всматриваясь мне в лицо.

О да. Очень конкретному. Я настолько хочу ему нравиться, что мне снится, как он меня трахает. Причем это произошло за последний месяц. Или два. Или началось еще в феврале.

— Нет.

— А мне кажется, что ты чем-то опечален именно потому, что…

— Гермиона, сделай милость, давай не будем обсуждать, чем я опечален! — почти выкрикиваю я шепотом, зло глядя на нее, — мне и без того проблем хватает, чтобы еще искать любовных приключений!

Я сказал любовных? Ну да, это устойчивое идиоматическое выражение. Все в порядке.

— Хорошо, — она делает вид, что отступила, — не хочешь, не надо. Только одно, Гарри: за ту вчерашнюю сцену с Малфоем Снейп должен был снять с нас обоих чертову уйму баллов. А он снял десять. Не хочешь задуматься, почему?

Она встает и уходит, оглянувшись на пороге. Я сижу, совершенно оглушенный ее словами и тем, как легко, без тени сомнения она произнесла фамилию Снейпа. Она что — подозревает?

Да, десять баллов, несмотря на то, что он понял, что дело пахло дракой. Но не это главное.

Когда я доказывал ему в кабинете свое право на равенство — сумасшедшая идея, сорвавшаяся с языка — Снейп всего лишь разбил мои доводы и попросил на выход. О святой и великий Мерлин, он же не то что взыскания не назначил, он не снял с меня ни одного балла! Почему лишь теперь до меня дошло? И что это должно означать?

Он не желает меня наказывать и полюбил Гриффиндор. Все, больше вариантов нет. Разумных — нет. Разве что Снейп решил заставить меня мучиться совестью. Кто мог подумать, во что это выльется! Пара мыслей перед сном — и вот уже двое суток состояние, близкое к срыву. И возбуждение в качестве бонуса.

Нет, нет, нет…

Я все равно не пойму его логику. Как никогда не смогу доказать, что он вернул нам те пятьдесят баллов, снятые за стычку с Малфоем в подземельях. Больше сделать это было некому, я выяснял. Никто из преподавателей не дал утешительного ответа.

Я оглядываюсь по сторонам. Колин Криви поднимает голову и улыбается, поймав мой взгляд, Парвати Патил шепчется с заглянувшей из Рэйвенкло сестрой Падмой, несколько младшекурсников выполняют домашние задания, время от времени тяжко вздыхая. Тишина и покой.

Я не могу здесь больше находиться.

Торопливо встаю и иду назад в спальню; слава Богу, никого. Прохожу к своей постели, задергиваю полог и накладываю на него заглушающее заклинание. Надеюсь, сейчас никто не вернется? Я не виноват, что делаю это. Не виноват. Просто сегодня мне через несколько часов встречаться с ним, и я не могу сделать этого в том состоянии, в каком нахожусь. Остается смириться с собственным безумием. По крайней мере, оно только мое. Никто не узнает, и Снейп в первую очередь. Справлюсь своими силами. Просто у меня давно не было не только секса, но даже желания им заниматься, в этом все дело.

Я кладу ладонь на ширинку джинсов и медленно провожу по ней рукой, ощущая приливающее к паху тепло. Потом повторяю маршрут ладони снизу вверх, чувствуя, как нарастает в теле мелкая дрожь. Противиться — или сдаться? Я расстегиваю молнию, освобождая ноющий член. Он уже стоит. Да, теперь, видимо, Снейп и эрекция станут неотделимы друг от друга. Ненавижу.

Я зажмуриваюсь и запускаю руку в трусы, обхватывая головку. К черту ткань, к черту! Я хочу. Я давно так не хотел… разве что прошлой ночью.

