Фартовый

Глава 9

Глава 9

Интерлюдия

В магазине «Моды» на Невском проспекте царила благостная, пахнущая дорогими духами и деньгами суета.

Амалия Готлибовна, поправив кружевной воротничок, величественно плыла между прилавками, одаряя постоянных клиенток благосклонными улыбками. Торговля сегодня шла бойко. Дамы, прячась от сырой петербургской осени, охотно скупали французские ленты, страусиные перья и бархатные ридикюли.

Где-то в подсобке возился Готлиб, пересчитывая вчерашнюю выручку. Приказчики, вышколенные и расторопные, порхали вокруг покупательниц, рассыпаясь в любезностях.

Настроение у фрау Амалии было превосходное. Его не испортил даже утренний инцидент с тем грязным оборванцем. Наоборот, он лишь вселил в нее уверенность в себе и ее служащих. Как ловко Петер спустил этого щенка с лестницы! Как смешно тот плюхнулся в лужу!

«Тридцать рублей… — фыркнула она про себя, поправляя на полке шляпку с вуалью. — Наглые побирушки. Думают, если написали каракули на бумажке, я дрожать буду? Пфуй! Да я здесь хозяйка! Я!»

Она бросила взгляд на огромную цельную витрину, выходящую на проспект. Сквозь чистое, как слеза, стекло было видно серую улицу, экипажи и мокнущих прохожих. А здесь, внутри, было тепло, светло и безопасно. Это стекло отделяло ее мир, мир успеха и достатка, от уличной грязи.

— Ах, мадам, этот цвет вам удивительно к лицу! — проворковала она полной даме, примерявшей боа. — Шарман!

Дама зарделась от удовольствия и потянулась к кошельку.

И в этот момент мир раскололся.

Сначала раздался резкий, сухой звук. Чпок! Будто кто-то с силой ударил кнутом.

Почти одновременно с этим звуком в центре огромной витрины прямо на уровне глаз появилась белая звездочка. От нее, как лучи, побежали змеящиеся трещины. А на паркет, звякнув, упал тяжелый свинцовый шарик, прокатившийся прямо к ногам оторопевшей покупательницы.

— Was ist das? — пролепетала Амалия, застыв с открытым ртом.

В магазине повисла тишина. Приказчик замер с рулоном ткани в руках. Дамы испуганно обернулись к окну.

Никто не успел ничего понять. Через секунду, когда Амалия только набирала воздух в грудь, чтобы возмутиться, прилетел второй снаряд.

На этот раз удар пришелся чуть ниже, в то место, где стекло уже дало слабину.

ХРЯСЬ!

Случилось нечто невообразимое. Огромное, дорогое полотно витрины, гордость магазина, не выдержало. Оно на мгновение выгнулось внутрь, а затем с чудовищным, напоминающим обвал грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи сверкающих кинжалов.

Осколки брызнули во все стороны, рассекая шелк и бархат, царапая лакированные прилавки.

— А-а-а-а! — истошно завизжала полная дама, бросая боа и в ужасе прикрываясь руками.

Хаос накрыл «Моды» мгновенно. Покупательницы с визгом бросились врассыпную. Приказчики пригнули головы, спасаясь от стеклянного дождя.

В проем, где только что было стекло, ворвался холодный, сырой ветер с улицы, неся с собой шум Невского проспекта и запах конского навоза.

Амалия Готлибовна стояла посреди этого разгрома, и лицо ее стремительно меняло цвет: от мертвенно-бледного до багрового.

Шок сменился осознанием. Потом — ужасом. А затем — диким, неконтролируемым бешенством.

— Полиция!!! — взвизгнула она так, что заложило уши. — Готлиб!!! Нас убивают!!!

Из подсобки, спотыкаясь и роняя счеты, выбежал перепуганный муж, но было уже поздно. Ветер гулял по магазину, трепля кружева, а на полу среди осколков лежали два свинцовых шарика.

На другой стороне Невского, в тени глубокой подворотни, мы стояли вчетвером, с удовольствием прислушиваясь к звону стекла.

Упырь медленно опускал рогатку. Его глаза блестели. Он уже потянулся было в карман за третьей пулей, глядя на соседнее окно, поменьше.

