Фартовый

Глава 12

Глава 12

Грохот проходящего над головой поезда заглушил мои последние слова, но эффект они произвели правильный.

Штырь, вытянув сломанную ногу, злобно зыркнул на нас исподлобья. Рядом сидел Кремень. Вид у него был паршивый: лицо — сплошной сине-багровый отек, челюсть перекошена. Мой вчерашний подарок давал о себе знать. Увидев меня, он побледнев, вскочил, оглянулся, явно прикидывая сбежать, но понял что не выйдет, тяжело вздохнув уселся обратно зоркая по сторонам. Штырь дернулся было, но тут же взвыл: поврежденная нога не оставляла ему никаких шансов на побег.

Я демонстративно огляделся по сторонам, даже заглянул за соседнюю опору, словно кого-то искал.

— А где ваша гвардия? — с издевкой спросил я, глядя на подранков. — Рыжий где? Мелочь пузатая? Куда делись?

В ответ — только тяжелое, хриплое сопение Штыря и мычание Кремня.

— Разбежались, значит… — с деланным сочувствием протянул я, качая головой. — Бросили атаманов подыхать. Эх, как тяжело быть тупым и жадным. Скупой платит дважды, а тупой всю жизнь.

Штырь сплюнул в костер и отвернулся. Кремень только втянул голову в плечи.

Меня такое молчание не устраивало. Слишком много чести — сидеть перед нами и корчить гордых партизан.

Я обернулся к своим парням. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга стояли полукругом, сжимая в руках кто палку, кто камень. В их глазах не было жалости.

— Чего-то они невеселые, — холодно бросил я, кивнув на сидящих. — И неразговорчивые совсем. Так обрадовались, нас увидя, что языки проглотили. Или в жопы засунули — что то я и не пойму. Приведите-ка их в чувства! Намните бока, чтоб языки свои достали и рассказали нам, когда и как ссучились!

Команду повторять не пришлось. Стая тут же сорвалась с места.

Васян шагнул первым и с глухим звуком, будто в гнилой мешок ударили, отвесил Штырю тяжелого пинка под ребра. Тот охнул, сложился пополам и ткнулся лицом в землю. Кот и Упырь налетели на Кремня. Шмыга и Спица, пользуясь моментом, подскочили с боков, добавляя куда придется.

Били молча, деловито, вымещая всю злость за бессонную ночь, за страх, за раненого друга. Под сводами моста раздавались только глухие удары, хруст и сдавленные стоны. Кремень пытался закрыться руками, но Упырь ловко отбил ему локти, открывая корпус для ударов. Штырь вертелся ужом, получая сапогами по почкам и печени. Что-то орал даже.

Это была не драка. Это было втаптывание в грязь.

Я смотрел на это секунд десять. Достаточно, чтобы сбить спесь, но мало, чтобы убить.

— Харэ! — рявкнул я, поднимая руку.

Парни замерли не сразу — инерция ярости тащила вперед. Васян занес было ногу для финального удара, но сдержался, тяжело дыша.

— Отставить, — повторил я тише. — Не зашибите до смерти. Они нам пока живые нужны.

Мои волки неохотно отступили на шаг, давая пространство. Враги валялись в грязи, хрипя и жадно хватая сырой воздух, лица в крови. Штырь держался за бок, Кремень тихо подвывал, обеими руками держась за сломанную челюсть.

— Не фейте, флассы! — простонал он, прикрываясь руками. — Мы фе фвои!

— Говори гад, — пнул Васян Кремня.

Но Кремень лишь мотал головой, пытаясь прикрыться от удара.

— Пришлый, сука, не бей, сука-сука-сука! — быстро визжал Штырь.

Я смотрел на корчащиеся в грязи тела и быстро прокручивал в голове варианты. Взгляд упал на черную, маслянистую гладь Обводного канала, плескавшуюся в паре метров от нас. От воды тянуло могильным холодом. Осень в Петербурге не шутит, вода сейчас — градусов пять, не больше. Для здорового человека купание в такой воде — шок и гарантированная болезнь. Для доходяг это билет в один конец. Не сразу. Сначала переохлаждение, потом пневмония. Природа сама доделает то, что не хочу делать я. Тихо, мирно. Естественным, так сказать, путем.

