Фанфик Everything I am

Глава 2. Башня Астрономии.

Утром я просыпаюсь с невыносимой головной болью. Мне хочется думать, что виной мигрени недолеченная простуда.

Солнечный свет, заливающий спальню, режет слезящиеся глаза, заставляя меня хмуриться и стараться всё время держаться спиной к окну. Я встаю одним из последних, когда в комнате остаются только Рон и Симус. Рон нетерпеливо мнется на месте и нервничает, призывая меня поторопиться, если я хочу успеть проглотить хотя бы стакан чаю. Он давно мог бы спуститься и занять нам места за столом, как делает это обычно, но сегодня я не хочу, чтобы он уходил раньше меня. Не хочу, чтобы оставлял меня с Финниганом наедине.

А тот, похоже, вообще никуда не торопится. Я не смотрю в сторону его кровати, но и так прекрасно представляю, как он неспешно, посвистывая, завязывает шнурки на ботинках, потом одергивает мантию, поправляет узел галстука… Я привык следить за последовательностью его действий, мне не нужно оборачиваться.

В комнате царит напряженное молчание — его, похоже, не слышит только Рон, то и дело подгоняющий меня. Но когда я готов взять сумку и идти, Симус неожиданно произносит:

— Рон, слушай, а ты не мог бы, в самом деле, занять нам места? Мы мигом догоним. А то ведь и в самом деле не успеем — ты вечно ешь дольше всех!

Если Рон и оскорбляется — или поражается странной просьбе Симуса, который обычно засылает везде вперед себя Дина Томаса, он не подает виду. Кивнув мне и пробормотав: «Гарри, ну так я вас жду», он выскакивает за дверь. Мы остаемся одни.

Я тоже подхватываю сумку с учебниками и решительно двигаюсь к выходу, но Симус останавливает меня:

— Поттер… — сердце пропускает удар, я сжимаюсь и надеюсь только, что он не видит этого. — Гарри… — продолжает Симус раздумчиво, — я хотел тебе кое-что рассказать… Ну, в общем…

Что-то подталкивает меня сказать слова, о которых, я знаю, я спустя пять минут безумно пожалею:

— Не трудись подбирать фразы, Симус. Я и без того желаю тебе удачи с Парвати. А также с кем угодно на территории как Хогвартса, так и вне его. Ты мне ничего не должен, я тебе тоже. В конце концов, пока гормоны бушуют, можно и так. А если девчонка классная попалась — так это же здорово! Удачи тебе.

Моя улыбка обманывает даже меня самого. Мне не больно, не обидно — я знал, что скажу это, я обдумывал это несколько часов… Я только не знал, что придется сделать это так скоро. Что у меня не будет времени на то, чтобы подготовиться. Теперь надо доиграть роль до конца.

Симус изумлён. Я вижу это изумление, отрешенно разглядывая, словно со стороны, его лицо. Вижу, как он ищет в моих интонациях фальшь или обиду, как не находит и как на лицо его набегает тень.

Что — ты ожидал, что я буду просить продолжать со мной встречаться?

Я выдерживаю его взгляд, не моргнув, а потом предлагаю совершенно искренним тоном:

— Может, все-таки завтракать, если нас больше ничего не задерживает?

— Но… Поттер… — Мерлин, моя фамилия, произнесенная его голосом… она как удар под дых.

— Что?

— Значит, ты все-таки не спал, раз про Парвати знаешь? — силится он поймать меня.

— Уже спал, но проснулся, когда свет выключили. Знаешь, как бывает?

— Ну, знаю… Гарри… Я не хотел бы, чтобы мы стали врагами.

Вот оно что. Мир, дружба, жвачка.

— Ну что ты, ей-богу, нет, конечно! — выдаю я небрежно и даже умудряюсь рассмеяться, — пошли завтракать, мыслитель ты наш!

Он кивает, так и оставшись в недоумении и некотором недовольстве, и мы выходим.

