Фартовый

Глава 13

Глава 13

Интерлюдия

В трактире «Лондон» время текло не так, как на грязных улицах Петербурга. Здесь оно было густым и тягучим, как дорогой портвейн в хрустальном графине. Тяжелые вишневые портьеры надежно глушили пьяный гвалт общего зала. В воздухе плавали слои сизого табачного дыма, смешиваясь с ароматом жареного мяса и французских духов.

Иван Дмитрич Козырь пребывал в благостном расположении духа. Он сидел за накрытым столом, лениво поигрывая ножкой бокала. Настроение было отличным.

В дверь деликатно, но суетливо поскреблись.

— Войди, — разрешил Козырь не оборачиваясь. Он уже приготовил пустой стул для доклада.

Дверь приоткрылась, и в кабинет бочком скользнул Филька, юркий парень, которого обычно держали на посылках. Вид у Фильки был такой, словно он увидел призрака. Лицо серое, руки трясутся, комкая шапку, взгляд бегает по углам.

Козырь нахмурился.

— Ну? — лениво спросил он, пригубливая вино.

Филька сглотнул, кадык на его тонкой шее дернулся.

— Иван Дмитрич… — Голос его прозвучал сипло, почти шепотом. — Беда, Иван Дмитрич.

Козырь медленно опустил бокал на скатерть. Звон стекла прозвучал в тишине как выстрел.

— Какая еще беда? Говори внятно.

— Череп… — Филька зажмурился, словно ожидая удара. — Череп все. Кончился.

— Что значит «кончился»? — Голос Козыря стал тихим и опасным.

— Нашли его… У валов. Пырнули или застрелили… там не разобрать, кровищи страсть… Нету больше Черепа.

Козырь замер. Череп мертв?

— А Рябой? — спросил он, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная ярость.

— Рябого солдаты повязали, а после городовые забрали, — зачастил Филька, видя, что хозяин пока не бьет. — Живот у него распорот. Сильно. Кишки, почитай, на земле лежали. Он уйти сам не смог. Его и увезли. В тюремную больничку, сказывают, или в участок сразу.

— А Кремень?

— Нету Кремня. И шоблы его нет. Как сквозь землю провалились. Пусто там, Иван Дмитрич. Только кровь на камнях.

Повисла тишина. Тяжелая, звенящая тишина. Маска слетела с лица Козыря мгновенно, обнажив звериный оскал. Он резко, одним движением смахнул со стола тяжелый графин с вином. БАХ! Красная жидкость брызнула на ковер, осколки разлетелись веером. Филька вжал голову в плечи, закрываясь руками.

— Как⁈ — взревел Козырь, вскакивая со стула. — Как это возможно⁈

Он метался по кабинету, как тигр в клетке.

— Череп! Рябой! И кто их уделал? Кто⁈

Козырь остановился перед трясущимся вестником, схватил его за грудки и встряхнул так, что у того зубы клацнули.

Его душило унижение.

Он, Иван Дмитрич Козырь, без пяти минут Иван, хозяин района, был публично выпорот. Его карательный отряд, который должен внушать ужас, растоптан. Это позор. Если слух пойдет — а он пойдет! — над ним будет смеяться вся Лиговка. А смех убивает авторитет быстрее пули.

Козырь отшвырнул Фильку к стене и тяжело оперся руками о стол.

— Иван Дмитрич… — подал голос Добрый, стоящий у двери.

— Иван Дмитрич, Рябой-то… Он же в полиции. — Добрый замялся, но все же договорил: — Надо бы лекаря к нему заслать. Или адвоката. Выкупить, пока в беспамятстве. Свой же человек. Нельзя бросать, вдруг заговорит…

Козырь медленно повернул голову. В его глазах был лед. Абсолютный, мертвый холод.

— Свой? — переспросил он тихо. — Свои работу делают, а не кишки на кулак наматывают.

Он выпрямился, брезгливо отряхивая манжеты.

— С простым делом не справился — дурак. И обосрался! На кой мне такой калека нужен?

— Но он же… — попытался возразить Добрый.

— Заткнись! — рявкнул Козырь. — Пусть сидит. Сдохнет — туда и дорога. Палец о палец не ударю. А заговорит… — Козырь криво усмехнулся. — Достанем и язык отрежем.

Злость уходила, уступая место холодному, расчетливому бешенству. Эмоции мешают делу. Сейчас нужна голова.