Я стаскиваю с бедер джинсы вместе с плавками, пару раз пинаю воздух, скидывая штанины, и с облегчением раздвигаю ноги, давая руке лучший доступ. Ритм, знакомый телу, ритм, от которого пресекается дыхание и член начинает сочиться смегмой… Раз, два, вверх, вниз, большой палец поглаживает головку… Я уже почти на пике, когда в голову приходит мысль, заставляющая меня дернуться от возбуждения. Торопливо смачиваю слюной средний палец на левой руке и направляю к маленькому, сморщенному отверстию ануса. О боооже…

Не надо даже пытаться протиснуть его внутрь… Слегка нажать, попадая в ритм руки… Ускорить движения… Нажать еще раз…

Я уже полубезумен от охватившего нестерпимого желания, и в голове, перебивая друг друга, крутятся лишь две мысли: быстрее… быстрее… еще, о, еще…

И: не звать, не звать, не звать…

Огненная вспышка перед глазами, стон, которого я не слышу… Северус!.. Я дугой выгибаюсь на постели и кончаю, задыхаясь. Я не смог… я не смог.

Ну почему я выкрикиваю его имя?

* * *

Без двадцати шесть я откладываю в сторону сочинение по Истории магии, поправляю одежду и придирчиво рассматриваю себя в единственном небольшом зеркале. Гермиона наговорила сегодня столько, что у меня не сразу перестали гореть уши. И вот теперь стою и пялюсь в кусок стекла, как последний дурак. Белая рубашка, синие джинсы, расслабленный узел гриффиндорского галстука… Я решительно стягиваю его через голову. Все равно ворот рубашки расстегнут. А Снейпу не покажется, что перед ним второе издание Джеймса Поттера. По крайней мере, с порога не покажется.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами со своим отражением. Холодные; у меня такой угрюмый вид? До странного яркие губы, эффект мази мадам Помфри. Черные волосы, спадающие на шею, закрывающие уши. Скоро можно будет собирать сзади. Дамблдор упомянул однажды, что раньше колдуны и ведуньи нарочно отращивали волосы на максимальную длину, считая их источником магической силы. Теперь это скорее дань моде и традициям, однако у большинства моих сверстников волосы уже падают на плечи, даже у Рона. Так что мои еще можно счесть короткими. Впрочем, меня все устраивает. Чем длиннее челка, тем меньше видно шрам.

А больше в моей внешности присматриваться не к чему. Худой, не особенно высокий, во всяком случае, выше Гермионы, но ниже Невилла.

Ничего особенного.

Я тщательно заправляю под ремень выбившуюся рубашку и через минуту закрываю за собой дверь общей спальни.

* * *

Я стою перед дверью его кабинета, не в силах заставить себя постучать. Насколько, оказывается, проще все обстояло, когда я опасался лишь того, что он заберется в мои воспоминания! Тогда я хоть не боялся взгляда Снейпа, устремленного на меня, не вздрагивал при его приближении. А если он захочет вернуться к прошлому разговору… Меня прошибает холодный пот, и чтобы не дать себе времени развернуться и позорно спастись бегством, я решительно стучу в тяжелую дверь. Ответа нет. Я глубоко вздыхаю и дергаю дверную ручку. Она неожиданно легко подается навстречу, и мне ничего не остается, как войти в кабинет Снейпа и остановиться на почтительном расстоянии от стола, не поднимая глаз. Я могу проклинать себя любыми словами, но заставить себя посмотреть на него все равно не в состоянии.

Снейп не обращает на меня внимания и продолжает заниматься изучением какой-то пробирки с серебристо-серой жидкостью внутри. Проходит, должно быть, минуты три, пока он перестает крутить ее, разглядывая содержимое на цвет, осторожно поднося к носу и время от времени щелкая ногтем по стеклу, чтобы взболтать. Я успеваю забыть все слова, какие готовил, пока спускался сюда, и думаю о том, что он, конечно, нарочно заставляет меня томиться ожиданием. Наконец он отставляет реторту на деревянную подставку и устремляет на меня тяжелый взгляд. Я смаргиваю, но выдерживаю, иначе пребывание здесь просто не имеет смысла.

