Фартовый

Глава 2

Глава 2

— Шмыга, — шепнул я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и мухой до приюта, знаешь же где?

— Знаю, а зачем? — не понял мелкий.

— Проверь, может, наши уже там? Может, телега сломалась у ворот или разгружаются уже, а мы тут, как идиоты. Давай, одна нога здесь, другая там.

Шмыга кивнул и тенью скользнул в переулок.

Мы остались с Сивым вдвоем.

— А если их там нет? — спросил он глухо. — Если замели?

— Типун тебе на язык, — огрызнулся я, хотя у самого кошки на душе скребли. — Васян парень тертый, Кот тоже не пальцем деланный, как и Упырь. Прорвутся.

Шмыга вернулся минут через десять. Запыхавшийся, глаза круглые.

— Пусто, Сень! — выдохнул он. — Ворота на запоре, телеги нет. Тишина. Ни следов, ни говешек конских. Не приезжали они.

Я выругался сквозь зубы. Значит, где-то застряли. Или свернули не туда, или колесо отлетело, или… Хуже всего, если нарвались на патруль. Но сейчас гадать — только нервы портить.

Проблема стояла перед нами во весь рост, и весила она десять пудов.

— Ладно, — принял я решение. — Ждать нельзя. Рассветет — нас тут с этой гречкой тепленькими возьмут. Сидите здесь, охраняйте добро. Если кто сунется — в драку не лезть, прикидывайтесь грузчиками, мол, хозяин за подводой пошел. Я скоро.

Подняв воротник, я быстрым шагом вышел на набережную, сворачивая к Невскому. Мне нужен был ванька. Хоть какой-то перевозчик хоть на какой-то лошаденке.

Нашел я такого на углу Караванной, под фонарем.

Скверная, расхлябанная пролетка, больше похожая на деревенские розвальни, поставленные на колеса. Лошаденка — обнять и плакать: ребра торчат, голова опущена, спит на ходу. На козлах, уткнувшись носом в воротник драного армяка, кемарил мужичок. Борода лопатой, шапка надвинута на глаза.

Тихо, по-кошачьи подойдя вплотную, тронул его за плечо.

— Эй, отец. Дело есть.

Реакция была неожиданной.

Мужик не просто проснулся — он подпрыгнул, как ошпаренный. Резко дернулся в сторону, взмахнул кнутом, чуть не заехав мне по уху, и вытаращил глаза, полные дикого ужаса.

— Не тронь! — взвизгнул он, шарахаясь на край козел. — Людии-и!

— Ты чего полоумный? — я отступил на шаг, демонстрируя пустые руки. — Тише будь. Заказ у меня. Ехать надо.

Мужик перевел дух, оглядел меня с головы до ног. Увидев, что я один, без топора и не похож на разбойника, хотя видок у меня тот еще, он немного успокоился, но кнута из рук не выпустил.

— Чего пугаешь? — просипел он обиженно. — Разве ж можно так подкрадываться?

— Нервный ты какой-то, — хмыкнул я. — Свободен? Тут недалеко, два квартала, груз забрать от Чернышева моста и подбросить.

— Груз? — он подозрительно прищурился. — Какой такой груз?

— Крупа. Два мешка.

Он почесал бороду, раздумывая.

— Полтинник, — буркнул он.

Цена была конская. Красная цена такой поездке — гривенник, ну пятнадцать копеек в базарный день. Но торговаться времени не было.

— Идет. Поехали.

Мы загрохотали колесами по мостовой. Телега скрипела так, что казалось, сейчас развалится.

Подъехали к спуску. Сивый и Шмыга вынырнули из тени. Втроем мы споро закинули тяжеленные кули в кузов. Телега жалобно заскрепела, лошадь покосилась на нас с укоризной.

Извозчик, увидев мешки, нахмурился. Он слез с козел, подошел ближе и ткнул пальцем в крупную черную печать на боку куля.

— Торговый дом Башкирова, — прочитал он по слогам. — Сорт первый…

Он поднял на меня взгляд. В глазах читалось понимание.

— Ворованное?