— Кремня найдите или солдатиков расспросите, чего там произошло. Надо знать точно. Наверняка Пришлый это… — проговорил Козырь, глядя на свое отражение. — Слишком он бойкий. Прыткий. Много бед от него.

Козырь взял со стола серебряную вилку, повертел ее в пальцах и с силой воткнул в деревянную столешницу.

— Слушайте сюда. Пришлого мне найти. Любой ценой. Но не кончать. — Он обвел взглядом присутствующих. — Живым мне его притащите. Целым. Я с ним сам поговорю. Объясню, в чем он неправ. По душам побеседуем… Шкуру с него спущу, лентами. Живьем. Чтоб молил о смерти, как о празднике. И только потом — в Неву, рыбам.

Козырь выдернул вилку из стола.

— Пусть вся Лиговка знает, кто найдет нору Пришлого — озолочу.

— Поняли, Иван Дмитрич! — гаркнул Добрый.

— Иди, — махнул рукой Козырь.

Когда дверь закрылась, он налил себе новый бокал вина. Рука его не дрожала. Игра перестала быть томной. Теперь это было личное.

Быстро дойдя до приюта, я первым делом отправился в лазарет.

Толкнул дверь и поразился контрасту с тем, что видел здесь в прошлый раз.

Комната была тщательно вымыта. Сивый лежал на кровати, укутанный в чистое одеяло.

На фоне белого льна он смотрелся забавно и непривычно.

Вокруг него хлопотали две пигалицы в серых платьях. Одна, чуть постарше, с тугой русой косой, меняла влажную тряпку на лбу Сивого. Вторая, совсем малая, поправляла подушку, что-то нашептывая.

Услышав скрип двери, они обернулись.

— Как он? — спросил я тихо, прикрывая дверь и кивая на кровать. — Кричит? Бредит?

Старшая чернявая с карими глазами покачала головой, отжимая тряпку над ведром.

— Спит больше, Сеня, — серьезно, по-взрослому ответила она. — Доктур был уже. Осмотрел его, говорит, хорошо перевязан. Сказал, повязку не трогать, пусть пока присыхает. Жар, говорит, к вечеру может подняться, тогда водой поить.

— Молодцы, — кивнул я. — Как звать-то вас, сестры милосердия? А то не припомню, — повинился я.

— Я Катя, — бойко отозвалась старшая. — А это Дуня.

Меньшая шмыгнула носом и спряталась за спину подруги.

— Добро. Катя, Дуня. Смотрю, справляетесь, порядок навели.

Девчонки закивали, расцветая от похвалы.

— А сейчас брысь на минуту, — скомандовал я, видя, что Сивый смотрит на меня. Мутным, пьяным от боли и слабости взглядом. — Пошептаться нам надо.

Они юркнули мимо меня в коридор, тихо притворив дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Сивого.

Подойдя ближе, я придвинул табурет, скрипнув ножкой по полу.

Сивый дернулся было, пытаясь приподняться на локтях, но я тут же накрыл его плечо ладонью, вдавливая обратно в подушку.

— Сень… — прошелестел он. Губы пересохли.

— Лежи, лежи, герой. — Я легонько коснулся его плеча, удерживая. — Не дергайся.

Мне было трудно начать.

— Извини, брат, — наконец выдавил я, глядя на свои руки. — Опростоволосился я. Мой косяк. Недоглядел, подставил тебя под перо. Думал одно, а оно вон как…

Сивый слабо качнул головой.

— Брось, Сень… Ты ж не знал…

Он сглотнул, собираясь с силами.

— Я слышал, Сень… Сквозь морок слышал, когда меня тащили. Как ты орал, как доктора этого трясли… Я думал — все. Бросите. Кому я, обуза, нужен с дыркой? На улице таких добивают или просто уходят…

В его голосе задрожали слезы. Не от боли — от чего-то другого.

— А я вон… — Он провел рукой по белой простыне. — Чисто… Тепло… Едой пахнет. Девки вон скачут… Как в раю, Сень. Я в чистом с роду не спал.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было больше, чем в любой клятве на крови. Преданность. Собачья, верная, до гроба. Он понял, что теперь он не просто уличный бродяга, а часть семьи. И своих мы не бросаем.

Мне стало не по себе от этого взгляда. К горлу подкатил ком.

— Ладно тебе, — буркнул я, скрывая смущение. — В раю… Рано тебе еще в рай. Нам здесь дел хватит. Ты это… выздоравливай.