Очевидно, Снейп приходит к тому же выводу, поскольку хмыкает и осведомляется:

— Коль скоро гриффиндорская храбрость придала вам сил явиться, не будете любезны поздороваться, мистер Поттер?

Наверное, его слова про разницу между «ты» и «вы», заключающуюся в интонациях, теперь будут точить мою память минимум до окончания школы. Даже если бы он не добавил обращения, сомнений нет: «Вы болван, Поттер». Его тон не оставляет сомнений. Скоро я точно смогу определять, когда Снейп снисходит до «ты». Когда собирается меня убивать за какой-нибудь идиотский поступок, вроде думоотвода, или когда спасает жизнь, предлагая помощь в окклюменции… Мысль о думоотводе вызывает какое-то смутное беспокойство, как вопрос, который я не успеваю облечь в слова, и исчезает.

— Добрый вечер, сэр.

— Поттер, вы утратили способность выражаться в полный голос? Кажется, в прошлый раз вы вели себя более… громко.

О нет. Не надо, пожалуйста, только не это. Наверное, у меня делается такое выражение лица, что Снейп хмыкает. Я осторожно поднимаю голову. Нет, он все так же мрачен, только в глазах читается удовлетворение. Еще бы, я теперь места себе не нахожу. А ведь не сказал ему в прошлый раз ничего, кроме правды.

— Мистер Поттер, если вы пришли, чтобы молчать и краснеть, не проще ли отложить или отменить занятие до времени, когда вы будете более адекватны стоящей перед вами задаче?

Утром я хотел отказаться от уроков окклюменции. Во всяком случае, моя разумная часть считала именно так.

— Нет, сэр.

— Внятнее, — он поднимается и подходит чуть ли не вплотную ко мне. Черт.

— Нет, не надо откладывать, сэр.

Что я там нес за чушь про личное пространство Снейпа и про то, что он боится, если я его нарушу? Может, это относилось исключительно к случаям, когда я проявляю инициативу? Он ни секунды не выглядит растерянным. А вот я…

Ноздрей касается слабый запах эвкалипта, исходящий от его мантии, сердце пропускает удар, и я отступаю на шаг, вскидывая голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Пусть не думает, что кто-то перед ним трепещет!

Взгляд скользит по линии высоких скул, по горбинке носа, и я заставляю себя встретиться с ним глазами. Что ж, теперь я знаю, что мое выражение, увиденное сегодня в зеркале, точно не самое хмурое.

Снейп сдвигает брови и отвечает на вызов.

Черные глаза — как будто в нем есть испанская кровь. Сказавшаяся только в глазах, зато как… Зрачки почти не видны на фоне радужки, но я чувствую их. Не опускай голову, Гарри. Не красней, Гарри. Держись. Словно сопротивляешься гипнозу. Или пытаешься не допустить вторжения легилиментора. Но ведь мы еще не начали…

Снейп встряхивает волосами, и я откидываю голову, боясь, что они хлестнут меня по щеке. Мы стоим так близко — но теперь я делаю шаг назад, даже если это означает проиграть безмолвную дуэль. Судя по всему, так и есть. Снейп презрительно опускает углы рта, от этого выражение его лица становится еще более отталкивающим, и отходит, на ходу вынимая волшебную палочку. Я стою на прежнем месте, чувствуя себя выдохшимся и уставшим. Уже. А ведь мне еще нужно суметь поставить Зеркало и, желательно, не единожды…

Я ненавижу Снейпа, приходит в голову спасительная мысль. И тут же вспоминается, что вызывает во мне эту ненависть.

Нет, не здесь — и не теперь!!

Как ни странно, тело подчиняется, и я смотрю на Снейпа негодующе, но без смущения. Мои мысли о нем — они заперты в гриффиндорской спальне, за бордовым пологом. Сюда им ходу нет.

— Займите позицию, Поттер, — голос звучит устало, и мой гнев на себя сменяется чем-то вроде удивления. Я не думаю, что мог так его утомить, правда? Он ведь будет проводить занятие?