Решение щелкнуло в голове, как затвор.

— В воду их, — скомандовал я, пряча стилет. — Освежиться им надо.

— Пришлый, ты че, паскуда⁈ — взвыл Штырь, поняв, с чему идет дело. Он попытался отползти, цепляясь пальцами за землю. — Холодно же! Помрем! Не надо!

На мгновение я даже его немного зауважал: мелкий гаденыш держался куда смелее долговязого и грозного с виду Кремня.

— Не помрете, если говорить быстро будете, — бросил я. — Тащите!

Парни замялись лишь на секунду, но, поймав мой жесткий взгляд, кинулись исполнять. Васян и Кот ухватили упирающегося, визжащего Штыря за шиворот и пояс. Он брыкался, выл, цеплялся, но против Васяна был как щенок против волкодава. Его проволокли по острым камням насыпи к самому урезу. Упырь и Спица со Шмыгой подхватили под руки обмякшего Кремня. Тот даже не сопротивлялся — только мычал и бессильно перебирал ногами, волоча их по грязи.

— Давай! — рыкнул Васян.

Размах. Всплеск. Черная вода взорвалась фонтаном брызг, принимая тела. Штырь ушел под воду с головой, захлебнулся собственным криком, вынырнул, фыркая и дико вращая глазами. Кремня швырнули следом, чуть поближе.

Глубина там была небольшая — у берега по пояс, чуть дальше — по грудь. Но дно илистое, вязкое, засасывающее.

Они барахтались в черной жиже, поднимая ил.

Штырь барахтался у самой кромки, вгрызаясь пальцами в скользкую, покрытую мазутной пленкой грязь. Сломанная нога тянула его на дно, как якорь. Он пытался подтянуться, выбросить тело на камни, но сил не хватало — ледяная вода уже сковала мышцы. Его колотило так, что брызги летели во все стороны, а зубы выбивали пулеметную дробь.

Кремню пришлось хуже. Его отнесло чуть дальше, где дно уходило из-под ног. Он стоял по грудь в черной жиже, бессильно опустив руки. Еще минута–другая, и он просто молча уйдет под воду.

Я подошел к самой кромке воды. Стоял на сухом камне, возвышаясь над ними, как судья.

— Ну что, — спросил я громко, перекрывая гул ветра в пролетах моста, — как водичка? Бодрит?

Штырь поднял на меня взгляд. В нем больше не было злости, только смертельный страх.

— Вытащи… с-с-сука… — простучал он посиневшими губами. — Вс-с-се с-с-скажу… Христа ради…

— А вот теперь поговорим про дела наши скорбные, — кивнул я. — И советую не врать.

Штырь заскулил, царапая ногтями камень. До него доходил смысл моих слов. Обида, злость, холод — все смешалось в одну гримасу боли.

Я присел на корточки, чтобы он лучше видел мое лицо.

— Те двое? — спросил я вкрадчиво. — Что с вами были? Серьезные ребята, не вам чета.

Штырь стучал зубами, не в силах выдавить ни слова.

— Лысый такой, — напомнил я. — Здоровый. Я его кончил там, на валу. И второй, которого я пером в пузо пощекотал — он как, дышит еще? Или уже червей кормит?

При упоминании Лысого Штырь дернулся, будто его током ударило.

— Ч-череп… Эт-то Череп б-был… — выдавил он, заикаясь на каждом слоге. — Д-душегуб лютый… Второй, Рябой.

— Кто они?

— К-козырь их д-дал… Ч-чтоб н-наверняка…

— Рябой выжил?

Штырь судорожно сглотнул грязную воду, попавшую в рот.

— Н-не знаю… Не ж-жилец он… К-крови много б-было… Он попытался подтянуться повыше, но руки соскользнули. — Я в к-кусты отполз… в-видел…

— Что видел?

