Фартовый

Глава 17

Глава 17

— С-супостаты… — всхлипнул Митрич, повисая на руке Упыря. — Душегубы проклятые…

— Кто, Митрич? — Я легонько похлопал его по плечу. — Кто тебя так отделал?

Старик мотнул головой, размазывая кровавые сопли по лицу.

— Не найти их, Сенька… Ищи ветра в поле. На воде это было.

Он задрожал, то ли от холода, то ли от пережитого страха.

— Ялик мой… Кормилицу мою… В щепки разнесли, ироды!

— Да кто разнес-то? — не понял я.

— Катер паровой, — выдохнул Митрич и сплюнул кровью. — Шел я с Гутуевского, уже в сумерках. Туман над водой лег, плотный, как молоко. Тихонько гребу, к берегу жмусь. И тут слышу — пыхтит, машина стучит. Глянул — а на меня прямо из тумана нос железный летит! Огромный, черный!

Он зажмурился, заново переживая этот момент.

— Я весла бросил, орать начал… А они, суки, будто не слышат! Так и не свернули — прям в борт ударили! И все — проломили все на хрен! Меня в воду выкинуло, ялик в щепки… Я пока вынырнул, пока за весло уцепился — их уж и след простыл. Чесали как черти, только бурун на носу и дым стелется. И не остановились даже посмотреть, живой я или нет, чухна криворожая!

Закончив рассказ, Митрич принялся заковыристо, по-матросски, материться, а я нахмурился, пытаясь представить себе эту картину. Странная история!

— Погоди, отец. Обычно паровики эти медленно ходят, они ж баржи тянут. Да и огни у них должны быть, гудки в тумане…

— Какой там! — махнул рукой Митрич, и его качнуло. — Это ж контрабандисты, чтоб им пусто было! Чухонцы!

— А-а-а, — протянул Кот. — Они самые. Слышал, летают тут по ночам, как черти, спирт свой возят из Чухляндии. Им закон не писан. Налетели, потопили и ушли. Им свидетель ни к чему.

Митрич горестно взвыл, схватившись за голову.

— Ох, беда мне, беда… Ялик утоп — это полбеды. Груз! Груз я утопил, Сенька! На меня ж теперь долг повесят! Я ж за перевозку взялся, а товар на дно пошел. Чем отдавать буду? У меня ж ни гроша, ни лодки теперь!

Он закрыл лицо руками и сел в грязь. Я посмотрел на убитого горем старика. Жалко его было. Митрич безвредный, да и помог тогда в драке. В голове щелкнуло. Пазл сложился.

— А ну, поднимите его, — скомандовал я парням. — Митрич, хорош сопли на кулак наматывать. Пошли.

— Куда?

— К воде. Дело есть. Покажу кое-что.

Мы довели его до нашего сарая. Наш ялик качался на волнах, привязанный к колышку на берегу.

— Гляди. — Я указал на лодку.

Митрич подслеповато прищурился.

— Ну лодка… И что?

— Забирай, — просто сказал я.

Старик замер, переводя изумленный взгляд с меня на ялик и обратно.

— Чего?

— Забирай, говорю. Насовсем. Он не новый — мы просто его просмолили, но тебе на первое время сгодится. Мы отсюда скоро съезжаем, нам он без надобности, с собой не заберешь. Только обузой будет.

Митрич вновь недоверчиво посмотрел на меня, потом на лодку.

— Сень… Ты не шутишь? Это ж денег стоит.

— Сочтемся как-нибудь. Бери, пока я добрый. Тебе работать надо, на жизнь зарабатывать и долг отдавать. А без лодки ты кто? Бобыль на берегу.

В глазах старика мелькнула надежда. Забыв про больную ногу, он похромал к лодке и вошел в воду. Огладил борт, пошатал уключину. Профессиональная хватка взяла свое даже сквозь хмель.

— Гниловата, конечно… — проворчал он, ковырнув ногтем борт. — Переконопатить надо. Но обводы добрые, борта крепкие. На первое время сойдет. Подшаманю, смолой пройдусь…

Он обернулся ко мне, в единственном глазу стояли слезы.

