Фартовый

Глава 6

Глава 6

Пока Бяшка, сверкая пятками, помчался искать извозчика, Игнат не терял времени даром.

Он подошел к дальнему столу, смахнул с него промасленную ветошь и принялся собирать инструмент. Никакой суеты.

— Так чего, говоришь, с машинами-то? — буркнул он не оборачиваясь. — Подробнее сказывай. Ржавчина — это понятно. А нутро?

Я напряг память, вспоминая осмотр в полутемном подвале.

— Нутро вроде целое. Не битое. Но ход тяжелый, со скрежетом. Будто песок внутри. Колесо крутишь — оно сопротивляется, а потом рывком идет.

— Смазка закоксовалась, — поставил диагноз мастер, кидая в саквояж пару склянок с мутной жижей. Еще что?

— Игловодитель, — вспомнил я слово, которое слышал от Вари. — Он болтается. Люфт там. И Варя говорила, что нитку путает снизу.

Игнат почесал затылок грязным пальцем, оставляя на лбу новую черную отметину.

— Люфт… Это хуже. Значит, втулки разбиты. Или винты регулировочные… Нитку путает — это челночное устройство смотреть надо. Либо сбилось, либо носик затупился.

Он на секунду задумался, оглядывая верстак, потом решительно сгреб в горсть несколько мелких пружинок, пару латунных винтиков и длинный тонкий надфиль. Все это богатство отправилось в недра бездонного мешка.

— Ладно, на месте разберемся. Если что серьезное — в мастерскую забирать придется.

— На месте починим, — уверенно сказал я. — У тебя руки золотые, справишься.

Игнат лишь хмыкнул, затягивая горловину мешка. Лесть на него не действовала.

Тут дверь распахнулась, и в подвал влетел запыхавшийся Бяшка.

— Карета подана! — отрапортовал он, утирая пот со лба. — Сторговался за двадцать копеек!

— Шустрый ты, — одобрил я. — Ну, веди.

Мы выбрались на свежий воздух. Морось усилилась, превращаясь в нудный осенний дождь.

У ворот Апраксина двора нас ждал обшарпанный экипаж с флегматичной лошадью, которая, казалось, спала стоя, несмотря на суету вокруг.

Игнат, кряхтя, закинул мешок в ноги, уселся сам, заняв добрую половину. Я кивнул Спице, и тот, робко озираясь, примостился на откидной скамеечке напротив.

— Ну, бывайте. — Он мотнул кудрявой головой. — А за наводку… сочтемся потом?

Глаза у него хитро блеснули.

— Не ссы, сочтемся, — кивнул я.

— Трогай! — скомандовал я извозчику.

Пролетка дернулась, колеса загремели по булыжнику. Бяшка махнул рукой и тут же растворился в толпе, высматривая новую жертву для своих коммерческих талантов.

Ехали молча.

Спица сидел тихо, как мышь, боясь лишний раз пошевелиться рядом с суровым мастером. А я прокручивал в голове план действий.

Путь до приюта занял минут тридцать. Когда пролетка остановилась у знакомых ворот, мастер вылез первым. Он поправил кепку, оглядел казенное здание, высокий забор, вывеску «Приют…».

— Хм… — выдал он, прищурившись.

— Что такое? — спросил я, расплачиваясь с извозчиком.

Левша посмотрел на меня. Взгляд его изменился.

— Думал, брешешь ты, парень, — глухо сказал он. — А тут вон оно как… И правда приют.

Он перевел взгляд на Спицу, который в своей курточке выглядел как ходячая реклама сиротской доли, потом снова на меня.

— Стало быть, и про гречку не наврал?

— Заходи, сам увидишь, — усмехнулся я, толкая калитку. — У меня слово твердое.

— Ну-ну… — буркнул он, подхватывая саквояж. — Веди, показывай своих страдальцев.

Мы прошли через двор и завалились в приют.

— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лестницы. — На второй этаж. Мы поднялись в пустующий класс.

Здесь уже вовсю хозяйничал Ипатыч, он раздобыл где-то жестянку с керосином и теперь усердно, сопя от натуги, натирал бока Зингеров тряпкой. Запах стоял соответствующий — резкий, бьющий в нос.

Варя сидела на подоконнике, поджав ноги, и следила за происходящим. Спица, юркнув в комнату следом за нами, тут же притих в углу.

— Бог в помощь, Ипатыч, — сказал я с порога. — Гляди, кого привел.

Игнат, тяжело ступая, прошел в центр комнаты. Он сбросил мокрый картуз на парту, поставил свой мешок и неодобрительно покосился на сторожа.

