Фартовый

Глава 14

Глава 14

Утро встретило нас промозглой сыростью и густым туманом, который полз с Невы, просачиваясь даже сквозь щели нашего лодочного сарая. Подъем был ранний.

— Просыпаемся, братва! — скомандовал я, пиная сапогом пустой ящик. — Заутреня ждать не будет.

Парни поднимались хмурые, зевая и ежась от холода. Но сон слетал быстро — предстоящее дело бодрило лучше ледяной воды. Васян, Кот, Упырь, Шмыга и Спица деловито рассовали по карманам новенькие, еще пахнущие костром свинчатки. Я тоже прихватил.

Кроме свинчатки, я сунул в рукав верный стилет, а во внутренний карман вчерашнее приобретение. Бульдог. Револьвер давил на ребра холодной тяжестью, и эта тяжесть меня не успокаивала, а скорее тревожила. Я так и не успел его отстрелять. Как он поведет себя? Не заклинит ли барабан? Не даст ли осечку патрон? В драке времени на проверку не будет. Черт дернул меня купить это ржавое железо, но без него было бы еще страшнее.

— Куда идем-то? — спросил я Прыща, который уже стоял у дверей, готовый бежать. — К Никольскому, это который Морской?

— Ага, он самый, — шмыгнул носом малец. — На площади, где каналы сходятся.

Я прикинул в уме маршрут и выругался.

— Ты сдурел, шкет? Это ж за Сенной! Почитай, Коломна. От нас верст шесть пилить, если не больше! Чего вас туда понесло? В округе церквей мало?

— Так там подают жирнее! — оправдывался Прыщ. — Там моряки, офицеры, купцы, что в порт едут… Место золотое, Сень!

— Золотое… — проворчал я. — Ноги собьешь, пока дойдешь. — И кивнул на наш ялик, качающийся на волнах. — Мы по воде пойдем. А ты, Прыщ, с мелкими, пехом. Встречаемся у колокольни.

— Понял! — кивнул Прыщ, и мелюзга тут же сорвалась с места, исчезая в тумане.

Мы погрузились в ялик.

Васян, как самый здоровый, сел на весла. Лодка осела, но держала уверенно.

— Навались!

Ялик заскользил по серой, маслянистой воде. Утренний Петербург с воды выглядел мрачно и величественно. Гранитные набережные, темные громады доходных домов, редкие газовые фонари, доживающие последние минуты перед рассветом. Мы прошли по Неве, свернули в Фонтанку, а оттуда — в Крюков канал. Гребли молча, зло. Холодный речной ветер выдувал остатки сна, настраивая на нужный лад.

Когда мы подошли к Никольской площади, уже совсем рассвело. Собор открылся внезапно и ошеломил своим великолепием. Огромный, небесно-голубой, с белыми колоннами и золотыми куполами, он парил над городом, отражаясь в темной воде канала. Чуть поодаль, острой иглой пронзая низкое небо, высилась знаменитая колокольня. Красота. Вот только у подножия этой красоты творилось безобразие.

Мы причалили у гранитного спуска, недалеко от моста. Шмыгу оставили приглядывать за яликом, а то сопрут еще.

Народ уже стекался к литургии. Богомольные старушки в черном, чиновники с портфелями, сонные приказчики, офицеры в шинелях — пестрая толпа текла в широкие двери храма под гулкий, басовитый звон колоколов.

Но нас интересовал не храм, а паперть. Там у самого входа, где обычно сидят тихие калеки и юродивые, сегодня было шумно и тесно. Прямо на ступенях, перекрывая проход и хватая прихожан за полы одеж, расположилась целая труппа. Несколько баб в платках выли в голос, тыча в лица прохожим грязных детей.

— Погорельцы мы! — голосила одна, дородная тетка с красным лицом. — С Ямбургского уезду! Все сгорело, все дотла! Коровка-кормилица, изба, скарб! Подайте, православные, Христа ради!

А чуть поодаль, оттирая плечами настоящих нищих, стояли крепкие парни в армяках и картузах, надвинутых на глаза.

