Фартовый

Глава 7

Глава 7

В сарае повисла тишина. Слышно было только, как за стенами шуршит дождь да Васян смачно дожевывает колбасу.

Все смотрели на меня. Взгляды разные: у Спицы — преданный, у Кота — с хищным прищуром. Они ждали. Сейчас решалось, останусь ли я вожаком, за которым идут в огонь и воду. Который не ошибается.

— Ну, тогда слушайте, — повторил я, понизив голос, отчего он зазвучал весомее.

— Для начала — вот. — Я небрежно кивнул в угол, где жалась мелюзга. — Посмотрите на них.

Мелкие заерзали, чувствуя недоброе. Прыщ шмыгнул носом.

— Если бы мы с Кремнем остались… Многие бы из них зиму пережили? — Я обвел взглядом старших. — Или здоровье бы просрали? Они маленькие еще, на серьезные дела ходить не могут. Сил нет, ума тоже пока небогато. Их предел — орать возле церкви: «Подайте Христа ради». Много с этого толку?

Сивый хмуро сплюнул сквозь зубы. Упырь почесал затылок. Крыть было нечем. Зимой на улице мелкие дохли как мухи.

— Читать не умеют, писать тоже. Крестик поставить не смогут, — продолжал я, нагнетая. — Понятно, мы своих не бросаем. Но…

Я сделал паузу, давая словам осесть в головах.

— А теперь слушайте сюда. Как только приют на ноги встанет, будет тепло и сытно — их можно туда отправить.

Мелкие тут же подскочили как ошпаренные.

— Не пойдем! — взвизгнул Прыщ, сжимая кулачки. — В приют не пойдем! Мы с вами!

Остальные пацанята загалдели, поддерживая бунт.

Я медленно поднял руку и сжал кулак. Показав им этот внушительный аргумент.

— А ну цыц! — рявкнул я так, что пламя свечи дернулось. — Если скажу идти — значит, пойдете. И никуда не денетесь.

— Мы не хотим… — уже тише пискнул один из мелких.

— Мало ли чего вы хотите, — отрезал я. — Там кровать. Там еда. Там читать и писать научат. Может, в ученики к мастеру пристроят, ремесло в руках будет. А то посмотришь на вас — чисто звереныши дикие. Поумнеете, людьми станете. А мы приглядим, чтоб не обижали. Все, разговор окончен. Сели!

Мелюзга, насупившись, плюхнулась обратно.

Я повернулся к старшим.

Кот медленно кивнул.

— Это понятно, Пришлый. Мелкие сейчас обуза. Скинуть их в тепло — дело. Но это для них польза. А нам-то что?

— А нам, Кот, тоже есть. Мы уже в возрасте, не соплежуи. И, как известно, без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

Сивый понимающе кивнул.

— Это точно. Глаз нужен!

— Вот именно, — подхватил я. — Паспорта всем нам скоро понадобятся. Не сегодня, так завтра или послезавтра. А где их взять, паспорта эти?

Парни переглянулись. Тема была больная.

— Дадут нам их, как же, — буркнул Упырь.

— Вот именно, — подхватил я. — Делать липу? Это денег стоит немерено, да и спалиться можно на раз. А нас тут немало. В копеечку влетит, никакой казны не хватит. Или пытаться получить официально: взятку дай, за паспорт заплати и, главное, найди через кого провернуть и чтобы не обманул, — тоже дешево не будет.

Усмехнувшись, я продолжал:

— А через приют — можно, если мы там числиться будем. Припишут нас. И будем мы как белые люди. С документом. С печатью.

По сараю прошел одобрительный гул.

Сивый толкнул локтем Упыря:

— А ведь дело говорит. Безглазым ходить — беда!

Упырь почесал шрам на щеке, и в его угрюмых глазах мелькнул интерес. Легализация — это была мечта любого бродяги, даже самого отпетого.

Кот довольно хмыкнул, оглядывая парней. Мол, что я говорил? Тертый у нас Пришлый. Голова варит.

— Дальше. — Я не дал им расслабиться. — Коммерция. То, что мы сейчас добываем или в будущем раздобудем… Сбывать краденое барыгам за полцены? Рисковать на толкучке?

Я покачал головой.

— Если дело правильно поставить — мы сможем продавать в приют. По нормальной цене. Или — через приют. Ткани, продукты, дрова те же. Сбыт, парни. Отмыв денег, если по-умному.

Тут влез Шмыга.

— Да разве купят они? — скривился он. — Им там жрать нечего, сами же им помогаем. Голь перекатная. Откуда у них деньги-то, чтоб у нас покупать?

— Будут, — жестко пресек я его нытье. — Я как раз работаю над этим. Есть мысли, как бюджет им поправить. Благотворителей подтянем, производство наладим.