— Хорош. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Хватит с них. Уходим.

Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.

— Жаль… — буркнул он. — Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.

Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.

Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.

На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.

— Так ей… — прошептал он одними губами. — Так ей, гадине.

И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.

Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.

Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.

— Видал⁈ — Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. — Видал, как сыпанулось⁈ Вдребезги! Вот это я понимаю — разговор!

Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.

— Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, — констатировал я.

По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.

— Валим, — скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. — Представление окончено. Антракт.

Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

— Спица. — Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты говорил, у нее еще две лавки есть?

— Ага, — кивнул он. — На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.

— Отлично, — прищурился я. — Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…

Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.

— Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.

— По всем? — спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.

— По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.

— Я? — удивился он.

— Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача — смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер — свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь — голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?

— Понял. — Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. — Ох, мы им устроим… Ох, я им сейчас насчитаю убытков… За штаны мои, за морду битую. Все припомню.

— Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.

— Проведу, — глухо сказал он. — Покажу.

Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда — что еще нужно для счастья?

— Давайте. — Я махнул рукой. — Как закончите — сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.

— Какое? — спросил Кот.

— Серьезное. Но это потом. Сейчас — бейте стекла.

Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.

Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.

Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.

Двигаясь по мокрой мостовой, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер не хлестал в лицо.

Начало положено. Первый камень, в прямом и переносном смысле, брошен.

Рэкет — это не просто гоп-стоп в подворотне. Это прежде всего психология. Чтобы механизм работал как часы, коммерсы должны бояться. Не просто опасаться хулиганов, а жить в липком, постоянном страхе — за себя, за свое имущество. Они должны четко усвоить простую арифметику: отдать тридцатку «добрым людям» — это дешево. Это выгодная сделка. Это гарантия спокойного сна.

Амалия — отличный пробный камень. Упертая, жадная, гордая. Идеальный нулевой пациент. Если мы сломаем ее, слух пойдет. Сарафанное радио на Невском работает быстрее телеграфа.

«Надо будет ей еще пару раз стекла вынести, — прикинул я, перешагивая через лужу. — А может, и лавку выставить по-тихому. Унести товара на сотню–другую, а потом записку оставить: „А ведь мы предлагали охрану“. Это будет доходчиво».

Но тут была и обратная сторона медали.

Невский проспект — это не Лиговка. Тут полиция не дремлет. Околоточные, городовые, сыскари… Если мы начнем терроризировать купцов в центре, мундиры землю рыть будут. Спать спокойно они нам не дадут. Это вызов системе, а система ударов не прощает.

Нас будут ловить. И я прекрасно понимал, где находится самое узкое место.

Передача денег.

Написать письмо — легко. Разбить окно — пара пустяков. А вот как забрать свои тридцать рублей и не попасть в засаду? Любой сыскарь первым делом скажет купцу: «Соглашайтесь, несите пакет, а мы там засаду устроим».

Как это осуществить? Через тайник? Следить могут сутками. Нужна схема. Надо подумать. Крепко подумать. Может, через третьих лиц? Или использовать втемную кого-то? Пока решения не было, и это меня тревожило.

Размышляя, я свернул в переулок, срезая путь к приюту, проскользнул через двор, кивнул знакомым пацанам, что кололи дрова, и первым делом спрятал свою добычу, чтобы не таскаться с ней по дортуарам и классам.

К учебному классу.

Ожидал услышать пулеметный стрекот машинок, но за дверью стояла тишина. Напряженная такая, звенящая.

Осторожно приоткрыл дверь.

Посреди комнаты, как перед алтарем, сидела Варя. Спина прямая, как палка, плечи напряжены. Она смотрела на зингер так, словно это была не швейная машинка, а тикающая бомба.

— Ну? — спросил я с порога. — Чего замерла? Отчего техника простаивает?

Варя вздрогнула всем телом, резко обернулась. На лбу бисеринки пота.

— Тьфу ты черт. Напугал! — вдруг шикнула она на меня, загораживая машинку руками, как орлица птенца. — Осторожно, не трогай! И не топай! Пол трясется!

— Ты чего, Варь? — Я даже опешил. — Это ж чугун, чего ему сделается?