Я увидел, как один из них, рыжий детина, грубо толкнул в плечо местного старика-калеку на костылях, пытавшегося протянуть руку за копейкой.

— Пшел отседова, гниль! — прошипел он. — Занято тут!

Прыщ, вынырнувший из-за тумбы, дернул меня за рукав.

— Они, Сень! Вон те, в армяках! А бабы эти с ними.

Я кивнул. Схема старая: гастролеры. Нахрапом занять хлебное место, собрать сливки и свалить. Мой взгляд зацепился за того самого калеку на костылях, которого шуганул рыжий. Он сидел в стороне у самой стены, прижимая к лицу грязную тряпицу, сквозь которую проступало темное пятно крови.

— Ждите здесь, — бросил я парням. Подошел и присел перед стариком на корточки.

— Что случилось, отец? — спросил я негромко. — Кто тебя обидел?

Старик отнял тряпку от лица. Губа разбита, из носа течет юшка.

— Да вот… — прошамкал он. — Ироды эти… Пожарники понаехали вчерась. Говорят, неча тут стоять, наше место теперича. Пнули, костыль выбили… А я ж тут, сынок, десять годков стою… Меня и батюшка знает…

Он сплюнул розовую слюну и зашептал, озираясь:

— Ты их не слушай, что они там воют. Не погорельцы они. Бумага у них — липа, печать там курицей мазана. Вон того видишь? Патлатого, что у колонны семечки лузгает? Морда еще вытянутая, чисто лошадиная… Это Сенька Лошадь, с Охты. Конокрадом был, пока ему хребет не перетянули. А баба та, что громче всех голосит, — Манька Косоротая, девка кабацкая с Лиговки. А теперича, ишь ты, святая страдалица!

Вдруг старик дернулся и схватил меня за рукав:

— Гляди! Гляди, ироды чего творят! Вон, Яську нашего забижают!

Я резко обернулся. Чуть в стороне один из пожарных — здоровый лоб в овчинном тулупе — ухватил за шиворот мелкого пацаненка.

— Я те сказал, гнида, вали отседова! — рыкнул верзила и с размаху отвесил пацану тяжелую оплеуху. Яська взвыл, а амбал встряхнул его, как щенка: — Тут теперь наша земля!

Мне стало все ясно.

Если полезем в лобовую, нас просто задавят. Нет, честная драка для дураков. Нам нужна победа, а не синяки.

Я медленно поднялся, сунул руки в карманы, нащупывая холодный свинец. Вернулся к своим. Васян, Кот, Упырь и Спица ждали, сжимая кулаки.

— Видели? — сухо спросил я.

— Видели, — прорычал Васян. — Пойдем, намнем им бока, Сень?

— Намнем, — кивнул я. — Не спешите. Врага надо брать хитростью. Сбить с толку, разделить, а потом гасить поодиночке. Слушайте сюда…

Спустя три минуты мы отошли за угол собора, туда, где массивная ограда отбрасывала густую тень, скрывая нас от глаз толпы. Место было идеальное — глухой закуток, куда благочестивые прихожане не заглядывали.

Я повернулся к Прыщу. Малец переминался с ноги на ногу, шмыгая носом, но в глазах горел злой огонек мщения.

— Ваш выход, — сказал я тихо. — Задача простая. Подходите, кидаете в них камнем или грязью. Орете погромче, дразните. Как только они дернутся за вами — рвите когти сюда. Только не всей толпой их тащите, а одного–двоих. Понял?

— Понял, Сень, — кивнул Прыщ. — Я им сейчас устрою погорельцев.

И ватага мелких, подобрав с земли по увесистому булыжнику, рванула к паперти. Мы вжались в стены.

Секунда. Другая. С паперти донесся звонкий, наглый детский крик:

— Эй, вы! Рвань огородная! Лошадиные морды!

Раздался глухой удар камня о дерево или чью-то спину.

— А ну валите отсюда, пока целы! — визжал Прыщ. — Погорельцы липовые! Вшивые!

Тут же раздался грубый, ревущий бас:

— Ах ты ж, крысеныш! Ну все, хана тебе! Стоять, гнида! Уши оторву!