Как проходит день, я не помню.

* * *

— Гарри! Гарри! Гарри же! — Рон и Гермиона трясут меня за плечи и настойчиво пытаются оттереть ладони. Я смотрю на них словно издалека и никак не могу взять в толк, чего им от меня надо.

Они почти на руках втаскивают меня вглубь башни Астрономии, Гермиона торопливо разматывает свой шарф и начинает растирать им мое лицо и уши. Я слабо сопротивляюсь, потом начинаю отмахиваться — и тут обнаруживаю, что она почти плачет.

Это разом приводит меня в себя:

— Гермиона, что ты? Что случилось?

— Случилось? — хрипло говорит Рон, — ничего, кроме того, что мы битых два часа тебя ищем по всему замку, в котором никто тебя не видел. Гарри, ты что, псих — переться зимой на башню в одной мантии-невидимке?!

Я оглядываю себя и обнаруживаю на своих плечах зимнюю мантию Рона. Капюшон отцовской мантии откинут. Значит, они искали меня ощупью, пока не нашарили — или не задели случайно, так, что он слетел с головы.

— Нам бы и в голову не пришло разыскивать тебя здесь! — продолжает Рон горячо, — одежда на месте, следовательно, из Хогвартса ты никуда исчезнуть не мог. Мы перевернули все вверх дном, даже у слизеринцев были… Знаешь, кто нам подсказал, где тебя искать?

— Кто? — равнодушно осведомляюсь я.

— Снейп! — сообщает Гермиона. Ее голос уже не дрожит, она торопливо отвинчивает крышку с какой-то фляги, вынутой из внутреннего кармана. Затем решительно вталкивает ее горлышко между моими губами:

— Пей!

Я решаю не противиться. Я не очень хорошо помню, как пришел сюда, точнее сказать, я этого просто не помню. Последним, что сохранила память, было отчетливое желание броситься вниз — и понимание, что я не имею права, поскольку являюсь надеждой этого, мать его… магического мира. Что было дальше, я не знаю. И не знаю, сколько часов я здесь пробыл — наверное, от холода я потерял сознание.

Я отхлебываю из фляжки. Резкий кислый вкус горячего зелья сводит челюсти, я не могу заставить себя сделать второй глоток, но Гермиона настойчива. Она по-прежнему держит фляжку рядом с моим лицом и терпеливо ждет. Я покорно проглатываю вторую порцию.

— Еще два глотка осталось, — безапелляционно требует Гермиона, — пей, иначе мы отправим тебя в госпиталь!

Наверное, это лекарство ее собственной рецептуры. Я допиваю.

Тепло и силы возвращаются в окоченевшее тело, я начинаю дрожать, и друзья с тревогой всматриваются в мое лицо. Они ни о чем не спрашивают, да и не спросят, но я должен сказать им. Они, должно быть, и впрямь переполошили весь Хогвартс.

— Мы расстались, — говорю я непослушным низким голосом, опустив глаза и желая больше никогда не поднимать их. Сейчас Рон задаст вопрос: «С кем?», а потом посмотрит на меня с отвращением.

Но ничего не происходит — кроме того, что кудрявая голова Гермионы вдруг подныривает под мой локоть, а сама она крепко прижимается ко мне. Я не сразу понимаю, что она обнимает меня — и Рон тоже обхватил мои плечи своими веснушчатыми лапами.

— Мы поняли, Гарри, — говорит он тихо.

Эти слова заставляют меня вскинуть голову:

— Что поняли?

— Гарри, — Уизли ухмыляется, — я всё же не идиот. Не знаю, когда догадалась Гермиона, но я-то давно знаю, что ты гей. Не вижу в этом ничего такого, чего стоило бы стыдиться или так тщательно скрывать от нас. А имя не важно. Не говори нам.