— С чего взял? — напрягся Сивый, сжимая кулак.

— Так маркировка казенная, купеческая, — мужик сплюнул. — Простой люд в таких не возит. В таких с баржи или со склада берут. Да и вы… — он окинул нас взглядом, — не приказчики вроде.

Тут я от души дал себе мысленный подзатыльник. Конечно, маркировка! Дурак. Осел. Мелочи решают всё! Надо было предусмотреть. Это ж палево чистое. Перепаковывать надо! Сразу, как взяли — пересыпать из маркированных кулей в простые мешки, без всех этих вензелей и печатей. И таскать легче будет, если по два-три пуда разбить. Урок на будущее. Ладно, сейчас надо разруливать то, что есть.

— Твое какое дело? — тихо спросил я, вплотную подходя к извозчику — Тебе ехать сказано или читать?

Мужик попятился, но уперся.

— Не повезу. Грех на душу брать… Да и полиция, ежели остановит… Нее. Выгружай.

Он уже взялся за край мешка.

Я перехватил его руку. Жестко, но без агрессии. В другую руку сунул ему серебряный кругляш.

— Держи полтину сверху. Итого рубль за полчаса работы. Это раз.

Мужик замер, почувствовав холодок серебра.

— А два, — я посмотрел ему в глаза, — это не на продажу. Это в приют, сиротам. Детям жрать нечего, дядя. Понимаешь? Зима на носу, а у них щи пустые. Мы не себе карман набиваем, мы малых кормим. Грех, говоришь? Грех это когда дети голодают.

Извозчик замер. Посмотрел на меня, потом на чумазого Шмыгу, который и правда выглядел как наглядная агитация голодающего Поволжья. Потом на мешки.

— Сиротам, говоришь… — пробурчал он, кусая монету, а потом пряча ее в кушак. — Ну, ежели сиротам… То дело конечно богоугодное.

Он крякнул, поправил шапку и сам подтолкнул мешок поудобнее.

— Садитесь уж, благодетели. Довезу. Только, чур, огородами, чтоб пост не зацепить.

Мы тронулись. Лошадка поплелась, цокая копытами. Я сел рядом с возницей на козлы, парни устроились сзади на мешках.

— Слышь, отец, — спросил я, закуривая. — А чего ты давеча так шарахнулся? Будто я тебя резать пришел.

Мужик втянул голову в плечи, передернулся.

— А то и шарахнулся, — понизив голос, ответил он. — Неспокойно нынче. Страшно.

— Чего страшного? Воры?

— Хуже, — он перекрестился. — Душители.

— Кто? — не понял я.

— Банда такая объявилась. Душители. Свирепствуют в округе, спасу нет. Работают чисто, без шума. Подсаживается такой вот… пассажир, — он покосился на меня, — вроде как ехать надо. А потом накидывает в безлюдном месте петельку сзади — струну или вожжу — и всё. Хрипнуть не успеешь.

Он хлестнул лошадь, будто убегая от своих страхов.

— Душат, ироды, нас, извозчиков. Сами в зипун наш переодеваются, на козлы садятся — и поминай как звали. Лошадей воруют. Говорят, на мясо или цыганам продают, а возницу — в канаву или в Неву с камнем на шее. На прошлой неделе двоих нашли у Обводного. Синие, языки вывалены… Жуть берет. Я уж думал — всё, мой черед пришел, когда ты руку положил…

«Весело тут у них. Куда ни плюнь — попадешь в криминальную хронику».

— Не бойся, отец, — хлопнул я его по плечу. — Мы не душители. Мы — кормильцы.

Телега скрипнула, сворачивая в переулок. До приюта оставалось совсем немного. Но тревога за Васяна не отпускала. Если эти душители и правда лошадей воруют… А Васян как раз на телеге…

Нет. Не думать. Сейчас разгрузимся — и тогда уж будем их искать.

Доехали быстро. Тут и ехать-то было всего ничего.

Телега остановилась у задних ворот приюта. Глухой забор, тишина. Окна темные — спят сироты, видят десятый сон. И хорошо, что спят. Нечего им видеть, как их еда добывается.