— Сенька… Век Бога молить буду. Спаситель ты мой. Хоть копейку заработаю, начну долг гасить.

— Вот и ладно, — кивнул я. — Только скажи мне, отец… А что ты зимой делать будешь? Нева-то скоро встанет. Лед пойдет. На ялике много не навозишь.

Митрич ссутулился, радость его поутихла.

— Ох, не трави душу… Бедствую я зимой. Раньше грузчиком трудился в порту, мешки таскал. А теперь все, спина не гнется. Сил нет на такую работу. Сторожу иногда, да кто ж старика возьмет… Перебиваюсь с хлеба на квас.

Митрич не просто пьяница. Он речной волк. Он тут каждый камень знает, каждый склад, каждую дыру в заборе. Знает, кто куда и что возит. Тертый калач.

— Ясно, — протянул я. — Ладно, с зимой потом решим. Может, и придумаем чего. Ты вот сказал — груз утопил. Долг на тебе висит. А что за груз-то был, Митрич? Из-за чего сыр-бор?

Старик испуганно огляделся, хотя вокруг были только мои парни да Яська. Хмель развязал ему язык, и сейчас он искал сочувствия.

— Да мануфактура это была, Сень. Тюки с сукном. С Гутуевского вез. — Он многозначительно поднял палец. — Чужая мануфактура. Понял, нет?

Я прищурился.

— Не совсем. Поясни.

Митрич наклонился к моему уху, обдав перегаром:

— Ворованная она, Сень. С парохода вынесли, с мостков скинули, а я подхватил. Знакомые парни, грузчики. Сукно доброе. Я отдать должен буду, а мне — рупь с полтиной за труды. Артельщики на меня надеялись… А я утопил.

Сердце у меня застучало быстрее. Ткань. Сукно. Ворованное. Тут сама судьба мне наводку дает.

— Значит, с Гутуевского… — задумчиво повторил я. — И часто там так… перекидывают?

— Да, почитай, каждую неделю, — махнул рукой Митрич. — Там часто приворовывают. Я тебе, как на духу говорю — место гиблое, но хлебное. Ты, Сень, не гляди, что я нынче на ялике, как лягушка в болоте. Я ж бывший моряк. В порту меня каждая собака знает! Ну вот, бывает, подрабатываю.

Тут в голове моей буквально закружился целый вихрь мыслей, одна другой интересней и завлекательней. На ловца и зверь бежит! Слегка усмехнувшись, я проникновенно положил руку старику на плечо.

— Ну, я вижу, ты мужик толковый, Митрич. С пониманием. И нам с тобой, похоже, есть о чем потолковать. Парни, — обернулся я к своим, — мы с Митричем пока… обсудим навигацию.

— Ну, мы в сарай пойдем! — охотно ответил Упырь.

— Да давайте, — бросил я, снова оборачиваясь к старому моряку. — Расскажи-ка подробнее, ты с кем договаривался-то? С грузчиками?

— Да, с ними, с крючниками. Ребята душевные, но сурьезные. За утрату товара — ох как сурово взыщут!

— Ты, лучше толком объясни: если они просто тюки с парохода таскали, значит, не знают, как ткань эта выглядит?

— Да нет, конечно. Оно ж в рогоже, как положено!

— Значит, — продолжал я развивать мысль — им, по сути, плевать, тот самый это тюк или другой? Лишь бы сукно было доброе?

— Ну… выходит так. Им убыток покрыть надо.

— Так, может, поможем друг другу, Митрич? Мы тебе ткань найдем. Возьмем в другом месте. Ты долг отдашь, и ребята твои довольны будут. А нам тоже ткань нужна, на одежу.

Митрич вытаращил на меня уцелевший глаз.

— Сенька… Ты что энто удумал, я никак не скумекаю?

— Не о том думаешь. Ты мне лучше скажи, где сукно хранится? И чтоб взять можно было. Ну… взять?

Митрич почесал затылок.

— Где-где… Мест много. Если по-крупному брать…

Он начал загибать грязные пальцы:

— Ну, во-первых, Гутуевский остров. Там порт, склады. Но там черта лысого найдешь, охрана лютая.