Топот маленьких ног застучал по брусчатке, приближаясь к нам.

— Бежим! — орал Прыщ. — Они гонятся!

Из-за угла пулей вылетели наши мелкие, пронеслись мимо и юркнули за дальние выступы фундамента. А следом, тяжело топая сапогами, вылетели двое. Первым, размахивая кулачищами, несся тот самый патлатый — Сенька Лошадь. Лицо его перекосило от ярости, длинные волосы растрепались. За ним, пыхтя, бежал еще один пожарник: коренастый, в рыжем зипуне.

— Куда вы, сучата… — прохрипел Лошадь, влетая в наш закуток.

И тут он замер.

Справа, как гора, навис Васян. Слева оскалился Кот.

Лошадь осекся. Напарник врезался ему в спину, затормозив. В глазах патлатого мелькнуло сначала недоумение, потом понимание, что это не случайные прохожие, и, наконец, животный страх.

— Э… вы че, мужики? — сипло спросил он, пятясь. — Мы тут это…

— А мы то, — глухо бросил я. — Пришли помочь погорельцам догореть. Разговоры кончились. Бей! — рявкнул я.

Васян с ревом, похожим на медвежий рык, бросился на коренастого. Тот попытался выхватить что-то из-за пазухи, наверняка нож, но не успел. Васян впечатал ему в челюсть кулак, утяжеленный свинчаткой. Звук был страшный — влажный хруст, словно арбуз уронили на камни. Коренастого подбросило, ноги оторвались от земли, и он мешком рухнул в грязь, закатив глаза. Одного удара хватило, чтобы выключить свет.

Сенька Лошадь оказался шустрее. Он взвизгнул и попытался нырнуть мне под руку, чтобы прорваться обратно к своим. Не вышло. Я перехватил его движение, шагнул навстречу и коротким, тычковым ударом всадил свинчатку ему под дых. Воздух со свистом вылетел из его легких. Лошадь согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рыба на льду.

— Лежать! — Кот подскочил сбоку и с размаху опустил кулак ему на затылок. Патлатый рухнул на колени, потом ткнулся лицом в землю. Упырь и Спица тут же навалились на упавших, добавляя ногами по ребрам — для верности, чтобы не вздумали встать.

— Тихо! — шикнул я. — Не зашибите насмерть.

Два тела лежали у наших ног. Коренастый был в глубокой отключке, изо рта пузырилась кровавая пена. Лошадь стонал, свернувшись калачиком и держась за живот. Мы стояли над ними, тяжело дыша.

— Готовы, — констатировал Васян, потирая кулак. — Крепкие лбы.

— Это только начало. — Я пнул Лошадь носком сапога, проверяя кондицию. — Двоих убрали. Осталось еще. Тащите этих в кусты, чтоб глаза не мозолили. И идем за остальными. Главный спектакль впереди.

Но тут из-за угла показались остальные. Видимо, Прыщ перестарался с дразнилками, или пожарники чего почуяли. Их было трое. Крепкие, злые мужики в поддевках. Увидев лежащих товарищей и нас, стоящих над ними, они замерли лишь на долю секунды.

— Ах вы ж гниды! — взревел передний, бородач с перебитым носом. — Наших бьют!

— Вали их! — гаркнул второй и, не раздумывая, кинулся в атаку.

В узком проходе за собором закипела настоящая свара. Тут уже не было места хитрости — только грубая сила и жестокость. Васян принял на себя бородача. Тот попытался ударить с размаху, но Васян, словно каменная глыба, даже не шелохнулся, приняв удар на плечо. А в ответ выбросил свой кулак. Свинчатка сделала свое дело — бородача отбросило к стене, он сполз по кирпичам, хватая ртом воздух, а там и Кот на него прыгнул. Упырь и Спица вдвоем насели на второго, сбивая его с ног подсечками.

На меня пошел третий. Щуплый, вертлявый, с бегающими глазами. Он не стал махать кулаками. Его рука метнулась за пазуху, и в тусклом утреннем свете хищно блеснула сталь. Нож.

— Попишу! — взвизгнул он, делая выпад мне в живот.