— Тпру! — шепотом скомандовал возница, натягивая вожжи. — Приехали. Дальше ворота.

— Сидите, — бросил я парням. — Сейчас открою.

Подойдя к забору, я уперся ногой в перекладину, подтянулся, переваливаясь через гребень. Тело отозвалось болью в каждом суставе, но я перемахнул на ту сторону и мягко спрыгнул в траву двора.

С внутренней стороны отодвинул тяжелый засов и распахнул.

— Загоняй, — махнул я рукой.

Извозчик, опасливо оглядываясь, завел лошадь во двор, разворачивая телегу задом к крыльцу черного входа.

— Сгружаем! — скомандовал я.

Втроем мы скинули два тяжеленных куля прямо на крыльцо, под навес. Доски жалобно прогнулись.

— Ну, уговор дороже денег, — засуетился мужичок, едва последний мешок коснулся пола. — Ну что, я поехал? А то светает скоро, не ровен час…

Он явно спешил убраться подальше от греха, от ворованных мешков.

— Бывай, отец, — кивнул я. — И язык за зубами держи.

— Могила! — он перекрестился, вскочил на козлы и, нахлестывая клячу, вылетел со двора, только подковы звякнули.

Закрыв ворота на засов, я поднялся на крыльцо и забарабанил кулаком в тяжелую дверь.

Тишина.

Постучал еще раз, настойчивее.

— Кого там черти носят⁈ — раздалось наконец из-за двери шарканье и недовольное брюзжание. — Ночь на дворе!

Загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Ипатыч. В кальсонах, наброшенном на плечи одеяле и с керосиновой лампой в руке. Лицо у него было помятое, глаза заспанные и злые.

— Ипатыч, открывай, свои, — сказал я, шагая вперед и тесня его в коридор.

— Ты чего, очумел? Чего удумал? В такую рань! Я уж думал, тати лезут! И эти с тобой… Голытьба! Весь пол мне наследите! А ну пшел от сюда.

Он попытался было перегородить дорогу, но куда там.

— Цыц, старый. — Не шуми, детей разбудишь. Мы жратву привезли. Жрать то хочется? Должен же хоть кто-то вас оглоедов кормить. Уселись на мою шею еще и нос воротите, — пошел я в наступление.

— Какие припасы? Ночью? — не унимался Ипатыч, ворча, как старый самовар. — Нормальные люди днем возят! А вы как воры…

— А мы и не купцы первой гильдии, чтоб с оркестром ездить, — огрызнулся Сивый.

— Ключи от кладовой давай, — протянул я руку. — И ведра тащи. Живо.

Ипатыч хотел было еще повозмущаться, но глянул на мое лицо, а видок у меня был, наверное, но и осекся.

— Щас… — буркнул он, шаркая в свою каморку. — Ироды. Поспать не дадут. Ведра им…

Мы затащили кули в коридор, но дальше дело встало. Тащить восьмидесятикилограммовую тушу по узкому коридору, а потом высыпать в лари — спины не хватит.

Спустя пару минут появился Ипатьич с двумя деревянными ведрами и ковшом.

Я ножом распорол горловину мешка. Зерно, темное, крупное, радостно блеснуло в свете лампы.

— Налетай, — выдохнул я.

Работа пошла монотонная, но тяжелая. Сивый черпал ковшом, наполняя ведра. Мы со Шмыгой хватали их и бегом тащили в кладовую, высыпая драгоценную крупу в деревянные лари.

— Шш-ш-ш… — шуршала гречка, ссыпаясь водопадом.

Звук был приятный. Сытный звук.

Ипатыч стоял в дверях, опираясь на косяк, и наблюдал. Сначала хмурился, но когда увидел, сколько добра мы приперли, глаза его округлились.

— Эк вы… — прокряхтел он, меняя гнев на милость. — Греча? Чистая?

— Ядрица, — бросил я на ходу, возвращаясь с пустыми ведрами. — Кашу варить будут с маслом.

— С маслом-то оно хорошо… — мечтательно протянул он. — А то пустой суп уже поперек горла.