Безумное напряжение последних суток прорывается судорожным вздохом. Я прижимаю к себе Гермиону и благодарно стискиваю шершавую ладонь своего друга. И глаза против воли все-таки становятся влажными.

— Мы поняли, Гарри, что вы поссорились или расстались, — говорит Гермиона куда-то мне в шею, — мы никому и не говорили особо, что потеряли тебя. Так, потихоньку спрашивали, не видел ли кто. Мы с тобой, Гарри, как ты мог забыть? Мы же твои друзья.

Наконец мы расцепляем наше тройное объятие, и я позволяю увести себя в общую гостиную.

Невероятно, но признание Рона в том, что он подозревал, что я гей — значит, все-таки этот термин и к магам относится — некоторым образом успокоило меня и примирило с действительностью. Правда, я так и не перестал ощущать себя капризом природы, сотворенным ради забавы и обреченным на инакость и скрытность. Я никогда не видел никого, кто предпочитал бы только собственный пол.

И не уверен, что увижу.

* * *

Когда мы приходим в общую гостиную, друзья держатся по обе стороны от меня с таким равнодушным видом, словно и не давали пять минут назад друг другу слово никому не позволить обидеть меня. Я попробовал было насмешливо фыркнуть на это предложение Гермионы, однако мое мнение в расчет не взяли — они только кивнули друг другу и еще раз похлопали меня по плечу — каждый со своей стороны.

В гостиной собрался почти весь наш курс — кто занимается, кто весело треплется, кто задумчиво созерцает языки пламени, танцующие над дровами в камине. Я надеюсь, что не увижу его здесь — я ведь не собираюсь высматривать его нарочно, правда?

Однако мой взгляд против воли натыкается на крепкую ладно скроенную фигуру Финнигана. Он беседует с Парвати — судя по тому, как интимно-близко они стоят рядом, ни один из них не озабочен соблюдением секретности. Лицо девушки светится от радости, когда она поднимает на Симуса глаза, а улыбка выдает неподдельное счастье. Я отворачиваюсь.

Мы с Роном быстро уходим наверх, в спальню, а Гермиона остается «еще немного позаниматься». Между прочим, учитывая ее лисий слух, я уверен, что «позанимается» она плодотворно. Вот только вряд ли поделится результатами.

Так или иначе, сейчас я хочу только спать. Как в тумане я поднимаюсь по лестнице, прохожу в комнату и начинаю раздеваться, когда вдруг рука Рона сжимает мое плечо. Я оглядываюсь — Уизли стоит передо мной с крайне серьезным видом. Я киваю:

— Что, Рон?

— Гарри, — говорит он тихо, — пожалуйста, не делай так больше. Гермиона чуть не разнесла замок по камушку. Да и… В общем, ты, плохо станет, приходи лучше к нам. Не всякий же раз Снейп будет знать, где ты прячешься.

Я киваю.

Упоминание о Снейпе уже во второй раз тревожит мое вымотанное за сегодняшний день сознание, но у меня нет сил, чтобы задуматься о том, откуда он узнал мое местонахождение. В конце концов, возможно, карта Мародеров снова лежит в ящике его стола — а поскольку он не знает, как превратить ее в пустой лист, то на ней отражаются повседневные школьные перемещения. Я не знаю, где мог выронить ее в сентябре и кому в руки она попала.

О Мерлин, — меня даже передергивает от этого предположения, очень уж похожего на правду, — он что, все время может знать, где я? Снейп?

Да, но зачем ему понадобилось смотреть на карту именно сегодня? Не мог же он свериться с ней при Гермионе, которая задала ему странный вопрос о том, не видели ли Вы, сэр, Гарри Поттера?

Значит, Снейп смотрел на пергамент еще до ее прихода. И видел, куда я направляюсь. И даже сказал моим друзьям, где меня искать. Зачем?

Я не могу сейчас думать об этом. Сейчас я хочу только одного — добраться до постели и уснуть. И мне это наконец удается.