— Солдаты… г-городовые… — Штырь захлебывался словами и дрожью. — П-повязали его… Он ид-дти не мог… у-увезли… Замели Рябого! В б-больничку тюремную, наверно…

Я кивнул. Информация ценная. Значит, один мертв, второй под арестом. Козырь потерял двух серьезных бойцов. И теперь полиция будет трясти Рябого. Если он заговорит — у Козыря будут проблемы. А проблемы Козыря — это мои возможности. Но и опасность: теперь он точно спустит на нас всех псов.

— Ну вот, видишь, — сказал я спокойно. — Можешь же, когда хочешь.

— В-вытащи… — прохрипел Штырь, протягивая ко мне посиневшую руку, похожую на куриную лапу. — С-с-скажу про К-козыря… Вс-се скажу… Г-где сидит… С-сколько денег… Т-только не дай п-подохнуть…

— Подумаю, — кивнул я, не сдвинувшись с места. — Если скажешь то, что мне нужно. И скажешь быстро, пока у тебя язык к небу не примерз.

Штырь закивал так часто, что брызги полетели с мокрых волос.

— Кто он такой, этот Козырь? — спросил я жестко. — Чего он такой борзый?

— С-серьезный он… — застучал зубами Штырь. — В иваны м-метит…

Я присвистнул. В иваны? Это высшая масть, элита преступного мира. Если Козырь лезет на эту гору, значит, зубы у него длинные.

— И на чем он поднялся?.

— Вся Л-лиговка под ним… Скупщики, м-маклаки, лавочники… К-кто чего украл — д-долю ему несут. Д-десятину… А кто н-не несет — того ф-фараонам сдает. Дела еще всякие…

— Где он сидит? Где его лежбище?

— Т-трактир Лондон… На Л-лиговке… Кремень туда к нему ходил.

Я кивнул. Слышал уже про него. Место с претензией на шик.

— О-он там п-постоянно… В комнате… Там он д-дела решает, п-просителей принимает…

— А живет где? Спать-то он куда ходит?

Штырь мотнул головой, и в глазах его мелькнула паника.

— Н-не знаю! В-вот те к-крест, н-не ведаю! Н-не по чину нам… У н-него хата где-то на ч-чистой улице…

— Ладно, — процедил я. — Поверим. А теперь главное. Сколько у него штыков?

Штырь попытался подтянуться повыше, вода заливалась ему за шиворот.

— М-много… Ч-человек д-десять… или п-пятнадцать… П-постоянных… Как Ч-череп… Да такие, к-как мы… п-подхвате… Е-если свистнет — п-пол-Лиговки сбежится…

Я выпрямился. Картина складывалась.

— Ну в-все… В-все сказал… — прохрипел Штырь, протягивая ко мне руку. Пальцы у него были белые, скрюченные, как у мертвеца. — Т-тяни! Т-ты обещал! С-слово давал!

Кремень тоже замычал и попытался выбраться, вот только то ли поскользнулся то ли оступился и нырнул под воду и вынырнул спустя пару секунд.

После всего, что они наделали?

Штырь — калека с перебитой ногой. Кремень — овощ с раздробленной челюстью. Если я их вытащу, мне придется их добить, чтобы не оставлять свидетелей. Или отпустить, чтобы поползли к Козырю и рассказали, как я их унижал? Нет. Я не палач и не буду резать им глотки. Но и спасителем не нанимался.

— Я обещал, что поговорю с тобой, — тихо сказал я, глядя в полные надежды и ужаса глаза Штыря. — Но не обещал, что вытащу.

— Ч-что?.. — Штырь замер, не веря своим ушам. — Т-ты ж… Ты ж ч-человек… Н-не зверь…

— Я человек, — кивнул я. — Вы — крысы. А крысы умеют плавать. Вот и плывите.

Я развернулся спиной к каналу.

— С-стой!!! — страшный, нечеловеческий вопль ударил в спину. — С-сука!!! Н-не уходи!!! Б-братцы, п-помогите!!!

— Пойдемте, — бросил я парням не оборачиваясь.

— Сень… — неуверенно начал Кот, глядя то на меня, то на черную воду.