— Не пойдет, — отмел я. — Остров. Уходить сложно. Небось, на мосту досмотр. Дальше.

— Тогда Стрелка Васильевского острова. Там пакгаузы старые, биржевые. Тканей — завались.

— Тоже мимо. Мосты. Да и центр города — не влезешь.

— Ну… Тучков буян еще есть. Островок такой, на Малой Невке.

Я снова покачал головой.

— Опять остров. Митрич, ты мне землю давай. Чтоб подъехать можно было на телеге и уехать в любую сторону. Без мостов всяких.

Митрич задумался, шевеля губами.

— Ну, есть еще Красные склады!

— Красные? У Обводного канала? — уточнил я, припоминая, что видел уже здоровенные склады возле железной дороги, недалеко от того самого проклятого Американского моста.

— Они самые, Кокоревские! Там, где Николаевская железная дорога к каналу подходит. Огромные такие, кирпичные. Там купецкие запасы лежат, и мануфактура точно есть.

Я кивнул, вспоминая эти мрачные кирпичные громадины. Забора нет. Стоят удобно: Лиговский проспект рядом, Обводный канал. Отходных путей — тьма.

— Вот это уже дело, — сказал я. — Красные подходят. Но там пакгаузов — сотня. В каком именно сукно лежит?

Митрич развел руками.

— Этого я, Сень, не ведаю. Я ж не приказчик.

— А узнать можешь? — Я пристально посмотрел на него. — У тебя ж знакомства. Грузчики твои, они ж все знают.

— Ну… — Старик замялся. — Спросить-то можно. Я к Сеньке Косому пойду, он там старшим в артели. За штофом-то можно и погутарить.

Поняв намек, я полез в карман, доставая полтинник.

— Держи. Это на лекарство и на разговор. Узнай точно: какой склад, какой номер ворот, где сукно лежит. И как охраняется. Узнаешь — долг свой считай закрытым.

Митрич сжал монету в кулаке.

— Сделаю, Сень. Сделаю!

Он, приободренный, заковылял прочь, в темноту.

Я проводил его взглядом и повернулся к сараю. Толкнул скрипучую дверь. Из темноты навстречу мне тут же метнулась лохматая тень.

— Тихо, Кукла, свои. — Я присел и потрепал по холке нашу дворнягу. Она радостно заскулила, тычась мокрым носом мне в ладонь. Хвост ее молотил по воздуху. — Ну вот, песик, — сказал я собаке, почесывая ее за ухом. — Опять у нас затык. Проблемы копятся… Но прорвемся.

Мысли в голове продолжали кружиться, наслаиваясь одна на другую.

Тут они перескочили совсем на другое. Центр города… Так, а я ведь еще не опробовал свой револьвер! Сейчас надо все проверить. Тут вон — через Неву переплыл или в пакгаузы поглубже зашел, и стреляй не хочу. Да и ялик Митрич заберет…

Поднявшись, я зашел в сарай.

— Васян, Кот, Упырь! — окликнул я парней, которые уже начали устраиваться на ночлег. — Дело есть.

— Снова? — простонал Кот. — Сень, мы ж только пришли. Ноги гудят.

— Это ненадолго. Проветримся перед сном. Васян, прыгай в ялик. Надо на ту сторону перемахнуть или хотя бы подальше отойти.

Парни, ворча, выбрались наружу. Яську я оставил в сарае под присмотром Шмыги.

Мы погрузились в лодку. Васян, как самый мощный, сел на весла. Ялик заскрипел уключинами, разрезая черную маслянистую воду.

— Куда правим? — спросил здоровяк.

— Давай за пакгаузы, к пустырю, — махнул я рукой в сторону темнеющих громад складов. — Там глухо, никто не сунется.

Васян уже набалатыкался грести, так что буквально через десять минут мы причалили к гнилым мосткам у заброшенной баржи. Место было идеальное: с одной стороны глухая кирпичная стена склада, с другой — вода. Людей нет, только крысы шуршат в кучах мусора.

— Вылезай, — скомандовал я.