— Чугун… — Она судорожно выдохнула, снова поворачиваясь к машинке. Руки у нее мелко дрожали. — Она сложная, Сень. Страшно мне. Там колесики, иголка скачет… Чуть не так нажмешь — и все. Сломается.

Она погладила лакированный бок зингера — бережно, едва касаясь подушечками пальцев.

— Я нитку вдевала полчаса. Руки не слушаются. Боюсь порвать.

Та-ак… Ну, все понятно. Раньше нам швейная машинка нафиг не нужна была, а теперь мы на нее дышать не смеем. Знакомая картина.

Понимающе хмыкнув, я затворил дверь и подошел к Варе. Она напряглась, готовая и меня отгонять.

— Тихо, тихо. — Я поднял руки, показывая, что не собираюсь ничего трогать. — Я только посмотреть. Варь, ты, это… Расслабься. Дыши. Вдох-выдох.

— Не могу, — прошептала она, кусая губу. — Сень, а вдруг я не смогу? Вдруг испорчу?

— Не испортишь. Железо терпеливое. А ты у нас мастерица. Просто начни. Хоть строчку одну. Медленно. Вчера же с мастером сделала. И сейчас сможешь.

Варя сглотнула, положила трясущиеся руки на ткань. Нога нащупала педаль.

— Господи, помоги… — прошептала она.

— Давай-давай! — подбодрил я. — А если даже и сломаешь — ничего страшного. Сызнова починим!

Бледная как полотно, девушка плавно нажала на широкую чугунную педаль. Машинка неохотно крякнула, колесо сделало оборот. Так-так-так…

Три стежка. Варя тут же убрала ногу, будто обожглась. Замерла, глядя на шов.

— Криво… — простонала она. — Нитку тянет…

— Нормально, — успокоил я. — Для первого раза — отлично. Главное — шьет. Ты, Варя, не торопись. Привыкни к ней. Почувствуй. И никого к аппарату не подпускай, пока сама не освоишься.

— Не подпущу, — твердо кивнула Варя. В глазах ее все еще плескался страх, но теперь там появилась и решимость. — Мое это. Сама разберусь.

Понаблюдав за работой еще немного и убедившись, что страх неудачи окончательно преодолен, я наконец оставил Варю наедине со стрекочущим монстром немецкой механики. Пусть приручает. Дело это небыстрое.

Спустившись вниз, я вышел на задний двор. Туда, где за зарослями крапивы и лопухов чернело сильно покосившееся здание старого каретного сарая.

Снаружи сарай выглядел удручающе: крыша просела, кирпичная кладка местами выкрошилась, одна створка ворот висела на одной петле, как подбитое крыло. Руины, одним словом.

Но стоило мне нырнуть внутрь, как картина изменилась.

В полумраке, разгоняемом лишь лучами света из дыр в крыше, пыхтел Васян. Он, скинув куртку, ворочал огромные, трухлявые балки, расчищая дальний угол.

— Ну как, строитель? — окликнул я его. — Не рухнет нам на голову это зодчество?

Васян выпрямился, утирая грязный лоб.

— Не должно, Сень. Стены тут — во! Метровые. На века строили.

Он гордо обвел хозяйство рукой.

— Гляди. Хлам я почти выгреб. Вон там, в углу, крыша целая, я еще листом железа старым подлатал, что в куче мусора нашел. Сухо будет. На пол соломы натаскал, целый тюк.

Я прошел в указанный угол. Действительно, там было расчищено место, пахло не сырой гнилью, а свежим сеном. Вдоль стены Васян приладил какую-то колоду вместо яслей.

— А ворота? — Я кивнул на вход. — Нормально закрываются?

— Я створку подтянул, клиньями подбил, — отчитался он. — Теперь закрывается плотно. Снаружи — развалюха развалюхой, никто и не подумает, что внутри живая душа есть. А внутри — хоромы. Коню понравится.

— Молодец. — Я похлопал его по мощному плечу. — Настоящий схрон получился. Ипатыч не ворчал?

— Ипатыч только рад, — хмыкнул Васян. — Говорит, давно надо было этот гадюшник разобрать. Он мне даже петель кованых дал, чтоб ворота не скрипели.