Я торопливо становлюсь напротив и зажмуриваюсь в ожидании отсчета. Снейп молчит, так долго, что я устаю держать веки закрытыми, и осторожно открываю глаза. Он как-то странно на меня смотрит, медленно крутя в пальцах волшебную палочку.

— Поттер, что с вами сегодня? — его голос звучит отстраненно и невыразительно, но мне становится не по себе. Неужели мое смятение так заметно?

— Все в порядке, сэр, — отвечаю я тихо, стараясь придать лицу если не сосредоточенное, то хотя бы спокойное выражение. У меня вроде получается, особенно, когда он на меня не глядит.

— По вас не скажешь. Вы нормально себя чувствуете? Что вы молчите, нормально или нет?

— Нормально.

Снейп вновь подходит на расстояние вытянутой руки:

— У вас не было дурных снов или предчувствий, связанных с Темным Лордом? Что-нибудь произошло?

Дурных снов? О нет, ничего из того, о чем нельзя было бы упомянуть. Я подавляю желание нервно рассмеяться.

— Нет, честное слово.

— В таком случае соберитесь наконец! — в его тоне металл, и я внезапно испытываю от этого облегчение. Если теперь мне суждено радоваться скверному расположению духа Снейпа, определенно пора резервировать место в Св. Мунго.

Я киваю, и на сей раз ждать долго не приходится. Снейп вообще не тратит времени ни на подготовку, ни на произнесение лишних слов. Он отступает на пару шагов, палочка почти упирается мне в лоб, и громко произносит:

— Legilimens!

Зеркало… Я должен поставить Зеркало! У меня это уже получалось…

Ночь экзамена по Астрономии, пятый курс… МакГонагалл падает, сбитая красными лучами заклятий…

Дамблдор сообщает мне, что начинается Третья Мировая война…

Хижина Хагрида… Первое за этот год появление Волдеморта, боль, разрывающая шрам, голос, звучащий в моей голове, червем копошащийся в душе…

Больно! Больно! Нет!

Imago!.. Imago!..

Тонкая серебристая пленка, ртутно переливаясь, раскидывается перед лучом заклятия, но он легко пробивает ее. Я чувствую крик, нарастающий внутри себя, я сегодня совсем беспомощен…

Зеркало!.. пожалуйста…

… Поваленное дерево, закатные отсветы на протянутых ко мне сложенных лодочкой руках с огнем зажигалки внутри… Я знаю, чьи это руки…

Ты не должен увидеть его лица!

IMAGO!!

Тьма.

— Поттер, вами положительно надо заняться. Обмороки, обмороки… — резкий запах забивает дыхание, и я начинаю кашлять, сразу приходя в чувство. Снейп держит около моего лица вату с нашатырем, вид у него бесстрастный. Я прищуриваюсь — глаза ест от сомнительного аромата — и пытаюсь прочесть что-нибудь в его лице. Что-нибудь, свидетельствующее о том, что он не понял, что это был Симус.

— Поттер, мне безразлично, кто это был, — равнодушно произносит Снейп, — вижу, вам бесполезно преподавать уроки как хорошего тона, так и психологии. Неужто ваши худшие воспоминания обусловлены лишь чувством неполноценности? Бояться себя по меньшей мере глупо. Вы же боитесь.

Он смотрит на меня, и я закусываю губу, мечтая провалиться сквозь землю. Или хотя бы сползти со стула и уткнуться лицом в колени.

— Поттер, вам должно быть стыдно. Не передо мной — перед собой. Вы в силах поставить заклятие только на пороге потрясения или при сильной боли. То есть лишь в экстремальных условиях. Это плохо. Тем более что блок, которым вы пытаетесь прикрыть самые тяжелые воспоминания, вы ставите весьма топорно. Сосредоточиваете на нем все силы. Мне не составило бы труда пробить вашу защиту в другом месте и извлечь то, чего вы не хотите показывать. Но я решил пощадить вашу гордость. Пока вы сами не поймете, чего страшитесь, все бесполезно. Подумайте, что произойдет, если я не успею придти вам на помощь в следующий раз!