Когда мешки опустели наполовину и стали подъемными, мы просто завязали горловины узлом.

— Взяли!

Рывком подняли обмякшие кули и поволокли в кладовую, свалив их в угол.

— Всё, — я вытер пот со лба, прислонившись к стене. — Дело сделано.

Парни сползли по стенке, сидя прямо на полу. Сивый дышал тяжело, Шмыга вообще выглядел зеленым.

— Жрать охота, — подал голос мелкий.

— Потерпишь, — отрезал, переводя взгляд на Ипатыча.

— Закрывай всё. Купил я. Понял? На базаре купил, по случаю.

— Понял, чай не дурак, — старик загремел ключами. — Купил, так купил.

Я вышел на крыльцо, вдохнул холодный предрассветный воздух.

В голове билась одна мысль.

Васян.

— Сивый, — позвал я.

— А?

— Поднимай задницу.

Выйдя из приюта, мы короткими перебежками вернулись к спуску у Чернышева моста. Небо на востоке уже наливалось свинцовой серостью. Город просыпался: где-то застучали копыта, заскрипели дворницкие метлы.

У воды нас ждал пустой ялик.

— Так, — скомандовал я, глядя на дрожащего от холода Шмыгу и измотанного Сивого. — Вы двое — в лодку. Идите обратно к сараю. И смотрите в оба по дороге — вдруг наши где у берега притырились.

— А ты? — спросил Сивый, отвязывая чалку.

— А я пехом пробегусь. Прочешу дворы и переулки. Если их замели… узнаю куда свезли.

— Давай, Сень. Осторожнее там.

Лодка отчалила, растворяясь в утреннем тумане. Я остался один на набережной. Поднял воротник, сунул руки в карманы и быстрым, деловым шагом, двинулся.

Шел я долго. Глаза шарили по подворотням, искали следы катастрофы: перевернутую телегу, рассыпанную муку, городовых у места происшествия. Но улицы были чисты. Никаких следов побоища или ареста.

Это вселяло надежду, но тревога не уходила. Куда они делись? Сквозь землю провалились вместе с лошадью?

К нашему сараю я подходил уже совсем засветло. Ноги гудели, злость кипела.

И тут я их увидел.

Прямо на спуске, у стены нашего сарая, стояла телега. Лошадь, понурив голову, жевала жухлую траву.

А рядом сидела они!

Васян сидел на перевернутом ведре, уперев локти в колени и обхватив голову руками. Кот и Упырь пристроились прямо на земле, привалившись спинами к колесу телеги. Вид у всех троих был такой, будто они только что похоронили любимую бабушку. Грустные, помятые, носы повесили.

Когда я подошел, они даже головы не подняли.

— Ну? — зловеще спросил я, нависая над ними. — И какого хрена? Вы где должны были быть?

Васян тяжело вздохнул и поднял на меня тоскливый взгляд.

— Вернулись мы, Сень. Не доехали.

— Вижу, что вернулись, — рыкнул я. — Какого хрена⁈ Я там чуть не поседел, вас ожидаючи!

— Да не шуми ты… — морщась, махнул рукой Кот. — И так тошно.

— Мы когда выехали, — начал рассказывать Васян глухим голосом, — только пару кварталов проскочили, как на нас будочник вылетел. Свистит, рожа красная. Стоять, — орет, — чего везете ночью?.

— Ну, мы перетрухали знатно, — буркнул Упырь, глядя в землю. — Думали — всё, каюк.

— И что? — напрягся я. — Засветились?

— Отбрехались, — Васян сплюнул. — Я ему говорю: Дрова, ваше благородие, барину на дачу везем. А тот лезет, фонарем светит. Увидел край мешка белого… Пришлось откупаться. Рубль отдали. У Кота был.

Васян сокрушенно покачал головой. Потеря рубля для него была трагедией.

— Он рубль цапнул, подобрел. Валите, — говорит, — пока офицер не видит. Мы отъехали в переулок… И я понял, Сень: не доедем мы.

— Почему?