Я встал, поправил одеяло, хотя оно и так лежало ровно.

— Жри давай побольше. Бульон, кашу — все, что дают, мечи в топку. Спи. Силы копи. Ты мне в строю нужен, а не на койке. Понял?

— Понял, — едва слышно выдохнул Сивый и прикрыл глаза. На лице его застыло умиротворение.

Я постоял еще секунду, глядя на него. Живой. И это главное. Теперь надо было навестить Варю. У меня к ней был особый разговор.

От лазарета я направился в учебную комнату. Еще не успел открыть дверь, как уже услышал задиристый стрекот швейной машинки. Тишину здесь рвал на куски настойчивый звук.

Тка-тка-тка-тка-тка!

Я остановился в дверях, наблюдая.

Варя с напряженным лицом, закусив от усердия губу и наморщив лоб, как школьница над задачей, ритмично нажимала широкую, чугунного литья педаль, вращая большой, ажурный маховик. Машинка бодро стучала иглой, с пулеметной скоростью пробивая ткань.

Вокруг Вари, как воробьи на ветке, жались девчонки. Пять пар глаз неотрывно следили за тем, как под лапкой машины бежит строчка.

— Ну что, освоилась? — спросил я, перекрывая стрекот.

Варя вздрогнула, нога соскочила с педали. Машина смолкла. Девчонки прыснули в стороны, освобождая мне проход.

— Сеня! — Она повернула ко мне раскрасневшееся, счастливое лицо. — Ты глянь только!

И ласково провела ладонью по черному чугунному боку агрегата.

— Я ж раньше нос воротила, дура была. Думала, блажь это барская, сломаю, не совладаю… А она! — Варя восторженно всплеснула руками. — Она ж сама шьет! Челнок ходит ровно, нитку не рвет, стежок к стежку — как по линеечке! Я вручную так и за час не сделаю, что она за минуту настрочит. Ткань любую берет — хоть ситец, хоть сукно в три слоя! Чисто зверь, а не машина!

— Зверь полезный, — усмехнулся я, осматривая комнату. Углы завалены обрезками, на столе — мелок, ножницы. Обычная рабочая обстановка.

— Варь, дело есть. Спешное.

И кивнул на девчонок, что грели уши рядом. Варя поняла без слов.

— А ну брысь отседова, идите на кухню! — скомандовала она строго, но без злобы. — Помогите там с обедом разобраться. Живо!

Стайка испарилась, только пятки засверкали. Мы остались одни.

Я взял со стола огрызок мела и кусок грубой дерюги и начал объяснять.

— Смотри сюда.

Мел заскрипел по ткани, оставляя белые, жирные линии.

— Мне нужна сбруя. Хитрая. Вот здесь — петля на плечо. Здесь — ремни крест-накрест, через спину, чтоб не елозило. А вот тут, под левой мышкой — карман. Кожаный, жесткий.

Я быстро набросал схему кобуры. Той самой, что в моем времени носил любой уважающий себя опер, а здесь пока не видели.

— Вот такой карман под наклоном, — пояснил я, чиркая мелом. — Чтоб предмет сидел плотно, рукоятью вперед. И чтоб под пиджаком не оттопыривало. Выкроишь?

Варя посмотрела на рисунок. Взгляд ее изменился. Она не была дурой.

— Хитро, это под… — спросила она тихо, не поднимая глаз.

— Это под инструмент, Варя, — мягко, но весомо поправил я. — Под тяжелый слесарный инструмент. Время сейчас такое… рабочее.

Она помолчала секунду, разглядывая схему. Потом кивнула.

— Кожу найду. Голенище есть яловое, крепкое. Сделаю.

— Добро. Теперь — еще кое-что… И, пожалуй, главное.

Я выразительно кивнул на окно.

— Зима на носу, Варя. А мои орлы в рванье ходят. Сивому вон последние штаны распустили. Остальные тоже в обносках. Ну и мелкие не в шубах на собольем меху бегают. Не дело это.

Варя, внимательно слушавшая меня, кажется, уже начала понимать, куда я клоню.

— И чего ты хочешь?

— Одеть их надо. Всех. Штаны стеганые. Куртки-душегрейки, чтоб немаркие, но теплые, на хорошем сукне. И мне… — Я оглядел свою куртяшку. — Мне пальто нужно. Приличное. С воротником. И куртку попроще.

Варя грустно усмехнулась, покачала головой.

