Фартовый

Глава 15

Глава 15

Я окинул взглядом свою стаю. Решение уже было принято: такой кадр мне нужен, — но в банде, как и в государстве, иногда полезно поиграть в демократию. Пусть парни чувствуют, что их голос тоже имеет вес.

— Ну что ж, — негромко начал я, кивнув на заморыша. — У нас тут, похоже, пополнение намечается. Мне интересно, что вы думаете.

Я повернулся к своему тяжеловесу.

— Васян, скажешь слово?

Здоровяк вытер рукавом пот со лба, посмотрел на тщедушного Яську, потом на меня.

Поначалу он лишь неопределенно пожал плечами — мол, мне-то что? Но, поймав мой выжидательный взгляд, прогудел:

— А чего говорить? Вроде не промах. Свой кусок хлеба сам добывает, на шее сидеть не будет. Обузой не станет. А там, глядишь, и сгодится на что.

Кот, стоявший рядом, демонстративно скривился, словно лимон разжевал. Ему вся эта затея явно была не по вкусу.

Я перевел взгляд на следующего.

— Упырь?

Мрачный, как всегда, Упырь даже не посмотрел на мальчишку.

— Как решишь, так и будет. Лишь бы под ногами не путался.

— Спица? — спросил я.

Тот хитро прищурился, глянув на меня.

— Да ты ж сам все решил уже. Чего спрашиваешь? — хохотнул он.

— Шмыга? — Я кивнул последнему.

— Дык я че… Я как все, — засуетился Шмыга, шмыгнув носом. — Раз парни не против… Да и Прыщу нашему он подсобил, мелких не обижал. Пусть будет. В хозяйстве пригодится.

Кот снова скривился, выразительно сплюнув на брусчатку.

Я повернулся к виновнику торжества. Яська стоял ни жив ни мертв, переводя взгляд с одного на другого. Он явно не привык, чтобы его судьбу обсуждали вот так.

— Ну что, Ясь, — сказал я, глядя ему в глаза. — Слышал глас народа?

Тот лишь хлопал ресницами, явно не понимая, к чему я клоню.

— Ч-чего слышал? — пролепетал он.

— Народ не против, — пояснил я доходчиво. — Парни тебе добро дают. Так что теперь твоя очередь. Ты сам-то что скажешь?

Яська стоял, втянув голову в плечи. В его глазах читался не просто страх, а полное непонимание самой сути происходящего. В его мире подворотен и пинков никто никогда не спрашивал: «А ты что думаешь?» Там говорили: «Пшел вон!»

— Ну? — поторопил я. — Язык проглотил? Говори как есть. Хочешь к нам или дальше будешь по углам мыкаться?

Кот, стоявший чуть в стороне, снова скривил губы в презрительной усмешке. Он набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное про убогих, но я перехватил его взгляд.

— Заткнись, — тихо, но так, что мороз пошел по коже, отрезал я.

Кот поперхнулся.

— Сень, да я ж просто…

— Я сказал — пасть захлопни, — шагнул я к нему вплотную, глядя в глаза. — Ты, Кот, черту не переходи. Забыл, за что был наказан?

Он сглотнул, злобно зыкнул на Яську, но челюсти сжал. Иерархия была восстановлена.

Я снова повернулся к мелкому. Тот, видя, как я осадил одного из старших, смотрел на меня уже не просто с удивлением, а с каким-то благоговейным ужасом.

— Говори, Ясь. Не бойся.

Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу в своих огромных опорках и, глядя в землю, тихо заговорил. Голос его был скрипучим, ломаным, и он отчаянно шепелявил, глотая сложные звуки.

— Я с теткой одной ланьше хлисталадничал… — начал он, запинаясь. — Она меня запеленает, как куклу, да и плосит у папелти. Жалости лади.

Он поднял на меня глаза.

— Затем вылос я. За младенса уже не гожусь, ноги из пеленок толчат. А тетку в лекалню заблали. С сисилисом. Сгнила она насуй.