Внутри все сжалось в ледяной комок. Но тело сработало быстрее мыслей.

Я отшатнулся, пропуская лезвие в сантиметре от куртки. И тут же, пока он не успел вернуть руку, шагнул вперед, сокращая дистанцию. Перехватил его запястье, выворачивая кисть, а правая рука с зажатой свинчаткой коротким, страшным хуком врезалась ему в челюсть.

ХРЯСЬ!

Вертлявый выронил нож, ноги его подогнулись. Он рухнул как подкошенный, сразу уйдя в глубокий нокаут.

— Так им! Так им, дай по сусалам! — раздался восторженный детский визг. Я глянул краем глаза. Рядом, пританцовывая от возбуждения, крутился Яська — тот самый мелкий, которого только что били на паперти.

Его чумазое лицо сияло злорадством, он тыкал пальцем в поверженных врагов.

— Сукины дети! Сволоси сланые! Бей их, дяденька! Настуси по тыкве!

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Пожарники валялись в грязи, кто без сознания, кто скуля от боли. Наши стояли, тяжело дыша, но на ногах. Пара ссадин, разорванный рукав у Спицы — вот и все потери. Полная виктория.

Я подошел к Сеньке Лошади. Тот уже пришел в себя и теперь сидя с ужасом таращился на побоище. Он попытался отползти, но уперся спиной в гранит. Медленно, чтобы он видел каждое движение, я вытащил из внутреннего кармана револьвер. Бульдог тускло блеснул вороненой сталью. Глаза Лошади стали размером с пятаки. Он вжался в стену, закрываясь руками.

— Не надо… Барин… Не губи!

Я шагнул к нему, наклонился и с силой ткнул холодным дулом ему в лоб. Курок я не взводил — побоялся осечки или самострела, но Лошадь этого не знал. Для него это была смерть, смотрящая в лицо черным зрачком ствола.

— Слушай меня, гнида, — тихо, почти ласково произнес я. — Ты и твой сброд. Чтоб духу вашего здесь не было.

— У-уйдем… — затрясся он, стуча зубами. — Прям щас уйдем…

— Если я хоть раз увижу вашу шайку у Никольского или у любого другого храма в городе… — Я надавил стволом сильнее, оставляя красный круг на его коже. — Я не буду бить морду. Я буду делать дырки. В тебе. В Маньке. Во всех. Усек?

— Усек! Усек, барин! Христом-богом клянусь!

— Валите в свой Ямбургский уезд. Или на дно. Мне плевать. Но здесь — территория моя. — Я убрал ствол. — Считаю до десяти. Кто не спрятался — я не виноват. Раз…

Лошадь подорвался как ошпаренный, пытаясь поднять своих стонущих товарищей.

И тут воздух прорезал резкий, пронзительный звук.

Тррррррель! Свисток! Со стороны угла, от паперти, донесся топот тяжелых сапог и крики.

— Блатцы! — заорал Яська, который повернулся в ту сторону. — Тикайте! Духи идут!

Кто-то из богомолок все-таки кликнул полицию. На площади поднялась суматоха: верующие шарахались в стороны, а со стороны моста уже показались синие шинели.

— Шухер! — рявкнул я. — Уходим! К лодке!

Мы сорвались с места. Васян, Упырь, Спица, Кот и мелкие — все рванули прочь от собора, петляя дворами в сторону канала. Яська побежал вслед за нами, не отставая ни на шаг, семенил рядом, ловко перепрыгивая через лужи. Позади надрывались свистки и басовитые дворники.

Впереди, со стороны канала, где качался наш спасительный ялик, раздался цокот копыт по брусчатке. Тяжелый, ритмичный, многоголосый.

— Казаки! — выдохнул на бегу Васян. — Или конная стража!

Путь к воде был отрезан. Сзади наступали городовые, с боков, из подворотен, уже выбегали дворники с бляхами, перекрывая выходы. Облава. Нас гнали, как волков, в мешок. Я затормозил, озираясь. Куда? Влево — тупик, вправо — проспект, где нас возьмут тепленькими.