Остаток дня прошел в суете. Я болтал с мелюзгой, помогал на кухне таскать мешки — Даша в благодарность налила полную миску щей.

Но идиллию разрушил мелкий веснушчатый пацан по прозвищу Горох.

— Сень… — Пацан шмыгнул носом и оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Тут это… Утром приходил один.

— Кто? — Я напрягся. Инстинкт вопил, что сейчас хорошего не скажут.

— Жига.

Я замер.

— И чего хотел?

— Да так… — Горох почесал нос. — Ходил тут, хорохорился. Перед девками хвост распушал. Весь такой чистенький, в новых штиблетах, картуз лаковый. Спрашивал про тебя. Узнал, что ты тут бываешь, что с директором вась-вась.

— И что? Испугался?

— Не, Сень… — Горох поежился. — Он как узнал, так заулыбался. Нехорошо так, знаешь… Зубы скалил, как волк. Сказал: «Ну-ну. Пусть жиреет кабанчик. Скоро свинорез придет». И ушел.

— Спасибо, Горох. — Я сунул мальчишке в руку копейку. — Ты молодец, что сказал. Смотри в оба.

Когда мы с Васяном вернулись в наш сарай, там царило оживление.

Кот сидел на ящике, болтая ногами, и, активно жестикулируя, что-то рассказывал. Спица слушал, кивая, с бледной, но довольной улыбкой. Упырь просто сидел в углу, играясь с рогаткой.

— О, начальство явилось! — Кот спрыгнул с ящика. — А мы тут победу празднуем.

— Рассказывай. — Я стряхнул капли дождя с картуза. — Как остальные точки?

— В лучшем виде, Сень! — Кот расплылся в улыбке, демонстрируя распухшую губу. — На Садовой — красота. Там витрина поменьше, чем на Невском, но тоже знатная. Упырь с первого раза снял. Прямо в центр. Звону было — на весь квартал! Приказчики выскочили, свистеть начали, а нас уже и след простыл.

— А на Гороховой? — спросил я, глядя на Спицу.

— И там, — подал голос Спица. — Там лавка маленькая, окна низкие. Мы оба вынесли. Подчистую. Теперь у фрау Амалии сквозняк по всем лавкам гуляет.

— Отлично. — Я потер руки. — Завтра весь город будет знать, что бывает с теми, кто жадничает и не отстегивает на охрану. Одна такая витрина рублей шестьсот стоит. А то и тысячу!

Парни довольно зашумели. Дерзкая, демонстративно совершенная месть оставляла пьянящее чувство. Сейчас им казалось, что нам все по плечу.

— Ладно, повеселились — и будя, — осадил их я. — Дело не ждет. Я вот что думаю: надо бы нам этой ночью за свинцом смотаться.

— Зачем? — удивился Кот. — Метранпаж же не берет больше наш свинец!

— Затем, дорогой, что на одной типографии «Слово» свет клином не сошелся. Не берут там — загоним в другую типографию. Опять же, есть давняя идея — блины печь.

— Ух ты! — изумился Сивый. — Дело-то непростое!

— Студент поможет. Я уже с ним говорил. Если дело пойдет — нам этот свинец по цене серебра пойдет. Понимаете?

Парни переглянулись. Идея наладить изготовление фальшивой монеты казалась им запредельно амбициозной.

— А что делать-то — «царей» или «ломыги?» — мрачно спросил Упырь.

— Да что ни делать — на все свинец нужен! — хмуро ответил я, не собираясь пока рассказывать, что ни рубли, ни полтинники нам делать явно не светит, и, даже если все получится, наш предел — это двугривенные. — А вскоре дело может так повернуться, что нам его и не взять будет. Погода, сами видите, курвится. Дожди зарядили, земля скоро в кисель превратится. А там и морозы. И все, не выкопаем тогда ничего просто. Так что, братва, надо сейчас сгонять. Отмучаемся — и к стороне.

— Все пойдем? — спросил Сивый, разминая могучие плечи.

— Все. Кроме мелюзги. Сегодня делаем большой заход. Может статься — последний в этом сезоне. Надо взять столько свинца, чтоб на всю зиму хватило.