Он вздохнул: по-взрослому так, тяжело.

— Вот, с год один бедую. Меня в компании никакие не белут… Мал, говолят. И толку, мол, от тебя, как от козла молоса. Пинками гонят…

Его исповедь была простой и страшной, как сама улица. Профессиональный нищий-реквизит, ставший ненужным, как только перестал помещаться в пеленки.

— Значит, как от козла молока? — переспросил я. — Ну, это мы еще посмотрим. — Я положил руку ему на плечо. Оно было тонкое и острое. — Собирайся, Ясь. Кончилось твое бедование. Пойдешь с нами.

В его глазах, привыкших к безнадеге, вдруг вспыхнул огонек.

— Тише вы, ироды… — буркнул Пахомыч, не оборачиваясь. — Вроде ушли… Пойдемте выведу.

Он отошел от ворот, перекрестился и махнул нам рукой.

— Ну, шевелитесь, окаянные, — ворчал он, ведя нас темными задворками церковного хозяйства. — Не ровен час, становой нагрянет.

Мы шли быстро, стараясь не греметь сапогами. Пахомыч вывел нас через дровяной склад к черному ходу, подальше от суеты на площади.

По дороге он то и дело косился на семенящего рядом Яську и качал головой, укоризненно цокая языком.

— Ты что ж, оголец, опять в какой-то блудняк влез? — спросил он строго, дергая мальчишку за рукав драного зипуна. — Мало тебя жизнь била? Опять с душегубами связался?

Яська вжал голову в плечи, семеня ножками, чтобы поспеть за широким шагом монаха.

— Пахомысь, ну ей-богу, не виноваты мы! — зашепелявил он, оправдываясь. — Стоял на папелти, как мыс, никому не месал. Тут эти смыри припеллись! Посалники сланые! Меня за усо от папелти уволокли, сволоси! Били почем зля!

Яська шмыгнул носом, показывая на нас.

— А лебята вот вступились. По-хлистиански за меня заступились! Ус ты, Пахомысь, их дусегубами не лугай!

Услышав про драку у храма, монах испуганно перекрестился, бормоча: «Господи помилуй».

— Ох, грехи наши тяжкие… Ладно, Бог вам судья, абы не душегубство.

Он остановился у массивной калитки, загремел засовами.

— Все, идите с Богом. И чтоб духу вашего тут не было, пока не уляжется.

Дверь распахнулась, выпуская нас в серый, сырой переулок, выходящий к каналу.

— Спасибо, отец! — бросил я на ходу. Калитка за спиной тут же захлопнулась, лязгнул засов.

Мы быстрым шагом направились к гранитному спуску, где нас ждал ялик и нервничающий Шмыга.

Я притормозил Кота, который шагал рядом, нервно насвистывая.

— Слышь, Кот. Погоди свистеть. Помнишь, я тебе наказывал слухи пособирать? Про Козыря, про его шоблу. Что люди говорят?

Кот сразу посерьезнел. Сплюнул в лужу, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе.

— Узнавал, Сень. Хуже холеры он.

— Конкретнее, — потребовал я, ускоряя шаг.

Яська семенил сзади, навострив свои огромные уши.

— Да что конкретнее… — Кот поправил картуз. — Появился он на Лиговке лет пять назад. Никто его раньше не знал. Сначала, говорят, сам с ножичком людей щекотал за кошели, банду собрал. А потом…

Кот огляделся по сторонам и понизил голос:

— Потом он трелью занялся. Трельщик он, Сень. Паскудство.

Я нахмурился. Слово было знакомое, но не более.

— Поясни для непонятливых.

— Ну, это… Поборы, почитай, — зло пояснил Кот, сплевывая сквозь зубы. — Только не с фраеров ушастых, а с нашей же братии. Паскудная у него манера, иудина. Он мелкую сошку под ноготь взял. А там и до других дотянуться пытается. И не то чтобы опекает, а именно трелит.