— И зачем ты грязь разводишь? — прогудел он басом. — Снаружи блеск наводишь, а внутри небось…

Он подошел к первой машинке, бесцеремонно подвинув Ипатыча плечом.

— Ну-ка…

Мастер положил широкую ладонь на маховое колесо и попробовал крутнуть. Ни с места. Колесо словно приварили.

— Так я и думал, — хмыкнул Игнат. — Мертвая.

— Так сломалась же! — вступился Ипатыч. — Заело ее, окаянную. Бесова машина, не крутит и все тут.

Игнат наклонился к самому механизму, шумно втянул носом воздух.

— Пахнет прогорклым салом. Ну-ка, признавайся, чем смазывали?

— Дык… чем положено, да и давно это было, — растерялся Ипатыч. — Маслицем. Экономка прежняя, Аграфена Саввишна, дай бог ей здоровья, всегда велела постным смазывать. Чтоб не скрипело.

Игнат закатил глаза, посмотрел на меня как на соучастника преступления.

— Деревня, — констатировал он. — Постным маслом… Или льняным?

— Ну… какое на кухне было.

— Вот тебе и… — Игнат постучал костяшкой пальца по чугунной станине. — Масло такое, когда высыхает, густеет и схватывает. Клей это, а не смазка. Оно там внутри все склеило намертво. Вал теперь даже клещами не провернешь. Засахарилась машина.

Варя испуганно ойкнула.

— И что теперь? — спросил я. — Выбросить?

— Зачем выбрасывать? — Игнат похлопал машинку по боку, как заболевшую лошадь. — Лечится это. Керосином. Вот тут угадали. — Он кивнул на банку Ипатыча. — Только тереть снаружи толку нет. Керосин давай, — скомандовал он, закатывая рукава по локоть. — И ветошь.

Он забрал жестянку у Ипатыча, ловко открутил пару винтов, снял боковую пластину и щедро плеснул вонючую жидкость прямо в нутро механизма. Жидкость с бульканьем ушла в недра машины.

— Пусть постоит, — заключил Игнат. — А мы пока вторую глянем.

Вторая машина выглядела чуть хуже. На ней не хватало нескольких винтов, а игольная пластина была исцарапана.

Игнат крутанул колесо. Раздался противный скрежет, хруст, и механизм встал, не сделав и полуоборота.

— Ого, — мастер нахмурился. — А вот тут уже интереснее.

Он поддел игольную пластину и снял ее, потом сунул туда палец и выгреб щепотку какой-то грязи. Потер между пальцами. Скрипнуло.

— Песочек, — констатировал он, показывая мне грязную ладонь. — Речной, крупный. И, кажись, обломки игл.

— Откуда там песок? — удивилась Варя.

— Оттуда. — Игнат вытер руки о фартук. — Не хотели шить, вот и сыпанули горсть. Чтоб работу саботировать. Старый трюк.

Он снова полез внутрь механизма.

— Песок — полбеды. Тут сбито все к чертям. Игловодитель сместился, игла не в петлю ныряет, а прямо в железо долбит.

— Быстро починишь? — с надеждой спросил я.

Игнат посмотрел на меня как на умалишенного.

— Быстро только кошки родятся. Тут перебирать все надо. Развинчивать, каждый винтик в керосине мыть, песок вычищать. Потом собирать и выставлять заново.

Вдруг его рука замерла. Он пошарил пинцетом внутри, нахмурился.

— Тэк-с… — протянул он недобро. — А вот это уже скверно.

— Что там? — напрягся я.

— А ничего там. — Игнат выпрямился, глядя на меня в упор. — Пусто.

— В смысле?

— Челнока нет. Пули.

Он показал пальцем на пустое гнездо.

— В этих машинах челнок — как лодочка такая, железная. В нее шпулька с ниткой вставляется. Без нее это не машина, а просто стол с педалью. Шить она не может.

— Украли? — предположил Спица из своего угла.

— Или посеяли, — пожал плечами мастер. — Деталька съемная, мелкая. Могли дети стащить, чтоб в бабки играть, или спрятать.

— Так, Ипатыч, иди в подвал. Весь его перерой, каждую щель проверь!

Ипатыч нахмурился, глядя на меня. Потом перевел взгляд на мастера подумал пару секунд и кивнул.

— Ну, эт мы могем! В крысиных норах погляжу!

Дверь за ним хлопнула. В коридоре затихали шаркающие шаги.

Игнат вздохнул и принялся доставать из мешка инструмент и раскладывать на столе. Вид у него был сосредоточенный и мрачный.