— Замахнулся ты, Сень… Руки-то у меня есть, и девчонок подсажу строчить, они рады будут копейку заработать. Но из чего шить-то?

Она развела руками.

— Сукно, драп, ватин — это ж деньги какие! Разве что на Сенной у старьевщиков рванья набрать да перелицевать…

— Ну нет. Никакой Сенной, — отрезал я. — Наносились уже чужих вшей. Хватит. Мои люди будут ходить в новом. В своем.

— Так где ж взять? — удивилась она. — В лавках цены — не подступись.

— Будет тебе ткань, Варюша, — сказал я твердо. — И драп будет, и сукно. Ты, главное, машинку правильно смазывай, чтобы снова не забастовала, да иголки готовь. Работы будет много.

Варя хотела что-то спросить, но, глянув мне в глаза, промолчала.

— Так, давай-ка снимай с меня мерку, — скомандовал я, раскидывая руки в стороны. — А парней я тебе по одному присылать буду, чтоб не пугать.

Она взяла желтый сантиметр, подошла вплотную, осторожно обвила ленту вокруг моей груди, касаясь пальцами лопаток, потом перешла к плечам.

Сняв мерку и записывая цифры, она, не поднимая глаз, спросила как бы невзначай:

— А… Константин Сергеевич как поживает? Студент, который? Давно его не видно.

Голос у нее при этом самую малость дрогнул.

Скосив глаза, я заметил, что щеки у Вари слегка порозовели, и она слишком уж старательно выравнивала сантиметровую ленту.

— Студент-то? — Я усмехнулся. — Жив-здоров, науку грызет. Я как раз к нему собираюсь. Навестить надо, дело к нему есть.

Варя отступила на шаг, сматывая ленту в рулончик. Румянец на щеках стал ярче.

— Ну… ты это… — Она замялась, глядя в пол. — Скажи тогда, что Варвара ему, мол, кланяться велела.

— Передам, — кивнул я, пряча улыбку. — Обязательно передам. В лучшем виде.

Подмигнул ей и направился к выходу.

Ноги сами несли по знакомому маршруту.

До 4-й Рождественской я добрался быстро. Дом купца Суханкина встретил меня пятнами облупившейся лепнины. Я нырнул в темную арку. Знакомая кривая вывеска «Мебелированные комнаты „Уют“» над входом в подземелье висела все так же косо.

Я спустился по скользким, вечно мокрым ступеням. Остановился перед низкой дверью и коротко, по-свойски постучал.

За дверью сразу стихло шуршание — хозяин затаился. Тишина повисла напряженная, пугливая.

— Кто там? — раздался наконец настороженный голос.

— Свои, открывай.

Долго возились с засовом. Наконец дверь приоткрылась, и в щели испуганно сверкнули очки. Увидев меня, Костя выдохнул и распахнул створку шире, пропуская внутрь.

Каморка встретила меня привычным тяжелым духом сырого камня и старых книг. Настоящий каменный гроб. Единственное окно — узкая бойница под самым потолком — упиралось в тротуар, и сейчас там, за мутным стеклом, ритмично шлепали чьи-то грязные, стоптанные сапоги.

— Напугал. Я уж грешным делом подумал, хозяйка за деньгами пришла. Или… еще кто похуже.

— Хозяйка подождет. — Я прошел в комнату, отодвинул стопку книг и присел на край шаткого табурета. — Дело есть, студент. Серьезное.

Костя отложил перо, потер уставшие глаза пальцами, перепачканными чернилами.

— Что за дело, Сень?

— Мне нужен револьвер. Хороший. Смит-Вессон, кольт или наган. Из магазина, легально, с патронами.

Костя грустно усмехнулся.

— Так сходи и купи. Ах да… Ты же у нас человек без паспорта.

— Именно. А у тебя он есть. Ты студент… ну, почти. Вид интеллигентный. Тебе продадут без вопросов. Деньги я дам. Сверху накину за беспокойство.

Я ждал, что он согласится. Дело-то плевое — зайти, купить, отдать. Но Костя вдруг побледнел. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Не выйдет, Сеня, — глухо сказал он. — Ничего не выйдет.

— Почему? Боишься? — нахмурился я. — Никто не узнает. Купишь якобы для себя, для самообороны. Время сейчас неспокойное.

— Да не в страхе дело! — Костя резко открыл глаза, и я увидел в них отчаяние. — Ты не понимаешь? Я — меченый. У меня волчий билет.