Я закрываю лицо ладонями. Это детский жест, это признание в поражении, но я не могу иначе. Снейп пощадил меня. Он мог всё увидеть. Всё. Осознание окатывает меня настоящим ужасом.

Он бы оскорбился, узнав, какая меня терзает похоть. Или жажда. Он бы меня просто убил. И он еще говорит мне не стыдиться!

— Мистер Поттер, извольте убрать руки от лица, я не закончил.

Его голос возвращает меня к действительности, и я усилием воли опускаю руки, мельком глянув на часы. Пять минут восьмого. Не может быть. Прошло больше часа, отведенного Снейпом на занятие.

Он дожидается, когда я взгляну на него — точнее, на его мантию, и продолжает:

— Обучать вас и раньше представлялось безнадежным делом, но признаться, наши занятия дали повод думать, что я могу ошибаться. Вы делаете успехи, хоть и не так быстро, как хотелось бы. Однако как я ни старался довести до вас необходимость сопротивляться молча, вы упорно кричите. Вы понимаете, что это означает?

— Расход магической энергии, — медленно отвечаю я.

— Именно так. Объясните мне, как вы умудряетесь знать теорию, но постоянно забывать о ее применении на практике?

А ведь у меня уже получалось практически молча сопротивляться, тогда, с Волдемортом. Что, Снейп, что ли, на меня так действует?

— Не знаю, сэр.

— К сожалению, я тоже не знаю. Остается слабое утешение, что когда-нибудь ваши вопли перестанут терзать мой слух. Учить же вас вежливому обращению, видимо, бесполезно.

Он что, издевается? Может, мне и там, под заклятием, стоило обращаться к нему «сэр»? Я слабо фыркаю, выходит жалобно, но сил на возмущение нет. Снейп отходит от стула, на который меня усадил, подняв с пола, и идет к шкафу. Он что-то ищет, потом возвращается и протягивает мне шоколадную плитку. Как в тот, первый раз.

— Ешьте, Поттер. Возможно, вы еще недостаточно восстановили силы после случившегося позавчера.

В голосе нет прежнего раздражения, хотя жесткость осталась. И на том спасибо. Я разворачиваю шоколад и лишь теперь замечаю, что у меня взмокли ладони. Да и подмышки сырые. И даже корни волос. Наверное, Снейп прав, это просто слабость.

— Спасибо, сэр.

Он, кажется, вздыхает, впрочем, не возьмусь поручиться. Я же не смотрю в его сторону, когда он этого не требует, поэтому не уверен. Кажется, теперь, когда он не ненавидит меня столь очевидно, как раньше, мне стало еще тяжелее в его обществе. Когда он застал меня здесь в прошлом году, выдержать его ярость было проще, чем вот это. Шоколад. Нашатырь. А в прошлый раз после беспамятства он растирал мне руки. На секунду мне хочется снова потерять сознание, чтобы узнать, сделает ли он это опять.

Когда он чуть не вывихнул мне плечо, вышвыривая из своих воспоминаний, это было легче стерпеть, чем необходимость чуть ли не ежедневно видеться.

Секунду. Вышвыривая из воспоминаний…

— Профессор, — я просто не могу не задать этот вопрос, наконец-то удалось его сформулировать, — а почему вы больше не используете при занятиях думоотвод?

Снейп поворачивается ко мне — полным откровенной угрозы движением:

— Вас что-то еще интересует в моем прошлом, мистер Поттер? Не все увидели? Не досмотрели, как развлекается ваш папаша?

О Боже, зачем я спросил?

— Нет, я только…

Глаза Снейпа режут без ножа, крылья носа раздуваются, словно он обуздывает собственную ярость:

— Только — что?