— Значит так, — буркнул он, не глядя на нас. — Тут возни до вечера. Пока эта откиснет, пока я вторую переберу, песок вычищу… Дело долгое. Над душой не стойте.

Я понял, что мое присутствие здесь больше не требуется. Процесс пошел, специалист работает. Теперь главное — контроль.

Я полез в карман, отсчитал монеты. Рубль бумажкой и полтинник серебром.

— Варя, — позвал я.

Она оторвалась от созерцания рук мастера и подошла ко мне.

— Держи, — вложил я деньги в ее ладонь. — Здесь полтора рубля. Это расчет с мастером. Как закончит, проверишь, чтобы работало и не стучало ничего. Если все исправно — отдашь деньги.

Варя сжала кулачок, испуганно глядя на меня.

— Сень, а я разберусь?

— Разберешься, — твердо сказал я. — Смотри в оба. И вот еще что…

Я кивнул на спину Игната, который уже вовсю гремел деталями.

— Как закончит, его не отпускайте голодным. На кухню сведите, пусть каши ему положит. Мастера обижать нельзя, нам с ним еще работать. Поняла?

— Поняла, Сень. Накормим.

— Ну, добро. Спица, пойдем.

Я бросил последний взгляд на разобранные механизмы. Работа кипела, запах керосина становился все гуще. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Мы вышли из класса в коридор, прикрыв за собой дверь.

Спица, который все это время сидел тише воды ниже травы, тут же оживился. Он семенил рядом, заглядывая мне в лицо.

— А сейчас чего, Сень? — спросил он. — Обратно на Апрашку? Или…

Договорить он не успел. Навстречу нам шел Владимир Феофилактович. Вид у него был озабоченный, в руках он держал какую-то ведомость. Заметив нас, притормозил, поправляя пенсне.

— Арсений? — кивнул он на дверь класса. — Ну как там? Ипатыч говорит, ты какого-то мастера привел. Вонь на весь этаж стоит.

— Да, Игнат с Апрашки. Дело свое знает.

Учитель облегченно выдохнул.

— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. — Я перешел на деловой тон. — Вы присмотрите там за процессом. И главное — проследите, чтобы мастера потом накормили. Мы с Варей договорились, но ваш контроль лишним не будет. Мужик он суровый, но полезный.

— Хорошо, хорошо, — закивал директор. — Прослежу. Пусть работает.

Он махнул рукой и поспешил дальше по коридору.

Мы со Спицей спустились вниз и вышли на крыльцо.

Дождь перестал, но небо оставалось низким, свинцовым. Я глянул на темнеющий горизонт. Часов пять, не меньше.

— Сень? — снова подал голос Спица. — Так куда мы?

Я почесал подбородок.

— Гулять так гулять. Есть у меня еще одна идейка. Надо навестить Грачика.

— Грачика? — Спица шмыгнул носом.

— Его, в типографии.

Типография находилась не так далеко, на углу Разъезжей и Ямской.

До Ямской добрались быстро, срезая углы проходными дворами. Типографию стало слышно раньше, чем видно. Характерный ритмичный гул и лязг металла вырывался из полуподвальных окон, забранных решетками.

Над входом громоздилась черная вывеска с золотыми буквами «Типографія и Переплетная Слово», причем буква «ять» уже наполовину облупилась.

Обошли здание, не через центральный же ход переться, и спустились по стертым ступеням. Дверь открылась туго, и нас обдало теплым, спертым воздухом.

Внутри кипела работа. Огромные, черные, как паровозы, печатные станки клацали челюстями, пожирая чистую бумагу и выплевывая газетные листы и афиши. Вдоль стен стояли кассы с литерами, где наборщики, похожие на дятлов, быстро-быстро стучали по ячейкам, составляя строки.

Шум стоял такой, что хоть святых выноси.

Клац-бум! Клац-бум! — ухали прессы.

Никто на нас внимания не обратил. Тут и не такие ходили. Я огляделся, выискивая знакомую фигуру.

В дальнем углу, у огромной стопки свежих афиш, возился Грачик. Он ловко перевязывал пачки бечевкой.

— Грачик! — гаркнул я, стараясь перекричать шум машин.

Паренек вздрогнул, выронил моток бечевки и обернулся. Лицо у него было перемазано краской.

Он прищурился, вглядываясь в полумрак у входа.

— Сенька? — одними губами спросил он, и на чумазом лице расплылась улыбка. — А ты чего здесь? Утром же виделись.

— Дело есть, Грачик. Деликатное. И как раз по твоей части. Мне нужен шрифт. Литеры. Гарт.