Я обвел рукой пространство, словно рисуя карту будущего.

— И еще одно. Люди. Там, в приюте, сотня ртов. Это знакомства. Связи. Они растут, выходят в мир. Кто в слуги пойдет, кто в приказчики, кто в мастеровые. Кто в бане работает, кто на Апрашке, кто где! Они много чего видят и знают. А мы для них — свои. Мы им помогли в тяжелую минуту, кашей накормили, от холода спасли. А это что значит?

Многозначительно глядя парням в глаза, я продолжал, понизив голос до заговорщического шепота:

— А это значит, что свои люди у нас будут везде. Глаза и уши. В лавках, в домах богатых, в мастерских. Расскажут, дверь откроют, предупредят… Смекаете?

Кот медленно кивнул, и в его глазах загорелось уважение.

— Вот оно как… — пробормотал он. — Это сильно, Сень. Это ты глубоко копнул. Опять же, случись чего — можно и среди них затеряться.

— Именно, — подтвердил я.

Демонстративно поежившись, я кивнул на щелястые стены нашего сарая.

— Летом тут еще неплохо. А вот осень… Скоро лодки сюда потащат, хозяева явятся. Попрут нас. Если сможем остаться, холодно, все продувает. Даже если печку раскочегарим — дров не напасешься, да и дым увидят. А в приюте чердак есть, — продолжил я. — Огромный, сухой. И подвал. Если с ними в дружбе будем — сможем договориться. Перекантоваться в лютые морозы, товар спрятать… Лучше места не найдем. Но для этого надо, чтобы мы стали для них благодетелями. Своими в доску. Чтоб они за нас горой стояли.

Парни молчали, переваривая. Картинка получалась складная. Тепло, документы, свои люди, легализация.

— Ну, убедил? — спросил я.

— Вроде складно, — протянул Упырь. — Если выгорит.

— Выгорит, — кивнул я. И вдруг добавил, глядя в темноту: — Но есть и другие причины.

Кот тут же подался вперед, хитро щурясь.

— Какие? Совесть замучила?

Я медленно перевел на него тяжелый взгляд. Взгляд человека, который не просит, а приказывает.

— Разные, Кот. Но знаешь, какая самая главная?

Кот перестал ухмыляться. Напрягся, чувствуя смену тона. Помотал головой.

Я сделал шаг к нему, нависая сверху.

— Самая главная причина — потому что я так сказал. И я так хочу.

В сарае стало совсем тихо. Даже Васян перестал жевать.

— Мы, кажется, договорились, что я решаю, куда мы идем и что делаем. А ты, Кот, снова поперек лезешь. Меня на зуб пробуешь?

Кот отвел взгляд, не выдержав давления.

— Да я чего… Я просто спросил. Чтоб ясность была.

— Ясность тебе будет, — припечатал я. — За то, что умничаешь много, будешь наказан. На дело пойдешь.

— На какое еще дело? — насторожился он.

— Опасное, — усмехнулся я, отступая и разряжая обстановку. — Там уж пару оплеух точно получишь, а то и больше. Зато дурь из башки выветрится.

Кот протяжно вздохнул, понимая, что сам нарвался.

— Сивый, еще пару огарков зажги, — скомандовал я. — Темно, как у негра… тьфу ты, как в шахте. Свет нужен.

— Ага, — кивнул Сивый и от уже горевшей свечи зажег еще две.

Когда стало светлее, я полез в одну из бочек и вытащил листы плотной, хорошей бумаги. Той самой, что приватизировал в канцелярии приюта еще пару дней назад. Разгладил ее на ящике, служившем нам столом.

Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи. Бумага — вещь казенная, серьезная.

Следом я достал из кармана сверток, который передал Грачик. Тяжелый, увесистый. Развернул тряпицу.

На грубых досках тускло блеснул свинец. Литеры. Маленькие металлические брусочки с зеркальными буквами на торцах. Они лежали кучкой, пахнущей типографской краской и машинным маслом. Рядом я положил латунный держатель — верстатку и баночку с густой черной краской.

— Это чего? — Упырь протянул руку, хотел потрогать, но я шлепнул его по пальцам.

— Не лапай. Это, братцы, наше оружие. Пострашнее кастета будет.

Выбрав одну литеру, я повертел ее в пальцах, любуясь четкими гранями.

— Спица, — позвал я, не отрывая взгляда от букв. — Иди-ка сюда.

Парень выбрался из своего угла, моргая.

— Чего, Сень?

— Будем, Спица, твоим немцам письмо писать. Привет передавать.

— Письмо? — Спица вытаращил глаза. — Сень, ты чего? Они ж в полицию…

— Не побегут. — Я прижал бумагу к литерам, прокатал сверху рукояткой ножа, как валиком. — Если мы все правильно напишем — не побегут. А побегут — так еще хуже себе сделают.