— За кадык держит, — встрял Упырь, идущий с другого бока. — Подходит и шепчет: «Ведаю, что ты взял. Или долю малую мне отстегиваешь, или я тебя сыскарям сдам со всеми потрохами». Грозится в участок свести. Это и есть — трелить.

— В точку! — подхватил Кот, аж задыхаясь от возмущения. — Это ж последнее дело, гниль! Вор у вора дубинку украл — это еще полбеды. Но фараонами, легавыми пугать? Фискалить на своих?

Кот снова сплюнул.

— Он, говорят, с квартальными да приставами вась-вась. Пьет с ними, ручкается. Им долю отстегивает, они его и не трогают. А тех, кто платить Козырю отказывается — сразу вяжут. Потому его и боятся. И барыги, кто краденое скупает, все под ним ходят. Попробуй мимо Козыря сбыть — сразу в околоток загремишь.

Картина складывалась пренеприятная. Козырь был не просто бандитом. Это системный паразит, сросшийся с продажной полицией. Такого просто так на испуг не возьмешь.

— А где обитает этот паук? — спросил я.

— Штырь правду сказал — в «Лондоне», — буркнул Кот. — Дела решает, винище хлещет. А вот где ночует, где логово его, того никто не ведает. Небось сегодня у одной марухи, завтра — у другой. Много их у него, говорят.

За разговором мы дошли до воды. Ялик мирно покачивался у спуска. Я оглядел свою команду.

— Так, слушайте, — начал я распределять задачи. — Васян, Спица, Шмыга — грузитесь в лодку. Обратно грести против течения замучаетесь, так что ловите попутную баржу или буксир, цепляйтесь — и до Каланчевки.

— Понял, — кивнул Васян, уже спускаясь к воде.

— И вот еще что. — Я придержал здоровяка за локоть и понизил голос. — Насчет ночи. Сегодня коня и телегу идем брать.

Глаза Васяна блеснули.

— Мелкие, — я кивнул Прыщу и его команде, — вы тут еще покрутитесь, только аккуратно. Посмотрите, ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если что — сразу к нам.

Прыщ козырнул, польщенный доверием.

Я же окинул Яську взглядом, думая, чего с ним делать и не отправить ли в наш сарай.

Одет он был не просто бедно — он был замотан в какие-то гнилые тряпки. Зипун висел мешком, прорехи на локтях и спине светили голым, синим от холода телом. На ногах — чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал — загадка природы.

«В приюте надо пошарить, — подумал я. — Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».

— Слышь, Яська, — спросил я. — Ты когда горячее ел в последний раз?

Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.

— Голячее-то? — переспросил он, шепелявя. — Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!

— На Пасху… — повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.

— Ясно, — буркнул я. — Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.

Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.

— Все, разбегаемся пока, — скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. — К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.

Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.

— Сень, — подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. — Мы это… В приют зайти хотели.

— Куда?

— Ну, к Сивому. — Упырь почесал нос. — Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?

— Да и я зайду, — поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. — У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.

Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.

— Ну, раз табачку… — Я махнул рукой. — Валяйте.

Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.

Мы подошли к воротам приюта.

Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.

Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.

Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.

Она уперла руки в бока и строго глянула.

— Сеня, — сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. — Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.

Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.

— Не серчай, Дашутка. — Я примирительно поднял руки. — Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.

Она вздохнула, опуская ухват.

— Бедняжки… — фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. — Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.

Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.

Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.

— А это что такое?

Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы — мизинец и безымянный — были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.

— Отморозил? — спросил я жестко.

— Ага… — прошепелявил Яська, перестав жевать. — Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.

— Гниет оно у тебя, дурень, — констатировал я. — Гангрена начнется — по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.

Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.

— Не надо, Сень! Не надо лекаля!

— Это еще почему? Жить надоело?

— Так подают лучсе! — выпалил он. — Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу — кто ж подаст? Сказут — здоловый лоб, иди лаботай!

Я вздохнул. Логика профессионального нищего. Увечье — это капитал. Инструмент заработка.

— Дурак ты, Яська, — сказал я спокойно, но весомо. — Забудь про паперть. Не придется тебе больше там стоять и сопли морозить. К делу мы тебя приставим. К настоящему.