Грачик отшатнулся, словно я попросил его бомбу принести.

— Ты с ума сошел? Это же… это же казенное имущество! За кражу шрифта знаешь, что будет? Меня с волчьим билетом выгонят, а то и в околоток сдадут.

— Тихо ты, не кипятись. — Я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Мне нужен один комплект. Самый ходовой. Строчные, заглавные, цифры. По одной–две штучки каждой буквы. Горсть свинца, Грачик. Никто и не заметит. Скажешь, в переплавку ушли.

— Зачем тебе? — прошептал он, бледнея под слоем сажи.

— Письма писать, — честно ответил я. — Понимаешь, друг, почерк у меня приметный. Да и грамота… хромает иногда. А печатное слово — оно веса имеет больше.

— Сень, я боюсь… Карл Иванович за каждым граммом свинца следит.

— У Карла твоего глаз один, и тот на прибыль смотрит, — надавил я. — Грачик, ты же сам говорил: надо тебе отсюда выбираться. Или хочешь всю жизнь свинцовую пыль глотать?

Я полез в карман, достал полтинник.

— Это задаток. За риск.

Грачик посмотрел на монету, потом на меня.

— Ладно… — выдохнул он. — Найдется наборчик. Сбитый немного, но буквы целые. В переплавку завтра хотел кинуть.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — Неси.

— Сейчас не могу, — замахал он руками. — Я вечером. В приют.

В этот момент дверь, ведущая в зал со станками, распахнулась, и на пороге показался Карл Иванович.

— Договорились. — И я тут же развернулся и пошел к выходу, потянув за собой Спицу.

Мы выскочили из типографии как ошпаренные.

— Фух… — выдохнул Спица, когда мы свернули за угол. — Страшный какой этот немец.

— Зато порядок держит, — хмыкнул я. — Главное, Грачик согласился. Дело в шляпе. Теперь в приют. Посмотрим, как там наш Левша управляется.

В приюте было тихо, только из швейной залы доносилось довольное кряканье и позвякивание металла.

Мы поднялись наверх. Картина, представшая перед глазами, радовала душу.

Игнат сидел за столом, вытирая руки чистой ветошью. Перед ним стояли оба Зингера. Чистые, собранные, блестящие.

Рядом, сияя, стояла Варя. Она держала в руках лоскут ткани, на котором красовалась идеальная, ровная строчка.

— Готово! — объявил Игнат, увидев меня. — Принимай аппарат, хозяин.

— Неужто? — Я подошел ближе. — А пуля? Нашли?

— Нашли! — радостно сообщил Ипатыч, вылезая из угла с метлой. — Закатилась, окаянная! Еле выковырял!

— Ну, Игнат… — Я покачал головой. — Мастер. Уважаю.

— Работа как работа, — буркнул он, но было видно, что похвала ему приятна. — Обе на ходу. Шьют — только ткань подавай. Хоть шелк, хоть сукно.

Я кивнул Варе.

— Расплатилась?

— Ага. — Она показала пустую ладонь. — Полтора рубля, как велел. И проверила все.

— Добро. Теперь, как договаривались, кормить.

Игната и Спицу отправили на кухню.

Когда мастер, сытый и довольный, собрался уходить, я пожал ему руку.

— Если что — знаем, где тебя искать.

— Ищите, — кивнул он, надевая картуз. — Только без глупостей. Технику берегите. И маслом постным больше не мажьте, а то руки оторву.

Игнат ушел, оставив нам два рабочих станка.

Мы решили ждать Грачика, отправив Варю разбираться с машинками. Стояли под козырьком, прячась от мороси. Как раз в это время в ворота начали втягиваться воспитанники — те, кто работал в городе или был в обучении у мастеров.

Шли они группами и поодиночке, усталые, мокрые, злые. Кто-то, заметив меня, кивал — мол, слышали про гречку, уважаем. Кто-то, наоборот, кривил рожу и сплевывал под ноги: ишь, барин выискался.

Зависть — чувство въедливое, особенно в приюте.

Грачик появился через час, проскользнув в ворота, как тень. Весь в саже, но довольный собой.

— Принес! — Он вытащил из-за пазухи тяжелый, завернутый в промасленную тряпицу сверток.

Я развернул тряпку. На ладони тускло блеснул свинец. Литеры. Буквы. Зеркальное отражение алфавита. «А», «Б», «В»… Цифры. Знаки препинания.

— Целый шрифт, — выдохнул я. — Грачик, ты гений.