— Как хозяйку-то звать? — спросил я, набирая новую строку.

— Амалия… — прошептал Спица. — Амалия Готлибовна.

— Готлибовна… — смакуя, повторил я. — Друзей моих обижать нельзя. За это платить надо. Вот мы им счет и выставим. За моральный ущерб и выходное пособие.

Снова склонившись над столом, я начал раскладывать литеры, выстраивая их в ряд.

— Пора платить по счетам, фрау Амалия. Пора платить, — пробормотал я, зажимая первую строчку в верстатке.

Пальцы с непривычки слушались плохо. Свинцовые брусочки были мелкими, скользкими. Я надавил, прокатывая.

— Оп-па! — радостно выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Получилось!

Подняв листок, я обнаружил, что на бумаге красовалось жирное черное пятно, из которого сиротливо торчала буква «А» и какой-то обрубок, похожий на дохлого червяка.

— Получилось, — ехидно передразнил Кот. — Клякса у тебя получилась, печатник.

— Краски много взял, — нахмурился я. — Первый блин комом. Ничего, руку набьем.

Вторая попытка вышла лучше, но читалась странно.

— «АнволбильтоГ»? — по слогам прочитал Сивый, наклонив мощную шею. — Это чего, по-татарски?

— Тьфу ты! — Я хлопнул себя по лбу. — Зеркало же! Литеры надо задом наперед ставить, справа налево. Забыл совсем.

Парни захихикали. Шмыга аж носом хрюкнул от удовольствия.

— Тоже мне, — фыркнул Кот. — А еще нас учить собрался.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — огрызнулся я, высыпая шрифт обратно на стол и начиная набор заново. — Глядите и учитесь, пока я добрый. Это вам не мешки ворочать, тут головой думать надо.

Ругаясь сквозь зубы, пачкая пальцы в чернилах, я упорно продолжал набирать слова. Парни давали советы один глупее другого. Васян предлагал просто нарисовать череп с костями, чтоб страшнее было.

— Череп — это глупости, — наставительно сказал я, вытирая пот со лба. — Мы люди культурные. Костями пугать не будем. Мы будем… предостерегать. Писать будем вежливо. Чтоб она читала и умилялась, какая мы интеллигенция.

Набирая, я одновременно продумывал текст, проговаривая его вслух:

— «Милостивая государыня». Нет, лучше «многоуважаемая фрау Амалия». Пусть почувствует уважение. «Дошло до нашего сведения, что ваш процветающий магазин…»

— Процветающий! — хмыкнул Спица. — Скажешь тоже. Она за копейку удавится.

— Вот именно. Потому и процветающий. Не перебивай. «…вызывает зависть у лихих людей».

— У кого? — переспросил Шмыга.

— У врагов, дубина. У бандитов. Но пишем красиво — «у лихих людей». Звучит загадочно. Дальше… «Злодеи замышляют учинить погром и разорение Вашей коммерции».

Кот прыснул в кулак.

— Ну ты заливаешь, Сень! «Злодеи», «лихие люди»… Это мы, что ли?

— Тсс! — Я поднял палец, испачканный краской. — Мы — спасители. Мы те, кто предупредил. Пишем дальше самое важное: «Как честный человек, я не могу допустить сего беззакония…»

— Ой, не могу! — Васян согнулся пополам, трясясь от беззвучного смеха. — Честный человек! Сенька — честный! Держите меня семеро!

— А то! — Я сохранял каменное лицо, хотя губы сами расплывались в улыбке. — Самый честный на Лиговке. Не отвлекай. Давайте лучше решим главное. Цена. Сколько с нее возьмем?

— Сто рублей! — жадно выдохнул Спица.

— Ты не наглей, — остудил я его пыл. — Надо сумму подъемную, но приятную.

— Четвертной? — предложил Кот.

— Маловато за наш труд. Давай тридцать. Рубль в день, считай. Для магазина модных товаров — пыль.

И я продолжил набор, тщательно подбирая цифры:

— Цена Вашего спокойствия — 30 рублей в месяц. Сумма малая, но от пожара спасет.

— От пожара? — переспросил Сивый. — Ты ж про погром писал.

— А пожар — это самый страшный эксцесс, — подмигнул я. — Намек тонкий, но горячий.

Работа шла медленно. Буквы то и дело норовили выскочить из держателя, краска мазалась, один раз я перепутал «Б» и «В» — зеркальное отражение сбивало с мысли, пришлось перебирать строку.

Парни уже не смеялись, наблюдали с интересом. На их глазах рождалось чудо — из горсти свинца и черной жижи появлялся Документ.