Мы вышли на берег. Я нашел старый, рассохшийся ящик, поставил его на кучу битого кирпича шагах в десяти.

— Смотрите и учитесь, — сказал я парням, доставая револьвер. В полумраке «Бульдог» выглядел грозно. Короткий ствол, крупный барабан. Калибр серьезный, как у американских ковбоев. Останавливающий эффект бешеный, если попадешь, конечно.

Я взвел курок. Щелчок прозвучал сухо и четко. Прицелился в ящик. Мушки почти не видно, прорезь целика мелкая. Оружие для стрельбы в упор, от бедра.

— Бах!

Выстрел разорвал тишину, как удар грома. Вспышка ослепила. Револьвер дернулся в руке, отдавая в запястье тяжелым толчком.

Я закашлялся. Облако густого, едкого бело-серого дыма окутало нас, пахнуло тухлыми яйцами и серой.

— Тьфу ты, черт! — отмахнулся Кот. — Дымит, как паровоз!

Порох был дымный. В перестрелке это смерть — после первого же выстрела ты стоишь в облаке, как в тумане, и противник тебя не видит, но и ты ни черта не видишь.

Я подошел к ящику. Дырки не было.

— Мимо, — констатировал Упырь. — С десяти шагов мазанул.

— Спокойно, — процедил я. — Пристрелка.

Вернулся на позицию. Взвел курок снова. Нажал на спуск. Щелк. Осечка. Сердце пропустило удар. Прокрутил барабан дальше.

— Дубль три.

Нажал.

БА-БАХ!

В этот раз эффект был… специфический. Вместе с выстрелом мне в лицо и в руку ударило чем-то горячим и мелким, будто песком сыпануло. Я вскрикнул, инстинктивно прикрывая глаза.

— Сень⁈ — дернулся Васян.

Я потряс головой, стряхивая звон в ушах. Щеку саднило. Провел рукой по лицу — на коже остались мелкие свинцовые крошки и копоть.

— Ствол кривой… — прошипел я злобно. Барабан разболтался. Пуля, вылетая, цепляла край ствола, срезая с себя свинец. Эти брызги летели во все стороны через щель между барабаном и рамкой. А еще оттуда же вырывался язык пламени. Опасно. Если рядом кто-то будет стоять — без глаз останется.

Отстрелял оставшиеся два патрона. Один бахнул, второй снова дал осечку.

Итого: из пяти патронов — два выстрела, две осечки и один плевок свинцом в лицо стрелка. Так себе результат.

Откинул дверцу барабана, вытряхнул гильзы и целые патроны на ладонь. Гильзы были закопченные, грязные. Я поднес к глазам те, что дали осечку. На капсюле — четкая, глубокая вмятина от бойка. Ударник бьет сильно.

— Значит, не в пружине дело, — пробормотал я. — Патроны дрянь!

Расковырял ногтем пулю одного из не сработавших патронов. Она шаталась. Гильза была старая, явно уже стреляная, перезаряженная кустарным способом.

— Самокрут, — сплюнул я. — Кто-то в подвале на коленке порох сыпал. Капсюли протухли или отсырели.

Парни смотрели на меня с сомнением.

— В упор убьет, если выстрелит. Но полагаться на него нельзя, — мрачно ответил я, пряча револьвер в карман.

Мы вернулись в лодку. Настроение было паршивое.

Пока Васян греб обратно к нашему берегу, я смотрел на черную воду и думал. Оружие есть, но оно говно. Механизм разболтан, нужна починка, но это полбеды. Главная проблема — патроны. Этим мусором стрелять нельзя. Убьют раньше, чем я третий раз на спуск нажму. Надо искать нормальные, заводские патроны.

— Ладно, — сказал я, когда киль зашуршал по песку у нашего сарая. — Что имеем, то имеем. Мы вернулись в сарай, когда сумерки уже окончательно сгустились, превратившись в чернильную питерскую тьму. Внутри было зябко, пахло сыростью, старыми сетями и псиной. Кукла встретила нас радостным поскуливанием.

— Шмыга, разжигай костер у реки, — скомандовал я. — Прыщ, воды тащи с Невы. Полный котел и чайник. Живо!