Тот замер, недоверчиво глядя на меня.

— К какому-такому делу-то?

— К прибыльному. Но для него руки нужны. Ловкие, цепкие. И здоровые. — Я наклонился к нему через стол. — Ты сам посуди, голова садовая. Ежели у тебя рука отгниет, или культя останется — ты как народ щипать будешь? Или форточку открывать? Чем за карниз держаться станешь? Зубами?

До него начало доходить. В глазах мелькнуло понимание. Одно дело, милостыню культей просить, и совсем другое — работать по специальности, где пальцы — это все.

— Понял? — спросил я.

— Понял… — тихо кивнул он. — Ладно, плавда твоя. Давай своего лекаля, Сенька!

Доев, мы поставили посуду на лавку, и я во весь голос заговорил:

— Спасибо, хозяюшки! Накормили досыта.

— Спасибо, — тут же донеслось и от Яськи.

— Ну а мы, — я повернулся к Коту и Упырю, — делом займемся. Пошли наверх.

Черех кладовку мы поднялись по скрипучей лестнице на самый верх, под крышу. Чердак приюта был огромным, темным и пыльным. Сквозь слуховые окна пробивались лучи света, в которых плясали пылинки. Пахло сухим деревом и голубиным пометом. В углу валялся какой-то хлам: сломанные стулья, старые рамы, тряпье.

Я прошелся по гулким доскам, оценивая пространство.

— Вот что, братва, — сказал я, обводя рукой помещение. — Скоро зима, надо переезжать из сарая. Здесь обоснуемся. Сухо, тепло — труба от печи как раз здесь проходит. Места — хоть танцуй.

Кот пнул какую-то рухлядь.

Я подошел к люку, через который мы поднялись из коридора приюта.

— Этот ход досками забьем, — решил я. — Наглухо. Чтоб из приюта сюда хода не было. А вон там, — я указал на другую лестницу, — другой ход в переулок. Отдельный. Чтоб мы сами по себе, а приют — сам по себе.

— Дело говоришь, — одобрил Упырь.

— Именно, — кивнул я. — Только с воспитателем, с Феофилактовичем, перетереть надо. Чтоб он не возражал, что мы чердак оккупируем. — Я отряхнул руки от пыли. — Ну да это я решу. Он мужик понятливый, договоримся. — И посмотрел на парней. — Согласны?

— Согласны, — в один голос ответили Кот и Упырь, даже Яська кивнул.

— Здесь побудьте, и мелкого не обижать, — показал я Коту кулак.

Оставив парней осваивать чердак, я спустился к кабинету директора. Постучал для проформы и, не дожидаясь ответа, вошел.

Владимир Феофилактович сидел за столом, заваленным горами бумаг, и вид имел самый несчастный. Он что-то судорожно подсчитывал на счетах, то и дело поправляя сползающее пенсне.

— А, Арсений… — Он поднял на меня усталые глаза. — Ты? Слышал шум… Опять твои орлы?

— Мои, Владимир Феофилактович. Покормить их надо было. Но я к вам по другому вопросу. Хозяйственному.

Прошел и по-хозяйски сел на стул напротив, глядя ему прямо в глаза.

— Зима на носу, Владимир Феофилактович. Ночи холодные, скоро заморозки ударят.

— К сожалению, — вздохнул директор. — Дров мало…

— Я не про дрова. Я про моих парней. Мы сейчас в лодочном сарае кантуемся, у Каланчевской. Но там щели в палец толщиной, буржуйка не спасает. Да и скоро сарай закроют — как лед на Неве встанет, хозяин туда ялики на зимовку загонит.

Феофилактович напрягся, предчувствуя недоброе.

— И… к чему ты клонишь?

— Мы люди скромные. Нам бы крышу над головой. Чердак пустует. Огромный, теплый, труба там проходит. Голуби там гадят да хлам гниет.

Директор аж подпрыгнул на стуле.