— И концовочку надо… Душевную, — пробормотал я, глядя на почти готовый набор. — «Жду ответа. Времена нынче темные». И подпись нужна. Весомая.

Занес руку над кассой с литерами, и в голове мелькнула шальная, хулиганская мысль. А не назваться ли… Лениным? Или Сталиным? Представил лицо фрау Амалии, читающей: «Жду ответа, как соловей лета. Иосиф Сталин». Или «С пролетарским приветом, В. И. Ульянов».

Я едва сдержал смешок. Для меня забавно, а для них? Володя Ульянов сейчас в Казани, в марксистские кружки вступает, а Коба Джугашвили вообще в духовном училище псалмы зубрит. Никто юмора не оценит. Подумают еще, что это настоящие фамилии каких-нибудь мелких приказчиков. Глупо. Тут пугать надо неизвестностью, а не историческими личностями, которые еще пешком под стол ходят.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросил Кот. — Придумал чего?

— Да так, — мотнул я головой, отгоняя мысли о будущем. — Хотел одним страшным именем назваться, да боюсь, не поймут немцы. Рано еще. Подпишемся скромно.

Для финала я выбрал самые крупные литеры:

— С почтением, Ваш Доброжелатель.

С силой прокатав рукояткой по последним строкам, я аккуратно, за уголок, поднял лист.

Текст пропечатался четко, жирно. Немного кривовато, одна строка поехала вниз, а буква «Я» плясала, как пьяная, но в этом был свой шарм. Выглядело жутковато и официально одновременно.

— Ну, как? — Я повернул листок к парням.

Кот поднес свечу поближе и с выражением прочитал то, что только что слышал:

Многоуважаемая фрау Амалія!

Дошло до нашего свѣдѣнія, что Вашъ процвѣтающій магазинъ вызываетъ зависть у лихихъ людей. Злодеи замышляютъ учинить погромъ и разореніе Вашей коммерціи.

Какъ честный человѣкъ, я не могу допустить сего беззаконія. Предлагаю Вамъ надежную охрану отъ любыхъ эксцессовъ.

Цена Вашего спокойствія — 30 рублей въ мѣсяцъ. Сумма малая, но отъ пожара спасетъ.

Жду отвѣта. Времена нынче темныя.

Съ почтеніемъ, Вашъ Доброжелатель.

— Сильно, — уважительно кивнул Кот. — И вроде не угрожаем, а мороз по коже. От пожара спасет… Тонко.

— А главное — почерка нет, — добавил я, любуясь своей работой. — Пусть хоть в лупу разглядывают. Шрифт типографский, стандартный. — Ну что, фрау Готлибовна, — усмехнулся я. — Готовьте ваши денежки. Охрана нынче дорога.

Осторожно помахал листком над пламенем свечи, стараясь не подпалить край. Краска сохла медленно, неохотно, блестя жирным глянцем в полумраке сарая.

— Не размажь, — буркнул Кот. — А то весь вид испортишь.

— Не учи ученого, — огрызнулся я, дуя на бумагу.

Когда буквы окончательно стали матовыми, я аккуратно свернул письмо. Сначала пополам, потом еще раз. Получился плотный, солидный пакет. Жаль, сургуча нет печать поставить, но и так сойдет.

— Упырь, — позвал я.

— Ась?

Я протянул ему сложенное письмо.

— Возьмешь Спицу, он дорогу покажет. Дойдете до лавки этой немки. Сунете в дверь. Но не под порог, чтоб дворник утром с мусором не вымел, а в щель, где ручка. Или в притвор. Чтоб торчало. Чтоб она пришла открывать — и сразу в руки взяла. Понял?

— Понял, — кивнул Упырь, пряча послание за пазуху своего пиджака с чужого плеча. — Сделаем.

— Сень, так у нее три магазина, — донеслось от Спицы.

От изумления я аж присвистнул.

— Нехило фрау развернулась. Три точки! Ну тогда… — Тут я на секунду задумался. — Пугать надо там, где ей страшнее всего.

— В каком она сама сидит? Где чаще бывает?

— На Невском, — уверенно сказал Спица. — Там у нее главная лавка. И кабинет там, и касса основная. Она там каждое утро с приказчиками ругается.

— Вот туда и дуйте, — решил я.

Упырь молча кивнул и подтолкнул Спицу к выходу.

— Пошли, проводник. Не отставай.

Они скользнули за дверь, растворяясь в ночной сырости. Два тени: одна опытная, другая напуганная, но злая.

— Все, братва. — Я задул огонь, погружая сарай в темноту. — Отбой. Завтра день тяжелый. Спать.

Через минуту слышалось только сопение. Ну все, письмо в пути, процесс запущен. Завтра начнется самое интересное.