— Да потому что ночь, фонари, а у нас на кулях клейма купеческие за версту видать! — Васян с досадой ударил кулаком по колену. — Вот и повернули назад. Не ругайся, пахан.

Я перевел взгляд на телегу. И только сейчас заметил, что вместо белых мешков там навалена гора хвороста, старых досок и елового лапника. Сверху все это было небрежно прикрыто рогожей.

— А мука где? — спросил я.

— Там, — Васян кивнул на телегу. — Внизу. Мы здесь, на берегу, мусора всякого набрали, веток. Прикрыли. Чтоб как дрова выглядело.

Я подошел, дернул ветку. Там белел бок мешка.

— Ну, — я обернулся к ним. — И чего носы повесили?

— Так тебя подвели, — вздохнул Кот. — Ты ж ждал. А мы тут… испугались.

Я посмотрел на их унылые физиономии и вдруг рассмеялся. Нервное напряжение отпустило.

— Дураки вы, — сказал я беззлобно.

Парни удивленно подняли головы.

— Васян, ты не просто сильный, ты, оказывается, еще и умный, — я хлопнул здоровяка по плечу. — Всё правильно сделали.

Васян недоверчиво улыбнулся, расправляя плечи.

— Правда, что ли?

— Истинная правда. Сейчас повезем, еще сверху накидаем, и никто не глянет.

В этот момент к берегу причалил ялик. Из него, шатаясь от усталости, вылезли Сивый и Шмыга.

— О, вся банда в сборе, — хмыкнул я. — Так, отставить грусть. Расклад такой. Сейчас светает, движение начнется. Повезете этот хворост в приют прямо так. Заедете во двор, Ипатычу скажете — дрова. Он к сараю проведет там и разгрузите.

— Понял, — кивнул Васян, уже гораздо бодрее. — Сделаем.

— А потом, — я кивнул на лошадь, — коня и телегу надо на место вернуть.

Васян замялся, почесал затылок.

— Сень… тут такое дело. Может, оставим, а? Себе заберем, а этот оглоед — да пошел он к чертям! Я вот что кумекаю… Нам же на приют возить много чего надо будет. Да и так… Я бы извозом занялся.

Интерлюдия.

Иван Дмитрич Козырь вальяжно раскинулся на мягком диване за накрытым столом, лениво перекатывая в пальцах рюмку с водкой. У входа, комкая в грязных пальцах облезлую шапку, переминался с ноги на ногу Кремень. Вид у него был жалкий: плечи вжаты, глаза бегают по полу, боясь подняться выше начищенных сапог. Ему никто не предлагал сесть. Такие, как он, перед Козырем стояли. Или ползали.

— Ну? — тихо спросил Козырь. Голос у него был спокойный, даже ласковый, но от этой ласки Кремень затрясся мелкой дрожью. — Где они, Кремень? Где этот Пришлый? Где ключи?

— Нигде нет, Иван Дмитрич… — заблеял Кремень, и голос его сорвался на визг. — Как сквозь землю провалились! Клянусь, Иван Дмитрич, крест святой! Нету! И ключей нету…

Козырь медленно выпил водку, крякнул, занюхал огурчиком. Потом встал. Медленно, тяжело.

Кремень попятился, вжимаясь спиной в дверной косяк.

— Не губи… — пискнул он.

— Исчезли, говоришь? — переспросил Козырь, подходя вплотную.

— Истинный крест!

Лицо Козыря исказилось судорогой бешенства. Он резко, коротко выбросил кулак вперед. Удар пришелся Кремню прямо в зубы. Хрустнуло.

Кремень хрюкнув, ударившись затылком о косяк, и сполз на пол, как пустой мешок.

— Врешь, гнида! — рявкнул Козырь, нависая над ним и вытирая разбитые костяшки платком. — Ты мне дело запорол, ключи и Пришлого упустил, а теперь сказки лепишь!

Дверь кабинета, в которую только что врезался спиной Кремень, приоткрылась. В щель испуганно сунулся половой с подносом, увидел лежащее тело, кровь на ковре, выпучил глаза и тут же исчез.