— Чердак⁈ Арсений, ты в своем уме? Это же! И потом, как это будет выглядеть? Криминальные личности, живущие под крышей благотворительного заведения? Нет, нет и еще раз нет!

Он замахал руками, как мельница.

— Категорически не могу! Ведь я не владелец этого здания, даже не управляющий. Ну не имею я права распоряжаться и самовольно селить туда посторонних. Это подсудное дело!

Я выждал паузу, давая ему выплеснуть эмоции, а потом заговорил спокойно, жестко, расставляя слова как гвозди:

— Владимир Феофилактович. Вы не можете распоряжаться, верно. Значит, и разрешить официально не можете. Но и запретить — тоже. Вы же не владелец.

— Это софистика! — возмутился он.

— Это жизнь. Давайте так: мы заселяемся тихо. Никакого официального разрешения вы нам не даете. Мы просто… там живем. Сделаем вид, что вы нас не замечаете. Как голубей.

— Арсений!

— Послушайте, — перебил я его, наваливаясь грудью на стол. — Мы никого не побеспокоим. Ходить через приют не будем. Ход заколотим. Лазить будем через черный, что в переулок, петли смажем. С улицы — сразу на крышу. С вашими воспитанниками пересекаться не станем. У вас — своя жизнь, у нас — своя. Тише воды ниже травы.

Феофилактович снял пенсне и начал протирать его платком. Руки у него дрожали.

— Это авантюра… Если узнают…

— Не узнают, если сами не скажете. А нам, Владимир Феофилактович, деваться некуда. Не звери же мы, чтоб на морозе подыхать. Вы же добрый человек, христианин. Не выгоните же вы нас в снег?

Я давил. Ставил перед фактом. Он понимал, что силой меня не выгнать — городовых он звать не станет.

— Ох, Арсений… — простонал он, надевая пенсне обратно. — Вгонишь ты меня в гроб. Ладно… Если вход отдельный… И чтоб тихо! Никакого шума, пьянок, драк!

— Могила, — кивнул я. — Слово даю.

Первый раунд был за мной. Теперь нужно было закрепить успех и подсластить пилюлю.

— И вот еще что, Владимир Феофилактович. Я ж понимаю, что вам проблему создал. Но я и решение принес. — И кивнул на горы бумаг. — Вижу, зашиваетесь вы. Тяжело одному хозяйство тянуть?

Директор горестно махнул рукой.

— Не то слово. А еще за детьми следить, учебный процесс… Ипатыч в этом деле не помощник.

— Во-от, — протянул я. — А у меня есть человек. Золотой. Студент. Константином звать. Умница, интеллигент, из хорошей семьи. Почти закончил институт, но… — я сделал неопределенный жест рукой, — обстоятельства. Выгнали. Восстанавливаться пытается.

Феофилактович насторожился.

— Выгнали? За что? Политический?

— Да какой там политический, — отмахнулся я. — Так, молодо-зелено, за правду пострадал. Но парень честный, грамотный. Ему сейчас тоже угол нужен и стол, чтоб заниматься. Так вот, — я подался вперед, — возьмите его к себе, Владимир Феофилактович! Помощником. С детьми поможет — грамоте учить, арифметике, истории. Он же педагог прирожденный, спокойный, вежливый. Прям как вы.

Владимир Феофилактович задумался. Видно было, что предложение заманчивое. Помощник ему был нужен как воздух.

— Студент, говоришь… Незаконченный… И тоже без жилья? Арсений, ты меня без ножа режешь. Опять какой-то сомнительный элемент. После твоих… — он кивнул на потолок, намекая на моих парней, — мне еще одного вольнодумца не хватало. Опять же, что у него будет с жалованием?

— Владимир Феофилактович, — сказал я с укоризной. — Я вас хоть раз подвел? Врал вам?

Он замялся.