Он схватил со стола какой-то документ и швырнул его мне.

— Меня же вышвырнули из университета за вольнодумство и участие в несанкционированных сходках. Я под надзором полиции, Сеня! Моя фамилия в списках Охранного отделения.

Он нервно рассмеялся, и смех этот был похож на кашель.

— Если я куплю что-то в оружейном магазине, приказчик первым делом сообщит в околоток. И знаешь, что будет? Ко мне придут жандармы с обыском. Я для империи — элемент неблагонадежный.

Я молчал. План рухнул. О легальном стволе можно было забыть. Студент оказался в той же ловушке, что и я, только клетка у него была другая.

— Хреново, — констатировал я. — Ладно, забудь. Ствол я в другом месте найду.

Я посмотрел на него внимательнее. Худой, дрожащий от холода, в комнате, где из еды — только чернила.

— Слушай, Костя… А чего ты здесь сидишь, раз с учебы погнали? Почему домой не едешь? У тебя же семья где-то. Мать, братья.

Костя ссутулился еще сильнее, спрятал руки в рукава пальто.

— Не могу я, Сеня. Не могу.

— Гордость не пускает?

— Стыд, — тихо ответил он, глядя в пол. — Отец умер год назад. Я старший в семье. И обещал… Клялся, что выучусь, получу диплом, стану человеком. Буду матери помогать, братьев на ноги подниму. Вся семья на меня молилась. Последние гроши мне посылали, лишь бы я учился!

Он поднял на меня влажные глаза.

— И как я вернусь? Исключенным? С клеймом бунтовщика? Без диплома, без будущего? Сказать матери: «Прости, мама, я все профукал?» Нет, Сеня. Лучше уж тут сдохнуть от чахотки или голода, чем так.

— И что ты делаешь? — спросил я, кивнув на бумаги.

— Пытаюсь восстановиться. Пишу прошения, занимаюсь самообразованием. Переписываю лекции для богатых лоботрясов за копейки… Надеюсь, что простят, восстановят…

— Не восстановят, — жестко сказал я. — Системе такие не нужны. Ты просто время теряешь и здоровье гробишь.

Костя промолчал. Он и сам это знал, просто боялся признаться.

Я почесал подбородок. Оружия нет — это плохо. Но передо мной сидел умный, грамотный человек, который пропадал зря. А я не любил, когда ресурсы пропадают.

— Вот что, студент, — сказал я деловито. — Хватит дурью маяться. Есть у меня для тебя предложение.

Костя скептически хмыкнул.

— К себе зовешь? Извини, я по карманам шарить не умею.

— Зачем по карманам? У тебя голова есть, вот ею и работай. Вот смотри, — я подался вперед, — сейчас я был в приюте. Там всем заправляет Владимир Феофилактович. Добрый он, но зашивается. С бумагами, с хозяйством. Ему помощник нужен как воздух. А детям — учитель. Грамоте учить, счету, может, по химии чего. А то растут как трава.

Костя удивленно моргнул.

— В приют? Меня?

— А что? Смотри: первое — крыша над головой. Там тепло, топят исправно. Второе: еда. Не ресторан, но каждый день. С голоду не помрешь. Третье: ты при деле. Будешь детей учить — это работа благородная, совести не противная. И главное — ты будешь рядом.

Костя замялся. На лице его отразилась борьба.

— Но… как-то это… Я же не педагог. И потом, это же богоугодное заведение, а я…

— А ты жрать хочешь? — грубо перебил я. — Или тебе гордость важнее теплых штанов? Там ты сможешь и дальше свои книги читать, времени хватит. И при деле, да и я рядом. А то бегай сюда по каждой мелочи.

— Думаешь… возьмет? — тихо спросил он. — С моим-то билетом?

— Возьмет, — уверенно сказал я. — Я поговорю с ним. Завтра же.

Костя помолчал минуту, потом решительно кивнул.

— Хорошо, Сеня. Я согласен. Хуже, чем здесь, уже не будет.

— Вот и лады. — Я встал и хлопнул его по плечу. — А еще Варя тебе привет передавала, она в приюте тоже работает, — подмигнул я ему. И костя тут же покраснел.

От студента я вышел со смешанными чувствами. Ноги сами понесли к нашему убежищу. Сарай у воды встретил меня узкой полоской света, пробивавшейся сквозь щели в досках, и тяжелым, сладковато-едким запахом. Ко мне с радостным гавканьем тут же подскочила Кукла, стала ластиться, выпрашивая какое-нибудь угощение.