— Только хотел узнать…

— Ах да. Как же я забыл о вашем любопытстве! Мне не нужен думоотвод, Поттер. По двум причинам: худшее вы, как ни прискорбно, уже видели. Это раз. И второе: вам все равно не взломать мою защиту. Ваши сомнительные успехи каждый раз это подтверждают.

Я зябко обхватываю руками плечи, сгорбившись на стуле. Щеки горят так, будто он прошелся по ним крапивой. Худшее я уже видел… Выходит, даже память о службе Волдеморту и пытках не так ужасна для него, как это подсмотренное воспоминание. Я знаю, что говорю это зря, но…

— Простите.

— Простить — вас? Помилуйте, мистер Поттер, за что вы просите прощения? Ваши детские шалости всегда сходят вам с рук. Было бы странно ожидать от вас уважения к чужим тайнам.

— Вы меня не поняли…

— О нет, я вас отлично понимаю. Может быть, лучше, чем вы думаете, — он выдыхает это, нагнувшись ко мне, и губы раздвигаются в неприятной улыбке, обнажая плотно стиснутые зубы. Я едва ли не впервые вижу, как Снейп улыбается, и зрелище настолько неприятно, что я рефлекторно пытаюсь отодвинуться. Некуда: позади спинка стула.

Ладно, погибать — так с музыкой.

— Но вы никому не рассказали об этом, — говорю я, не опуская глаз и возвращаясь в прежнее положение.

На мгновение в лице Снейпа что-то меняется, но он тут же овладевает собой и выпрямляется.

— Рассказать? Для чего? Вам все равно никто не назначил бы даже наказания, не говоря уж о более серьезных мерах.

В его голосе слышится горечь, и мне внезапно, без всякого перехода, хочется дотронуться до него. Просто так, чтобы показать, что я здесь. Даже если от меня одни неприятности и он меня ненавидит. Я стискиваю правую руку в кулак и заставляю себя остаться на месте.

— Сэр, мне правда жаль. Мне хочется, чтобы вы поверили, — произношу я шепотом, чувствуя бесплодность своей затеи.

— Вам хочется этого по одной-единственной причине, Поттер, — Снейп отвечает мне спокойно, но я вижу, как на горле у него торопливо бьется пульс, — чтобы ваша совесть, пребывающая в зачаточном состоянии, не преследовала вас сейчас, когда вы вынуждены контактировать со мной чаще, чем это предписано школьной программой. И не более того. Ваши угрызения основываются на желании выпросить прощение, чтобы забыть о собственной низости.

В точку. Я больше ничем не могу возразить. В самом деле, пусть Снейп не вполне прав, пусть он заставил меня расплатиться за содеянное нулевыми оценками на своих уроках… Разве я расплатился? Будь мы ровесниками, он рассчитался бы по-иному. Жаль, что я не могу этого устроить. Потому что на самом деле воспоминания о думоотводе преследуют меня с того дня, как я в него заглянул.

А Снейп все равно занимается со мной.

Повисает долгое, ничем не нарушаемое молчание. Он стоит боком ко мне, полуприкрыв глаза, и словно к чему-то прислушивается. Может быть, к тому, как колотится у меня сердце. Просить прощения еще раз? Он все равно не простит… Значит, пора уходить.

Я собираю остатки храбрости и поднимаюсь, опираясь руками на подлокотники. Снейп переводит на меня взгляд из-под ресниц:

— Отсиделись? Дойдете самостоятельно?

О Мерлин. Горло сдавливает, я могу лишь кивнуть и устремить на него взгляд с молчаливым вопросом. Задать его вслух не хватает сил.

— Понедельник, в шесть, — отвечает он, нетерпеливо щелкнув пальцами. Вот у кого Малфой перенял этот жест. — Уйдете вы уже или нет?

Я торопливо иду к двери, на пороге оглядываясь. Снейп стоит в прежней позе, только голова склонена чуть ниже. Я тереблю пуговицу на рубашке и говорю тусклым голосом:

— До свидания.

Он, как всегда, не отвечает.