Мои станишники, переглянувшись, начали собираться, а я продолжал объяснять:

— Берем ялик. Плывем все: я, Сивый, Васян, Кот и Упырь, Спица. Шмыга, ты с нами, будешь на шухере стоять, потому как местность знаешь. Мешки берите. Всю тару, что есть. Мешковину, тряпки — все сгодится.

— Куда столько? — удивился Кот.

— Обратно груз потащим на лодке. Там роем как кроты. Грузим свинец в ялик. Обратно на веслах идут Сивый с Васяном — они у нас ломовые, выгребут. И везут чисто свинец, под завязку. А мы с вами налегке, ну, может, по мешочку прихватим, если все в лодку не влезет — пешочком вернемся.

— Разумно, — кивнул Упырь.

— Собирайтесь. Выходим затемно.

Через час мы уже стояли на берегу. Нева была черной, злой и холодной. Ветер гнал мелкую рябь, которая шлепала о борта нашего утлого суденышка.

Загрузились. Ялик осел, но держался молодцом. Сивый и Васян сели на весла. Кот устроился на носу, мы с Упырем Спицей и Шмыгой втиснулись посередине.

— Навались! — скомандовал я.

Весла ухнули в воду. Лодка медленно, неохотно поползла против течения. Идти до Обводного канала было прилично, да еще и против течения местами. Парни пыхтели, налегая всем телом.

Я сидел, кутаясь в куртку, и смотрел на реку. Вдали, ближе к фарватеру, пыхтя трубой и разбрасывая искры, полз черный силуэт. Буксир. Он тянул за собой длинную кишку — караван груженых барж с дровами и лесом. Шли они медленно, но уверенно, рассекая волну.

И тут меня осенило.

— А ну, навались! — крикнул я гребцам. — Резче! Видите буксир?

— Видим! — прохрипел Васян. — И чего?

— Перехватим! На кой нам пупы рвать, если можно с комфортом доехать? Правь к последней барже!

Сивый и Васян налегли так, что ялик чуть не выпрыгнул из воды. Мы двинули наперерез каравану.

Буксир прошел мимо, обдав нас запахом угольного дыма. Первая баржа, вторая… Мы метили в хвост, к последней, самой низкой посудине, груженой досками.

— Давай, давай! Еще немного! — подгонял я.

Мы поравнялись с темным, мокрым бортом баржи. Кот, стоявший на носу, приготовился хватать свисавшую веревку.

Но тут на корме баржи возникла фигура. Здоровенный мужик. Видимо, сторож. В руках он сжимал длинный багор с железным наконечником.

— Куды⁈ — заорал он, перекрывая шум воды. — А ну пшли отседова! Утоплю, шпана!

Он замахнулся багром, целясь прямо в Кота. Удар такой оглоблей мог запросто проломить голову или борт нашего ялика.

Кот отшатнулся, чуть не свалившись в воду.

— Эй, дядя, не балуй! — крикнул Сивый, бросая весла.

— Пшли вон, говорю! — Мужик уже заносил багор для удара.

Действовать надо было быстро. Драться на воде с мужиком на возвышении — гиблое дело.

— Стоять! — гаркнул я, вскакивая на ноги и рискуя перевернуть лодку. — Дядя! Не шуми! Дело есть!

Сунув руку в карман, я нащупал холодный кругляш. Двугривенный. Двадцать копеек серебром. Деньги немалые за просто так. Но время и силы дороже.

— Лови! — крикнул я и, размахнувшись, швырнул монету на палубу баржи.

Серебро звякнуло о доски, подкатилось к сапогам мужика.

Тот замер. Багор завис в воздухе. Мужик наклонился, поднял монету, попробовал на зуб. Гнев на его лице сменился удивлением, а потом — понимающей ухмылкой.

— Ишь ты… — прогудел он, опуская багор. — Богатые нынче бродяги пошли.

— Цепляй, отец! — крикнул я.

— Цепляйтесь, чего уж, — махнул он рукой и даже помог Коту, кинув ему веревку. — Только тихо мне там. Не баловаться.

Веревка натянулась, дернулась, и наш ялик, подхваченный тяжелой баржей, заскользил по воде легко и быстро. Сивый и Васян с облегчением бросили весла, вытирая пот.