Толкнул скрипучую дверь. Парни были на месте: Васян, Упырь и Спица со Шмыгой, сидя рядом, что-то выковыривали из глиняных форм.

Увидев меня, Васян расплылся в довольной улыбке, вытирая лоб грязной рукой.

— О, Сеня! Гляди!

Он подхватил с ящика тяжелый, тускло поблескивающий предмет и кинул мне. Я поймал ее на лету. Руку приятно оттянула тяжесть.

— Ну-ка… — Я сжал кулак. Свинец лег в ладонь как влитой. Пальцы плотно обхватили металл. Кулак сразу стал каменным, тяжелым.

— Добро, — кивнул я, взвешивая аргумент на ладони. — Сколько наплавили?

— Каждому по паре, и еще в запас осталось, — гордо отчитался Спица. — Форму в глине пальцем продавили, да и все. Отлили быстро!

— Молодцы.

Я хотел было похвалить их еще, но тут заметил в дальнем углу шевеление. Пригляделся. Там сидела наша мелочь Прыщ и еще трое мелких. Вид у них был — краше в гроб кладут. Сидели тихо, как мыши, только носами шмыгали.

— А это что за натюрморт? — спросил я, кивнув в угол. — Чего они там жмутся?

Кот, обернувшись, криво ухмыльнулся.

— Да пришли вот. Побитые, ревут. Я спрашиваю: «Кто обидел?» — а они молчат. Говорят: «Только Пришлому скажем».

Я подошел к углу. Прыщ поднял на меня заплаканные глаза. У него по лицу была размазана кровь вперемешку с грязью. Одежда, и без того ветхая, была порвана на груди. У второго пацана под глазом наливался огромный синяк, третий баюкал ушибленную руку. А у четвертого бровь рассечена и под глазами уже видны синяки.

— Ну? — спросил я спокойно, присаживаясь перед ними на корточки. — Чего стряслось? Кто вас так разукрасил?

Прыщ всхлипнул, увидев, что я не ругаюсь. И тут малышню прорвало: Они бросились ко мне, перебивая друг друга, хватая за рукава.

— Сень! Пришлый!!! Побили нас! В-все отобрали!

— Тише! — осадил я их. — Прыщ, говори.

Тот вытер нос рукавом, размазывая кровавые сопли еще сильнее.

— Мы на паперти стояли, у Никольского… Ну, где всегда. Там место хлебное, вечерняя служба шла, народ подавал хорошо… Полну шапку меди набрали! А тут эти пришли…

— Кто?

— Трое. Чужие! Здоровые лбы пьяные. Схватили нас, деньги вытрясли… Меня вот… — Он показал на разбитый нос. — И сказали: «Валите отсюда, щенки. Теперь мы тут стоять будем. Это наше место».

Прыщ перевел дух, его трясло от обиды.

В сарае повисла тяжелая тишина.

— Сень… — Прыщ заглянул мне в глаза с такой надеждой, что сердце сжалось. — Помоги! Они завтра с утра опять там будут, к заутрене. Сказали, если увидят нас — совсем убьют. А место-то наше! Мы его еще с лета прикормили! Пойдем с нами, а? Завтра…

Я молчал, глядя на побитых пацанов, и внутри поднималась холодная, злая волна. Быть главным — это не только командовать. Это значит быть защитой. Эти шкеты приносят в котел свои копейки, они — часть нас. Самая слабая, самая беззащитная часть. Если я сейчас промолчу, если скажу «сами разбирайтесь» грош мне цена как вожаку. Сегодня мелочь побили, завтра Васяна тронут, а послезавтра меня никто слушать не станет. Авторитет строится на том, что за своих ты глотку перегрызешь.

Сунув руку в карман, я снова сжал пальцами холодный кастет.

— Трое, говоришь? — переспросил я. — Убьют?

— Ага, — шмыгнул носом Прыщ. — Так и сказали.

— Ну что ж. — Я выпрямился и обвел взглядом своих. — Значит, завтра ранний подъем, братва. Сходим к заутрене. Помолимся, так сказать. И объясним некоторым православным людям, что обижать маленьких — плохая примета. К переломам.

Васян довольно хрустнул костяшками, примеряя новенькую свинчатку. Кот хищно улыбнулся.

— А теперь — спать! — скомандовал я. — Завтра тяжелый день.