Кремень валялся в ногах у пахана, зажимая руками разбитое лицо. Сквозь пальцы текла темная кровь, капая на дорогой ковер.

— Не губи! — завыл он, не смея подняться, ползая на коленях. — Найду я их! Иван Дмитрич, отец родной, найду!

В кабинет заглянул хозяин трактира, Прохор Игнатьич. Мужчина дородный, в жилетке с цепочкой. Он окинул взглядом скрюченного на полу Кремня, поморщился, но к Козырю обратился с уважением, хотя и с ноткой укоризны:

— Иван Дмитрич, помилуйте. Вы уж здесь не особо-то… У нас ресторация чинная, купцы первой гильдии обедают, люди семейные. А у вас тут мордобой, как в кабаке на Сенной. Шум, крики… Гости беспокоятся. Не лихой люд у нас ходит, сами знаете.

Козырь тяжело выдохнул, поправляя манжеты. Гнев уходил, оставляя холодную расчетливость.

— Не серчай, Игнатьич, — буркнул он, брезгливо переступая через ноги Кремня и возвращаясь к столу. — Душа горит. Человек подвел, вот и… не сдержался. Ущерб возмещу. Ковер почистят.

— Премного благодарны, — степенно кивнул трактирщик. — Только уж вы потише, Иван Дмитрич.

Хозяин вышел, плотно притворив дверь.

— На колени, — бросил Козырь, наливая себе водки. — И не капай мне тут.

Кремень кое-как утвердился на карачках, всхлипывая и утираясь рукавом.

— Виноват… Как есть виноват… — шептал он торопливо. — Но есть мыслишка, Иван Дмитрич. Я тут покумекал… Есть у них одна жила.

— Ну? — Козырь не смотрел на него, разглядывая соленый огурец на вилке.

— Свинец, — быстро заговорил Кремень, глядя на сапоги пахана преданными глазами побитого пса. — Они повадились свинец наш копать у Семеновских казарм. Там, на валах, где стрельбища. Пришлый этот, он до свинца жадный был. Там пару ям свежих видели. Значит, ходят они туда. Жрать-то им надо.

— И что? — Козырь прищурился. — Мне теперь с лопатой там сидеть?

— Зачем тебе, Иван Дмитрич! Мы постоим! — жарко зашептал Кремень. — Как пойдут они копать — мы и донесем.

— Ты что, дурак? — лениво спросил Козырь. — Или меня за дурака держишь? Мы что тебе, всю ночь не спать должны? У казарм в грязи сидеть, этих хмырей караулить?

— Никак нет! Не надо сидеть! — замахал руками Кремень, боясь, что сейчас прилетит второй раз. — Там ходят копать два-три огольца. Мелюзга. Мы их сами скрутим. Но… ежели позволишь просить… для надежности…

— Чего тебе?

— Дай двух парней своих. Покрепче. Чтоб наверняка. А то вдруг Пришлый сам придет, а он парень резкий, с кастетом ходит…

— Боишься, — утвердительно кивнул Козырь.

— Опасаюсь промашку дать! Парням и мерзнуть не надо! — поспешно добавил Кремень. — Они пусть сидят там, в трактире У Ямщика, это прямо напротив плаца. Тепло, светло. А мы в дозоре будем, в кустах. И вот, как увидим их, как услышим, что лопаты звякнули — мигом в трактир. Твои орлы выйдут и тепленькими их возьмут. Без шума.

Козырь помолчал, разглядывая разбитую физиономию Кремня. План был так себе.

— Ладно, — наконец произнес он. — Будут тебе люди. Дам Рябого и Гвоздя. Но смотри, Кремень.

Голос Козыря стал тяжелым, как могильная плита.

— Если опять пустышку подсунешь или упустишь их… Я тебя в том валу живьем закопаю. Вместе со свинцом. Понял?

— Понял, Иван Дмитрич! Благодарю!

— Пшел вон.

Кремень, не вставая с колен, попятился к двери, и только у порога вскочил и вылетел из кабинета.

Козырь остался один. Он выпил водку и мрачно уставился в темное окно. Щенок этот, Пришлый, начал его утомлять.