— Сюда! — вдруг дернул меня за рукав Яська. — Дяденька! Туда надо!

Он указывал на неприметную, обитую железом калитку в глухой стене церковного подворья.

— Ты уверен? — рявкнул я.

— Зуб даю! — прошепелявил мелкий. — Там с-свои!

Выбора не было.

— Веди!

Мы рванули за шкетом. Яська подлетел к калитке, забарабанил.

Секунды тянулись вечность. Стук копыт приближался. Казалось, сейчас вылетят всадники с нагайками.

Щелкнул засов. Калитка приоткрылась, и в щели показалась бородатая физиономия какого-то послушника в грязном подряснике.

— Яська? — удивился монах. — Ты чего, шельмец?

— Дядя Пахомыч, пусти! — заверещал малец. — Духи на хвосте! Забьют!

Послушник глянул на нас — запыхавшихся, злых, с окровавленными костяшками, — перекрестился, но калитку распахнул.

— Залетайте, окаянные. Только тихо!

Мы ввалились внутрь, и засов с лязгом встал на место. Звуки погони: свистки, крики, топот — сразу стали глуше, словно их ватой обложили. Мы оказались в тихом, мощеном булыжником дворике, заставленном поленницами дров и бочками. Здесь пахло не городской гарью, а воском и сдобой.

— Уф-ф… — Васян сполз по стене, вытирая пот со лба. — Ушли…

— Спасибо, — сказал я серьезно, протягивая ему руку. — Выручил. Я твой должник.

Яська просиял так, будто ему золотой червонец подарили. Он робко пожал мою ладонь своей грязной лапкой.

И тут вперед выступил Прыщ. За ним подтянулась остальная мелочь. Они окружили Яську, похлопывая его по плечам.

— Сень… — начал Прыщ, заглядывая мне в глаза. — Сень, а давай его к нам возьмем?

Я нахмурился.

— Куда?

— Ну, к нам! — горячо зашептал Прыщ. — Он парень мировой! Честный! Видишь, не сбежал, помог! Он нас на паперть пускал, когда другие гнали. Хлебом делился. Он тут каждый закоулок знает, каждую дырку в заборе!

Я присмотрелся к Яське внимательнее. На первый взгляд, совсем клоп. Но глаза… Глаза были не детские. В них читались недетская тоска и опыт. Кожа вокруг собралась в мелкую сеточку морщин. Ему же лет пятнадцать, а то и все двадцать! Просто природа или голод сыграли с ним злую шутку. Карлик. Недомерок.

— А на хрена он нам? — спросил я прямо, не смягчая тон. — Самим бы прокормиться… — И кивнул на его цыплячью грудь. — Ветром сдует.

Яська поник. Улыбка сползла с его лица, сменившись привычным выражением побитой собаки. Он опустил голову, ожидая пинка. Он привык, знал, что он — мусор, ошибка природы, никому не нужный балласт.

— Ну вот, дело говоришь, — встрял Кот, отряхиваясь от пыли. — На кой ляд нам такой уродец? Ни украсть, ни покараулить. В драке — соплей перешибут. Корми его только… Разве что вместо кирпича использовать. В окно купцам кидать, коли стекла бить надо. Все польза…

А я, разглядывая Яську, вдруг мысленно зацепился за слова Кота.

«В окно кидать».

В мозгу словно вспышка прошла. Я снова посмотрел на Яську. Но теперь увидел не больного ребенка. Маленький рост. Узкие плечи, которые пройдут в любую дыру. Гибкий, как прут. Руки тонкие, но цепкие. Вес — как у кошки. А мозги — взрослого, битого жизнью пацана.

Форточник. Тот, кто может просочиться сквозь прутья решетки. Кто влезает в форточку на третьем этаже и открывает дверь изнутри. А я тут нос ворочу.

Кот, заметив мой изменившийся взгляд, тяжелый, оценивающий, осекся на полуслове. Улыбка сползла с его лица.

— Э… Сень? Ты чего? Я ж пошутил…

— Пошутил, говоришь? — медленно произнес я, не сводя глаз с «ребенка». — А шутка-то, Кот, умная вышла. Даже слишком.