— Ну… в целом нет. Деньги ты приносил, продукты доставал…

— Вот. И сейчас правду говорю. Костя — клад. Если не возьмете — жалеть будете. Пропадет парень на улице, сопьется или сгинет. А так — и вам польза огромная, и доброе дело сделаете. Спасете душу интеллигентную. А с жалованием — решим. Он уроки за проживание давать будет. Ну а за помощь вам — накинем по самому минимуму. Деньги найду.

Я встал, давая понять, что разговор окончен.

— Он завтра придет. Вы просто посмотрите на него, поговорите. Не понравится — гоните в шею. А понравится — будет у вас правая рука.

Феофилактович посмотрел на меня. Вздохнул так, что бумажки на столе шевельнулись.

— Господи, да за что мне это… Ладно. Пусть приходит. Погляжу я на твоего студента. Но ничего не обещаю!

— Конечно, — улыбнулся я. — Только посмотреть. Владимир Феофилактович. Еще один вопрос есть. Бумажный. — Помнится, мы с вами уговор имели. Насчет списка благотворителей. Вы сделали?

Директор тяжело вздохнул и полез в ящик стола.

— Сделал, Арсений. Сделал… Только толку-то?

Он вытащил папку, развязал тесемки и протянул мне несколько листов плотной бумаги, исписанных с двух сторон его аккуратным, каллиграфическим почерком с завитушками.

— Вот. Список. Я, как ты и просил, отобрал самых… состоятельных и известных.

Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.

Первыми шли представители высшего света и чиновничества:

Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский — попечитель, известный своей благотворительностью.

Графиня Софья Владимировна Панина.

Действительный статский советник Победоносцев.

и др.

Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:

Григорий Григорьевич Елисеев — глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.

Николай Николаевич Брусницын — кожевенный король.

Варгунины — бумажные фабриканты.

Сан-Галли Франц Карлович — чугунолитейный магнат.

Нобели — нефть и механика.

и др.

Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.

— Солидный список, — хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. — Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти — приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?

Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.

— Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.

Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.

— К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…

— И как? — спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.

— Как… — горько усмехнулся он, не поднимая глаз. — Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, — говорит, — не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.

Голос его дрогнул.

— Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.

Он махнул рукой.

— А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.

— Приезжали? Сюда? — удивился я. — И что?

Он начал загибать дрожащие пальцы.

— Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.

Директор горестно вздохнул.

— Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»

Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.

— А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, — продолжал жаловаться учитель. — Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.

— Бог подаст, — резюмировал я цинично. — Ладно, забудьте.

— От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие — сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.

— В мастерской? — уточнил я.

— Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется — будет толк или нет, — пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…

— Это уже хлеб, — кивнул я. — Если заказ дадут — мы себя сами прокормим.

— Если дадут… — эхом отозвался директор. — Но это все мелочи, Арсений.

Лицо Владимира Феофилактовича помрачнело, стало серым и старым.

— Вчера приют посетил генерал Липгард, Иван Осипович. Человек старой николаевской закалки. Из тех, у кого пуговицы на мундире заменяют совесть, а устав — Евангелие.

Я напрягся.

— И чего хотел его превосходительство?

— Долго бродил по залам, брезгливо трогал колонны, стены ковырял тростью. И все удивлялся, почему детей еще не распределили по казенным заведениям после того несчастного происшествия с Мироном Сергеичем.

Владимир Феофилактович передразнил скрипучий генеральский бас:

— Анархия! Что это за самоуправство? Какой-то воспитатель возомнил себя директором и требует деньги у порядочных людей! Иван Осипович так и заявил: напишет представление в Ведомство учреждений императрицы Марии и в городскую думу пойдет. Порядок, говорит, наводить будет.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная, злая решимость.

Порядок наводить. Знаем мы их порядок. Разогнать всех к чертям собачьим по работным домам, где дети мрут как мухи, а здание — под склады или казармы отдать. Или себе под дачу приписать.

— И что, денег тоже не дал? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Ни гроша, — подтвердил Владимир Феофилактович, опуская голову на руки. — Сказал, что по закону мы вообще существовать не должны. Так что скоро нагрянет комиссия.

Я лишь усмехнулся.