— Тут «цицеро», — пояснил он шепотом. — Самый ходовой. Газетный. Если отпечатать — никто не поймет, в какой типографии делали. У всех такой есть. И еще чернила захватил и держатель там.

— То что надо. Держи. — Я сунул ему еще полтинник. — Заслужил.

Грачик спрятал деньги, озираясь.

— Я пойду, Сень. Скоро ужин, а жрать хочется.

— Беги.

Когда Грачик ушел, мы остались со Спицей.

— Ну, пойдем, Спица. — И я шагнул из-под козырька.

— Куда? Разве я не здесь? — Он махнул головой в сторону приюта.

— Э не, дорогой. Ты мне рядом нужен. Чтобы спину прикрыл или еще чего. Так что у тебя будет новое местожительства и не самое удобное, — хмыкнул я. — Пошли.

Мы зашлепали по грязи через двор. Спица семенил рядом, удивленно оглядываясь.

Добравшись до сарая, я привычно постучал.

Горел один огарок свечи.

— Располагайся, — кивнул я Спице на свободный угол. — В тесноте, да не в обиде.

— Васян! — гаркнул я, когда рассмотрел, кто был в сарае.

Рыжий, сидел на бочке и нарезал ножом ломоть хлеба. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, отчего веснушчатое лицо стало похоже на блин.

— А то кто ж! — хохотнул он. — Еле ушел, Сень. Чудом!

Он сделал страшные глаза, рассказывая:

— Я телегу-то загнал во двор. Думал, тихо поставлю в стойло и деру. А там этот упырь, Прохоров! В соседней конюшне. Мерина распряг, привязал и в сено зарылся.

— И что? — спросил Спица, который стоял за моей спиной, раскрыв рот.

— А ничего! — гордо заявил Васян. Как он в конюшню-то ко мне зашел, я вылез и сказал ему: увольняюсь, барин. Надоело. Денег давать не хотел. Но я ему пригрозил, что петуха красного пущу, раз он так. Уж выкинуть меня приказал, да смилостивился потом.

Васян похлопал по карману штанов.

— Два рубля серебром выбил! Честно заработанные!

— Красавец! — Я показал большой палец. — И конь на месте пока, и мы чистые, и при деньгах.

— Да, вот… — Васян кивнул на ящик, где лежала половина каравая ситного хлеба и кусок колбасы. — Жрать охота было, сил нет.

Я повернулся к Спице, который все еще мялся у входа.

— Ну, чего застыл? Проходи. Знакомьтесь, парни. Это Спица. Наш человек. Теперь с нами жить будет и работать.

Кот и Сивый смерили новичка взглядами, но кивнули. Васян, махнул рукой с зажатым в ней куском хлеба.

Но тут голос подал Кот.

Он сидел в самом темном углу, прислонившись спиной к стене. Кот был в своем репертуаре — тихий, наблюдательный и язвительный.

— Складно у тебя все выходит, Сеня, — протянул он, не поднимая глаз.

— А тебе чего не нравится? — Я жевал бутерброд, чувствуя подвох.

— Да все нравится, — протянул Кот и посмотрел на меня. — Только одного в толк не возьму. Мы сегодня спины надорвали, мешки эти таская. Рисковали, на приют горбатились.

Он сделал паузу, обводя взглядом остальных. Парни перестали жевать и прислушались.

— Муку привезли — сиротам. Гречку — сиротам. Дрова — тоже им. А нам с этого чего? — Кот хитро прищурился. — Нет, я понимаю, благотворительность, души спасаем… Как ты и сказал. Но мы-то не монахи. Нам бы тоже чего не помешало. А то, получается, мы пашем, а толку.

В сарае повисла тишина. Вопрос был задан. И вопрос этот вертелся на языке у многих, просто Кот, как самый умный, озвучил его первым.

Я медленно прожевал кусок, вытер губы рукавом и посмотрел на него.

— Ты парень хваткий, просто так ничего не делаешь. Я ж вижу, ты какую-то игру ведешь. Но только не пойму, в чем навар-то?

— Что ж ты, Кот, вечно поперек батьки в пекло лезешь? — покачал я головой, но без злости. — Понял ведь, что не все так просто.

— Понял-то понял, — согласился он. — А спины-то болят.

Сивый промолчал вместе с Упырем, а вот Шмыга закивал.

Я обвел их взглядом, они ждали ответа.

— Ладно, — сказал я, вставая во весь рост, чтобы меня видели все. — Раскусил так раскусил. Скрывать больше не буду.Хотите знать, зачем мы кормим приют? Помогаем? Хотя нам бы кто помог.

Я оскалился.

— Ну, тогда слушайте.