— Слушай сюда, банда, — начал я. — Новости у нас такие. С этим сараем мы прощаемся. Зимовать здесь — значит, к весне ласты склеить. — По рядам прошел одобрительный гул. Мерзнуть никому не хотелось. — Мы переезжаем. В приют, на чердак. Там сухо, тепло, труба горячая. Места вагон. Жить будем как короли, только тихо. Вход отдельный, с приютскими не пересекаемся.

— А барахло как потащим? — подал голос Спица. — На горбу, что ли? Тут же добра накопилось…

Я перевел взгляд на Васяна. Здоровяк сидел на чурбаке, грея огромные ладони у огня.

— А для этого, — я усмехнулся, — у нас сегодня намечается ночная прогулка. Я Васяну с утра уже говорил, коня возьмем. Готов?

— А то ж. — Васян довольно хрустнул пальцами.

— Добро, — кивнул я. Затем повернулся к мелюзге: — А вы, орлы? К Морскому Собору сегодня не ходили?

— Не, Сень, — мотнул головой один.

— Правильно. Завтра с утра сходите. Покрутитесь там, посмотрите — ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если чисто — можно снова работать. Но аккуратно!

— Поняли, — хором ответили пацаны.

Я потер руки.

— Ну а теперь… — Я обвел взглядом присутствующих и остановился на Яське, который забился в самый дальний угол, прижимая к себе тюк с новой одеждой. — А теперь гвоздь программы. Великая помывка!

Яська вжался в стену, выставив вперед острые локти.

— Не пойду! — взвизгнул он. — Холодно! Вы меня замолозите! Ты баню обесал!

— Не заморозим. — Я закатал рукава. — Будет баня, но потом. Бочку катите! Пустую.

Кот и Упырь выволокли на середину сарая старую рассохшуюся деревянную бочку со срезанным верхом. Плеснули туда кипятка из котла, разбавили холодной невской водой из ведра.

— Мыла нет, — констатировал Шмыга, пошарив по полкам. — Обмылок был, да мыши, поди, сгрызли.

— Ничего, — усмехнулся я, зачерпывая из угла горсть чистого речного песка. — Деды наши без мыла жили и не тужили. Песочком отскребем. Он надежнее, любую грязь вместе с грехами снимает.

Яська увидел песок и побелел.

— Песком⁈ — заорал он дурниной. — Вы сто, звели⁈ Я зе не кастлюля, стоб меня песком длаить! Скулу сделете!

— Не сдерем, только лишнее уберем. — Я кивнул Васяну. — Лови его!

Васян шагнул в угол. Яська попытался просочиться у него между ног, как таракан, но Кот ловко ухватил его за шиворот гнилого зипуна.

— Куда, блохастый! — захохотал Кот, поднимая мальчишку в воздух. — А ну, разоблачайся!

— Пустите, илоды! — визжал Яська, дрыгая ногами. — Сволоси! Я кусаться буду!

— Кусайся на здоровье, — приговаривал я.

С Яськи содрали его лохмотья. Тело у него было — без слез не взглянешь: кожа да кости, синюшное, покрытое коркой въевшейся грязи.

Васян, не обращая внимания на вопли, макнул его в бочку.

— А-а-а! — заорал Яська, когда горячая вода коснулась кожи. — Свалили! Зазиво свалили!

— Нормально! — рявкнул я, высыпая ему на спину горсть мокрого песка. — Терпи! Вшей в новый дом я не пущу!

И принялся тереть его спину. Песок скрипел, сдирая многомесячный слой грязи. Кожа под моими руками краснела, но становилась чистой. Яська извивался ужом, брызгался и плевался.

— Сенька, гад! — шепелявил он, отфыркиваясь. — Больно зе! Ты мне спину плотел! До дыл плотел! Я тебе в сапоги нассу! Ей-богу нассу!

— Только попробуй, — смеялся я, зачерпывая еще песка и намыливая… то есть напесочивая ему худые плечи. — Я тебя тогда вообще в Неве полоскать буду!

Парни вокруг ржали в голос.