— Не вышвырнут, — тихо сказал я. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. А мы посмотрим, чья возьмет. Общественное мнение такое общественное.

Я похлопал себя по карману, где лежал список адресов.

Выйдя от директора, я услышал внизу шум и увидел лекаря, что в лазарет шел, и рванул на чердак.

Я буквально взлетел по лестнице.

— Подъем, братва! — скомандовал.

Кот и Упырь, которые уже успели примоститься на каких-то старых тюфяках, вопросительно подняли головы. Яся же что-то ногой ковырял.

— Лекарь приехал, — бросил я. — Блюм внизу, в лазарет пошел. Так что сворачиваем посиделки. Яську надо показать, да и Сивого проведать.

Мы скатились вниз и направились к лазарету. У самой двери я притормозил.

— Ну, с Богом, — выдохнул я и толкнул створку.

В нос ударил тяжелый, густой дух карболки, смешанный с запахом гниющего мяса и лихорадочного пота.

Карл Иванович Блюм стоял у кровати Сивого. Он как раз менял повязку.

Я подошел ближе, и сердце екнуло. Сивый выглядел плохо.

Гораздо хуже, чем вчера. Лицо его горело нездоровым румянцем, на лбу выступила крупная испарина, губы потрескались и посерели. Он метался в бреду, что-то бессвязно бормоча, пальцы скребли простыню.

Сама рана выглядела жутко — края покраснели и припухли, сквозь бинты проступала желтовато-зеленая дрянь.

— Карл Иваныч? — тихо окликнул я.

Блюм обернулся, поправил пенсне окровавленными пальцами в перчатках.

Вздохнул он тяжело.

— Плохо дело. — И кивнул на рану. — Нагноение пошло. Сепсис. Жар сильный. Организм борется, но… яд в крови гуляет. Может и не выдержать воспаления. Сердце слабое, истощенное уличной жизнью.

Я стиснул зубы, глядя на друга. Мы его вытащили с того света, приволокли сюда, в тепло… Неужели зря?

— Что нужно? Лекарства? Деньги? — спросил я жестко.

— Время, — развел руками фельдшер. — И молитва, если верите. Примочки делаю, рану чищу, но я не Господь Бог. Кризис будет сегодня-завтра. Если переживет — выкарабкается.

Он закончил перевязку, укрыл Сивого простыней и вытер руки тряпкой.

Я подтолкнул вперед дрожащего Яську, который прятался за спиной Упыря.

— Давай, герой. Выходи. Показывай свой сувенир.

Яська, всхлипнув, протянул левую руку.

Блюм брезгливо осмотрел.

Кот отвернулся, Упырь лишь поморщился.

Блюм потыкал пинцетом. Яська даже не ойкнул — чувствительности там уже не было.

— Гангрена, сухая, переходящая во влажную, — констатировал немец без эмоций, словно говорил о погоде. — Некроз тканей. Кость задета.

— Ну сто, залесись меня? — с надеждой спросил Яська, заглядывая доктору в глаза.

— Залечу, — кивнул Блюм. — Пилой.

Яська побледнел, качнулся и отдернул руку, прижав ее к груди.

— Как… пилой? Да вы осуели тут, сто ли?

— Ампутация, мой юный друг. Резать надо. Эти два пальца мертвы, их уже не спасти. Если их не убрать, гниль пойдет выше, на кисть. А там и до локтя недалеко. Или до могилы.

— Не дам! — взвизгнул Яська, пятясь к двери. — Мои пальсы! Не дам лезать!

— Твои, твои, — успокоил я его, положив тяжелую руку на плечо и не давая убежать. — Только они тебя убивают.

Я посмотрел на фельдшера.

— Режьте, Карл Иваныч. Прямо сейчас. Пока он не передумал.

Но Блюм отрицательно покачал головой, снимая пенсне.

— Найн. Я не возьмусь.

— Почему? — искренне удивился я. — Вы ж фельдшер.