— Уходим! — рявкнул я так, что вопросы отпали сами собой. — Река сама решит. Выплывут — значит, фартовые. Нет — значит, судьба такая. Марать руки я об них не буду.

Мы двинулись вверх по насыпи. Сзади, из черноты под мостом, еще доносились всплески и проклятия, но они быстро слабели. Холод делал свое дело. С переломами, в ледяной воде, в мокрой одежде… Им осталось минут десять, не больше. Потом сон, безразличие и темнота.

Чистая работа. Просто несчастный случай.

Но на душе было паскудно. Холодный расчет — штука полезная, но привкус у него… металлический. Я сплюнул вязкую слюну. Плевать.

Крики за спиной стихли. То ли шум ветра и далекого города заглушил их, то ли у тех двоих просто кончились силы. Парни шли молча, ссутулившись. Плечи опущены, взгляды в землю. Чувствовалось, что победа над врагом не принесла радости.

— Сень… — не выдержал наконец Кот.

Он остановился, нервно теребя пуговицу. Обычно говорливый и дерзкий, сейчас он выглядел потерянным.

Остальные тоже затормозили, хмуро глядя на меня. Они молчали, но в их глазах читалось то же самое. Это перебор.

— Что? Хотели, чтобы мы их живыми оставили? — резко спросил я, разворачиваясь.

— Да лучше б ты их сразу кончил! — выпалил Кот, и голос его дрогнул. — Чик — и все, не мучились бы. А так… Как котят в мешке топим. Жутко это. Они ж там замерзают заживо.

— Жутко, говоришь? — Я шагнул к Коту вплотную, заглядывая в глаза. — А как же то, что они сотворили тогда? Кремень сдал. А Штырь по своей тупости и жадности привел Козыря. А ведь я не тронул их. У них был шанс. Они им не воспользовались. И даже сейчас я не взял кровь на руки. А дал шанс, хоть и небольшой. Могут выбраться на берег, там костер.

Упырь угрюмо кивнул.

— А насчет того, если выживут… — Я усмехнулся, и от этой улыбки Кот поежился. — Не выживут они. Вода ледяная. У них переломы. Воспаление легких их сожрет за пару дней. А если даже и выкарабкаются…

Я сделал паузу, давая им возможность осознать мою правоту.

— Штырь с такой ногой — калека на всю жизнь. Будет ползать, милостыню просить у церкви. Кремень с развороченной челюстью жевать не сможет, только мычать!

Я посмотрел на парней в упор.

— Они — овощи. Живые трупы. Это страшнее смерти, братва. Всю оставшуюся жизнь так жить и мучиться. И убили их не вы, не я, и даже не вода. А собственная тупость.

Парни переваривали услышанное. Да, это было страшно. Но безопасно и удобно! Вожак, дескать, знает, что делает. Он сам все решил, грех на душу взял, а их дело — телячье.

Упырь сплюнул под ноги и поправил шапку.

— Дело говоришь. Ну их к лешему! Сами виноваты.

— Ладно, сопли подобрали, — скомандовал я, меняя тон на деловой. — Дело сделано. Теперь о будущем. Козырь нам этого не спустит.

Я повернулся к Коту.

— Ты у нас самый ушлый. Тебе особое задание. Отдохнешь и походи по шалманам, послушай, что народ говорит про Козыря. Проверь то, что Штырь наплел. Реально ли он в «Лондоне» сидит? Правда ли в иваны метит? Мне нужно знать, где у него логово и насколько он зубастый. Только аккуратно, сам не лезь, ушами работай.

— Понял. — Кот шмыгнул носом, к нему возвращалась привычная деловитость. — Сделаю.

— Я тоже попробую кой-чего разузнать, — улыбнулся я, и глянул на остальных. — Вы же делом займитесь.

— Эт каким? — тут же подобрался Васян.

— Свинца у нас навалом, — напомнил я. — Разведите огонь, расплавьте пару фунтов. Сделайте себе свинчатки.

— Кастеты, что ли? — не понял Спица.

— Нет, сделайте колбаски. Свинчатки. Просто тяжелые чушки по форме ладони, чтоб в кулак ложились плотно.