Мы неслись по темной Неве, рассекая волны без всяких усилий. Ветер бил в лицо, но это был приятный ветер.

Кот достал кисет, закурил, пряча огонек в ладонях.

— Вот это я понимаю! — хохотнул он, выпуская дым. — С ветерком! Как баре на пароходе.

— Вот и придумали мы, как по Неве плавать, — улыбнулся я, глядя на удаляющиеся огни набережной. — Красота!

— А мужик-то сговорчивый, — хмыкнул Упырь. — За двугривенный и маму родную прокатил бы.

— Главное — результат, — отрезал я. — Отдыхайте, братва. Скоро работа будет. Копать придется много.

Караван тянул нас в темноту, к Семеновскому плацу, к нашему свинцовому Клондайку.

Интерлюдия

Под Американским мостом было промозгло, темно и неуютно. Сверху, по железнодорожному полотну Николаевской дороги, то и дело с грохотом проносились составы, сотрясая деревянные фермы и осыпая сидящих внизу сажей и угольной пылью.

Кремень плотнее запахнул рваную куртку, пытаясь согреться. Зуб на зуб не попадал, но уходить он не собирался. Злость грела лучше печки.

Вокруг него, жалуясь на сырость, жались остатки его когда-то грозной шайки. Сейчас они напоминали мокрых крыс, загнанных в угол.

— Долго еще сидеть-то? — заныл Штырь из темноты. — Жопа отмерзла. Может, не придут они вовсе? Сидели бы под тем нашим мостом, там место пригретое или вон чердак какой теплый нашли.

— Заткнись, — прошипел Кремень, не поворачивая головы. — Придут. Они жадные. Им свинец нужен позарез. А кроме как на Семеновском, брать его негде.

Он сплюнул в черную воду. План был прост и надежен, как удар кастетом. Рыжий, самый глазастый из мелких, сейчас лежал в кустах крапивы на самом краю плаца, наблюдая за пустырем. А в теплом трактире на Расстанной, попивая водку и заедая солеными огурцами, сидели двое бойцов от Козыря: Рябой и Череп. Серьезные люди. Душегубы.

Кремень скрипнул зубами. Этот Пришлый… Сенька… Он отобрал у него все. Авторитет, территорию, людей. Унизил, растоптал. Но должок будет возвращен. С процентами.

Вдруг Кремень насторожился. Сквозь гул ветра и плеск волн о сваи моста пробился другой звук. Ритмичный. Глухой.

Плеск… Плеск…

— Тихо! — шикнул он на своих.

Все замерли. Из темноты, со стороны Невы, вынырнула тень. Длинная, низкая посудина. Это был не пароход и не баржа. Ялик. Тяжелогруженый, он шел низко над водой. Кто-то сильный мерно работал веслами, загоняя лодку в канал.

Кремень прищурился, вглядываясь в силуэты. В лодке сидело несколько человек. Один на корме, двое на веслах, еще кто-то на носу. Света было мало, лишь тусклый фонарь на набережной едва добивал до воды, но этого хватило.

Луч света скользнул по спине одного из гребцов.

— Сивый… — выдохнул Кремень, и сердце его радостно екнуло. — Он!

Ошибки быть не могло. Это банда Пришлого. Плывут копать. Сами лезут в капкан.

Кремень, дрожа от возбуждения, повернулся к Штырю.

— Видал? — жарко зашептал он, хватая пацана за воротник. — Приплыли голубчики!

— Видал, Кремень! — закивал тот.

— Значит так. Дуй на Расстанную. Одна нога здесь, другая там. Найди Рябого и Черепа. Скажи: клиент на месте. На плацу. Пусть выдвигаются.

— Понял!

— Бегом! — Кремень толкнул его в спину. — Если опоздаешь — шкуру спущу!

Штырь шмыгнул носом и, пригибаясь, растворился в темноте, побежав вверх по откосу.

Кремень снова повернулся к воде. Ялик уже прошел под мостом, уходя дальше, к месту высадки.

— Ну все, Сенька, — прошептал он, сжимая в кармане рукоять ножа. — Копай. Копай глубже. Может, могилу себе и выроешь.

Он махнул оставшимся:

— За мной. Будем ждать, пока козыревские не подойдут. Сегодня будет жарко.