— Три сильнее, Сень! — советовал Кот, глядя на почерневшую воду в бочке. — Глянь, какой чумазый! Может, это и не Яська вовсе, а арапчонок? С ярмарки сбежал?

— Сам ты алап! — огрызался Яська, жмурясь от воды. — Я… я фолтосник автолитетный! А вы… живоделы! Песком живого человека! У-у-у, илоды!

— Авторитетный, авторитетный, — приговаривал я, смывая песок ковшом. — Вот отмоем, переоденем — будешь человеком. А то ходишь, воняешь, людей пугаешь. Все! Вылезай!

Васян выдернул распаренного, красного как вареный рак Яську из бочки. Кожа на нем горела огнем после такой чистки, но была чистой. Его тут же завернули в крутку.

Мальчишка дрожал, зубы выбивали чечетку, но глаза уже смотрели не со злостью, а с облегчением.

— Ну сто… — простучал он зубами. — Тепель штаны давай!

Я кинул ему.

— Одевайся, горе. И к огню, сушиться.

Через минуту Яська, облаченный в штаны, которые пришлось подкатать на три оборота, и рубаху, сидел у костра. Он выглядел нелепо, красный как помидор, но довольный. Он гладил рукав новой рубахи и блаженно щурился, глядя на огонь.

— Ну воть… — протянул он, шмыгая носом. — Длугое дело. Склипит, плавда, все… Но зато не чесется.

Он глянул на меня исподлобья.

— А пло сапоги… это я посутил, Сень. Не нассу.

В сарае грохнул хохот. Даже Кукла гавкнула, поддерживая общее веселье.

— Ладно, шутник, — улыбнулся я, вытирая руки о тряпку. — Грейтесь. А нам пора.

Город спал тяжелым, нездоровым сном. Лиговский проспект, днем бурлящий и орущий, сейчас лежал пустым и темным, лишь изредка простучит копытами пролетка запоздалого гуляки или шаркнет метлой дворник. Мы двигались тенями. Впереди я, за мной, стараясь не греметь сапогами, Васян, Кот и Упырь.

— Пришли, — шепнул здоровяк, останавливаясь у высоких глухих ворот с кирпичной аркой. Днем здесь грохотали обозы, а сейчас стояла тишина, нарушаемая лишь редким всхрапыванием коней за стенами. Я подошел к калитке, врезанной в створку ворот. Осмотрел замок. Тяжелый, навесной, с клеймом «Г».

— Ну-ка, потеснитесь. — Я выудил из кармана свою заветную связку. Сердце стукнуло чуть быстрее. Вставил ключ, легонько покачал. Повернул. Щелк. Дужка отскочила мягко, как по маслу.

— Есть контакт, — выдохнул я, снимая замок. — Заходим. Васян, твой выход.

Мы скользнули во двор. Тут же из темноты, гремя цепями, выкатились два огромных лохматых пса. Они набрали воздуха в грудь, чтобы огласить округу басистым лаем, но Васян тихо свистнул.

— Цыц, черти! — шепнул он ласково. — Свои. — Псы замерли, принюхались. Узнали. Они завиляли хвостами, тычась мордами в колени здоровяку. — Голодные небось? — проворковал Васян. — Нате вот, поешьте. От чистого сердца.

Он кинул сухари, которые я сам загодя пропитал лауданумом. Собаки проглотили угощение не жуя. Через пару минут они уже не встанут — эта дрянь свалит даже слона.

— Быстрее, — поторопил я. — Пока сторож не проснулся.

Мы пересекли огромный, вымощенный булыжником двор, заставленный телегами.

Подошли к конюшне. Здесь замок висел попроще, но ключей к нему у меня не было.

— Кот, давай, — кивнул я. Тот сунулся с отмычками, повозился секунду и выругался.

— Не идет.

— Ломай, — скомандовал я. — Времени нет. Васян.

Здоровяк просунул маленький ломик в дужку, налег плечом. Металл жалобно скрипнул и лопнул. Путь свободен.

Внутри конюшни пахло теплым навозом, сеном и лошадиным потом. В темноте слышалось мощное дыхание и переступание тяжелых копыт. Васян уверенно двинулся вглубь, к нужному деннику.