Я сжал кулак, показывая.

— В рукаве лежит — никто не видит. В кулак зажал — удар тяжелее втрое, как кувалдой бьешь. А если шухер или городовой прихватит — скинул, и ты чист. Никакого оружия.

Васян задумчиво посмотрел на свой огромный кулак.

— А это мысль… Сделаем.

— Вот и добро. Все, разбежались.

Парни, получив ясные приказы, повеселели. Неопределенность пугает, а когда есть план и работа — страх уходит. Они, ссутулившись от ветра, побрели вдоль путей к нашему убежищу.

Я остался один. Мне нужно было на Апрашку. Свинчатки — это хорошо для драки стенка на стенку. Но мне нужен аргумент повесомее.

Апрашка встретила меня привычным гулом, от которого закладывало уши даже на подступах. Это был город в городе. Лабиринт из деревянных лавок, навесов, лотков и грязных проходов, где кипела своя, отдельная жизнь. Здесь орали зазывалы, ругались возчики, плакали дети и звенели монеты.

Я нырнул в эту людскую кашу, мгновенно растворяясь в толпе. Таким же серым, неприметным, с цепким взглядом. Пробираясь сквозь толчею, я высматривал Бяшку.

Выцепил его у прилавка с какой-то рухлядью. Бяшка наседал на деревенского мужика с окладистой бородой, суя ему под нос пару явно перекрашенных сапог.

— Да ты глянь, тетеря! — верещал Бяшка, захлебываясь от азарта. — Это ж хромовые! Офицерские! Им сносу нет! Подошва — во! Гвозди — во! А я тебе, как родному, за два отдаю!

Мужик недоверчиво щупал голенище и кряхтел, явно сомневаясь.

Я подошел сзади и положил тяжелую руку Бяшке на плечо. Тот дернулся, как ошпаренный, едва не выронив товар.

Он резко обернулся, уже готовый юркнуть под прилавок, но, встретившись со мной взглядом, выдохнул.

— Сеня! — воскликнул он, да так громко, что пара прохожих обернулась. — Нельзя же так!

Он тут же потерял интерес к мужику.

— Иди, дядя, иди! Не видишь — у людей встреча! — махнул он покупателю и тут же ухватил меня за рукав.

— Дело есть, Бяшка, — спокойно ответил я. — Отойдем.

Я потянул его в сторону, подальше от лишних ушей. Бяшка семенил следом, потирая руки и стреляя глазами по сторонам — привычка.

— Я весь внимание.

— Про Козыря слыхал чего? Что за фрукт?

Бяшка сразу скис, лицо стало серьезным.

— Фрукт гнилой, ядовитый, Сень. Имя его всуе лучше не поминать. Фигура мутная, но весомая. Обитает вроде в трактире каком-то дорогом.

— А про иванов что слышно? — Я внимательно следил за его реакцией. — Правда, что он туда лезет?

Бяшка округлил глаза и сделал страшное лицо, прижав палец к губам.

— Тсс! Ты сдурел? Иваны — это ж… Уж где они, а где я. Откуда ж мне знать, куда и чего он метит.

Я кивнул.

— Ясно, — сухо сказал. — Спасибо за науку. Но мне нужно кое-что еще.

Я полез во внутренний карман. Бяшка напрягся, но, увидев краешек ассигнации, расслабился. Глаза его масляно блеснули.

— Мне нужен инструмент, Бяшка, — тихо произнес я, наклоняясь к самому его уху, чтобы перекрыть рыночный гвалт. — Шпалер мне нужен. Срочно.

Он отшатнулся, словно я ему змею в лицо сунул. Глаза полезли на лоб.

— Ты чего, Сень⁈ Окстись! — зашипел он, брызгая слюной. — Не-не-не, я таким не торгую! Я человек мирный, у меня сапоги, часы, портсигары…

— Но ты же знаешь где. Мне не новый, — давил я.

— Есть тут места, — протянул я. — В Глухом ряду, где старьевщики сидят.

— Ладно. Веди.

— Идем.