— Я фельдшер, а не хирург! — возмутился он. — Тут кость пилить надо, суставы вычленять, лоскут формировать, чтоб культя рабочая была. Инструмента у меня нет подходящего, эфира нет. На живую пилить? Он же от болевого шока умрет у меня на столе! Нет, ищите настоящего доктора. В больницу везите, в хирургию.

Я выругался про себя. В больницу…

— Ладно, — кивнул я. — Понял. Спасибо за правду, Карл Иваныч.

И повернулся к Яське, который зашелся мелкой дрожью.

— Не дрейфь, малец. Найдем мы доктора. Сделает все как надо, чистенько. Будешь как новенький, только чуть легче весом.

Бросив взгляд на бледного Сивого, я вздохнул, а Кот и Упырь пару минут постояли с ним рядом.

Мы вышли из лазарета в коридор. Настроение было паршивое. Сивый плох, с Яськой проблема, которую надо решать срочно… Мальчишка семенил рядом, глядя на меня снизу вверх преданными, но испуганными глазами. Он понимал, что его судьба сейчас висит на волоске.

— Сень… — прошелестел он. — А сто мне тепель делать-то? Лука-то… того.

— Что делать, что делать… Жить, — буркнул я. — Работать будешь. Я ж сказал — при деле будешь. Пальцы не голова, без них прожить можно.

Яська помолчал, переваривая. Потом, видимо, любопытство пересилило страх перед ампутацией.

— Сень, а как это — «фолтосник»? — спросил он, смешно морща лоб. — Ты говолил — фолтосник… Это кто такой? Стекла мыть, сто ли?

Кот, шедший сзади, фыркнул. Упырь тоже криво улыбнулся.

— Стекла мыть… — передразнил Кот. — Ага. Изнутри.

Я остановился. Ситуация дурацкая, но надо было как-то разрядить обстановку, сбить этот мрачный настрой после лазарета. Да и проверить мальчишку в деле стоило прямо сейчас.

— Форточник, Ясь, это птица высокого полета, — усмехнулся я. — Это тот, кто в любую щель без мыла пролезет. Вот смотри.

Мы как раз проходили мимо окна в конце коридора. Окно было старое, арочное, с широким подоконником и массивной рамой. В верхней части была открыта форточка.

— Видишь дырку? — указал я на форточку.

— Визу.

— Получится у тебя туда нырнуть? Прямо сейчас?

Яська глянул на форточку, на меня, потом снова на форточку. В глазах его, только что полных слез, загорелся азарт. Он прикинул размер.

— А то! — фыркнул он. — Запросто!

— Ну, давай. Покажи класс.

Я подсадил его на подоконник.

— Давай, лезь. Как будто за тобой черти гонятся. Кот, держи его за ноги, чтобы не вывалился наружу.

Яська мгновенно преобразился. Из забитого, дрожащего заморыша он превратился в ртуть. Он не лез, а втекал. Сначала голова, потом плечи — одно за другим, змеиным движением, — потом подтянул тощее тело… Ни звука, ни скрипа. Секунда — и он уже наполовину там, висит, уцепившись ногами за раму, балансируя на грани гравитации.

— Ого! — восхищенно присвистнул Кот. — Гляди, Сень, чисто уж!

Яська, довольный произведенным эффектом, свесил голову, улыбаясь во весь щербатый рот.

— Ну как, Сень? Нолмально?

И в этот самый момент дверь в коридор торжественно выплыл Владимир Феофилактович, расшаркиваясь перед важным гостем.

— А вот здесь у нас рекреация… — разливался соловьем директор, указывая рукой вперед. — Светлые коридоры, чистота, порядок…

Рядом с ним шел представительный мужчина в дорогой шубе нараспашку, с окладистой бородой и золотой цепью на жилете. Настоящий купец.

Они остановились как вкопанные. Картина маслом: три подозрительных типа в грязной одежде стоят у окна, а из форточки торчит задница беспризорника в лохмотьях, и его же голова, перевернутая вверх тормашками, радостно лыбится, глядя на гостей.

— … порядок, — закончил фразу Феофилактович, и голос его дал петуха.