— Привет, Гнедой… — зашептал он, открывая засов. — Тише, мальчик, тише… Это я. Погулять пойдем.

Он вывел из стойла мощного мерина. Конь был хорош — битюг, ноги-тумбы, шея дугой. Настоящий тягач, способный утащить дом. Он фыркал, кося глазом, но Васяна слушался беспрекословно.

Пока Васян выводил коня, я осматривал телеги под навесом.

— Эту берем? — Кот указал на новенькую, покрашенную в зеленый цвет пролетку.

— Нет, — отрезал я. — Нахрена пролетка? Слишком приметно. Телегу надо крепкую! Вон ту бери, серую, раздолбанную. Таких в городе тысячи, никто и не взглянет.

Васян тем временем уже тащил сбрую. Он потянулся к стене, где висел красивый хомут с красной войлочной подкладкой и медными бляшками.

— Стой! — шикнул я.

— Положи на место.

— Так нарядный же… — обиженно протянул Васян.

— Нам светиться не надо. Бери вон тот, старый, некрашеный. И вожжи простые, пеньковые. Чем беднее, тем лучше.

Запрягли быстро, Васян знал дело. Мерин, почувствовав хомут, успокоился и встал в оглобли как влитой.

— Открывайте ворота! — скомандовал я.

Створки распахнулись. Васян чмокнул губами, и телега, громыхнув железом по камням, выкатилась со двора на Лиговку. Мы на ходу запрыгнули в кузов, плюхнувшись на солому.

— Гони! — крикнул я. — Но без фанатизма, чтоб патруль не привлечь.

Колеса застучали по мостовой. Ветер ударил в лицо. Мы уходили. Ограбление прошло чисто, как по нотам.

— Куда теперь? — спросил Васян, правя лошадью.

— В приют, в сарай. Но это еще не все.

Я перебрался поближе к козлам, чтобы перекричать грохот колес.

— Слушай задачу, Васян. У коня на лбу звездочка белая.

— Ну, есть, — кивнул возница.

— Закрасить надо. Чем хочешь, но чтоб к утру ее не было. Понял?

— Понял. Жалко, конечно…

— Себя пожалей, если сыскари возьмут. И еще. На крупе у него тавро видел? Буква «П» выжжена.

— Ага.

— Переделать надо. Возьмешь в аптеке адский камень, ляпис. И выжжешь поверх, аккуратно. Сделаешь из П, ПР.Ш. Приютская Школа, типа того. Чтоб, если остановят, казенная лошадь, и не подкопаешься.

— Ляписом… — поморщился Васян. — Больно же ему будет.

— Потерпит. Зато живой останется и при деле. Это тебе задание на утро.

Телега свернула в переулок, срезая путь.

— И вот еще, — продолжил я раздавать инструкции. — Утром, как рассветет, гоните на Ямской рынок. Купишь соломы возов пять — чердак утеплять надо. И овса мешок, и сена. Теперь у нас транспорт есть, кормить надо. Деньги вот, — протянул я два рубля.

Мы подъезжали к Каланчовке.

— Тпру! — Васян натянул вожжи. Телега остановилась недалеко от нашего спуска. — Все, Васян. Дальше сам. Ставь коня, маскируй.

Я спрыгнул на землю. Кот и Упырь последовали за мной.

— Для вас особое задание, завтра поутру, — усмехнулся я. — Знаете кабак «Лондон»?

— Кто ж не знает, — кивнул Упырь.

— Вот туда и идите. Но внутрь не лезьте. Покрутитесь рядом.

Я посмотрел им в глаза серьезно.

— Мне нужен Козырь. Вы его видели тогда, когда он на чердак приходил. Запомнили?

— Такую рожу забудешь… — сплюнул Упырь.

— Вот и отлично. Следите. Когда приходит, когда уходит, с кем трется, на чем ездит. Где его люди шныряют. Мне нужно знать, чем он дышит. Он наш враг, а врага надо знать в лицо.

— Сделаем, — кивнул Кот, и в его глазах блеснул хищный огонек. — Попасем мышку.

— Все, а теперь в сарай и спать.