Он кивнул и нырнул в толпу, увлекая меня за собой. Мы двинулись прочь от светлых рядов, в глубь рынка.

Углубились в лабиринты Глухого ряда, где шум рынка стихал, сменяясь напряженным, вороватым шепотом.

Бяшка, словно ищейка, поводил носом, ныряя от одного мрачного старьевщика к другому. Ассортимент удручал.

Первый же барыга, трясущийся старик с бельмом на глазу, вытащил из грязной тряпицы нечто огромное и ржавое. Капсюльный монстр времен Крымской войны, изъеденный коррозией так, что страшно было брать в руки.

— Десять рублев, — прошамкал дед. — Бой верный, слона свалит.

— Мне стрелять надо, а не орехи колоть, — отмахнулся я.

У второго нашлась система Лефоше — изящная когда-то штуковина, но без пружины курка и с трещиной на рукояти.

— Двадцать пять, — нагло заявил продавец, щербатый мужик в картузе. — Французская работа!

— Ты белены объелся? — усмехнулся я. — За этот металлолом? В магазине новый Смит-Вессон тридцатку стоит.

— Так то в магазине, — осклабился барыга. — Там паспорт нужен. А здесь — плати и иди.

Я плюнул и пошел дальше.

Наконец, у третьего, хмурого типа, сидевшего в самой глубине закутка на ящике с гвоздями, нашлось что-то похожее на оружие. Он молча откинул полу зипуна.

— Гляди.

На ладони лежала короткоствольная, коренастая железка.

— Бульдог, — буркнул продавец. — Бельгиец. Шесть зарядов. Калибр — палец просунешь.

Я взял револьвер. Тяжелый. Холодный. Начал осматривать. Вид у бельгийца был, прямо скажем, уставший. Барабан люфтил, болтаясь на оси, как пьяный. Я заглянул в ствол — нарезы просматривались, но металл был в мелких сколах, как лицо рябого после оспы. Сразу видно — чистили его по праздникам, а стреляли дрянным порохом.

— Щелкает? — спросил я.

— А то.

Я взвел тугой курок. Щелчок. Еще раз. Механизм работал грубо, с натугой.

— Патроны есть?

— Двадцатку насыплю.

— Сколько? — Я поднял глаза на продавца.

— Пятнадцать.

— Десять. И то только потому, что мне некогда. Красная цена ему — пятерка в базарный день.

— Четырнадцать. Меньше не дам.

— Двенадцать, — отрезал я, показывая деньги. — И расходимся.

Барыга пожевал губами, глядя на ассигнации, потом махнул рукой.

— Черт с тобой. Забирай.

Мы быстро совершили обмен. Я сунул револьвер в карман, пересыпал тяжелые патроны в другой. Ощущение было такое, будто меня только что обокрали, хотя платил я сам. Двенадцать рублей за этот кусок железа — грабеж средь бела дня. Но выбора не было.

Мы вышли из душных рядов на воздух. Я вытащил Бульдога, прикрывая его полой куртки, и еще раз глянул на свету. М-да. Это было говно. Откровенное, дешевое говно. Осечка может случиться на каждом втором выстреле. Точность у такого обрубка в ту сторону. Попасть из него можно только в упор, приставив к животу.

Я спрятал револьвер обратно. Тяжесть в кармане грела, но уверенности не давала. Нужен нормальный ствол. Качественный. Надежный. В голове всплыл Костя. Паспорт есть, студент как-никак. Денег я дам. Пусть купит мне в нормальном оружейном магазине настоящий револьвер.

— Ну как, Сень? — Бяшка заглядывал мне в лицо. — Доволен?

Я выудил из кармана пару монет, отсчитал полтинник мелочью.

— Держи, Бяшка. На пряники. Заслужил.

— Премного благодарны! — Бяшка ловко поймал монеты на лету. — Если что — ты знаешь, где меня искать!

— Знаю. Бывай.

Бяшка, довольный сделкой, тут же юркнул обратно в толпу — искать новых ротозеев для своих офицерских сапог.

И направился в приют, надо было проверить, как там Сивый.