Фартовый

Глава 18

Глава 18

Утро встретило нас не ласковым солнышком, а могильным холодом и плотным туманом. Он полз с Невы, просачивался сквозь щели сарая.

Я проснулся от того, что зуб на зуб не попадал. Изо рта вырывались клубы пара, будто я не человек, а самовар. Поежившись, я оглядел свое воинство. Парни спали вповалку, сбившись в кучу, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Даже Кукла свернулась в тугой мохнатый шар, спрятав нос под хвост.

«Все, — окончательно решил я, растирая онемевшие плечи. — Хватит. И плевать на конспирацию, здоровье дороже».

Кот и Упырь уже были на ногах. Они не спали или встали раньше всех. Оба хмурые, собранные, воротники подняты. Переглянулись со мной. Никаких лишних слов. Все было обговорено вчера. Я коротко кивнул им. Кот поправил картуз, Упырь сунул руки в карманы, и парни скользнули наружу, в серую муть утра. Их путь лежал к трактиру «Лондон», где им полагалось пасти Козыря. Работа наблюдателей — дело тихое и долгое.

— Подъем, гвардия! — гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. — Кто спит, тот не ест!

Куча тряпья зашевелилась. Первым высунул нос Яська, смешно чихая. В своей новой рубахе и подвернутых штанах он выглядел как маленький, нахохлившийся воробей. Но чистый. Вчерашняя экзекуция с песком пошла ему на пользу.

— Холодно, Сень… — прогнусавил Прыщ, стуча зубами.

— А я о чем? Собирайтесь. Проверим вашу точку у Николы Морского.

Через десять минут мы уже шагали по набережной. Город едва просыпался. В тумане глухо стучали копыта ломовых, где-то далеко перекликались баржевики. Сырость пробирала до костей, заставляя ускорять шаг.

Я шел впереди. Рядом семенил Спица, то и дело нервно оглядываясь по сторонам.

— Сень, а если они там? — шепнул он, дергая меня за рукав.

— Кто?

— Ну, пожарники или городовые. Вдруг засада?

— Не дрейфь, Спица. Волков бояться — в лес не ходить.

За нами, стараясь не отставать, топала пехота: Шмыга, Яська и Прыщ с остальными. Яська шел гордо, стараясь, чтобы прохожие оценили его новый прикид, но то и дело спотыкался в своих огромных опорках.

Проходя мимо 4-й Рождественской, я вдруг вспомнил, что надо предупредить нашего студента относительно предстоящего переезда.

— Так, братва. Вы идите вперед. Я нагоню.

— А ты куда? — удивился Спица.

— Загляну к студенту. Тут недалеко.

Дойдя до нужного дома, я спустился в полуподвал, где квартировал Костя.

Дверь была заперта на хлипкую задвижку: Костя продолжал держать круговую оборону против всего мира и особенно против хозяйки.

Я постучал. Внутри затихло шуршание страниц.

— Кто? — прошелестело оттуда.

— Свои, — буркнул я. — Открывай, Костя.

Загремел засов. Дверь приоткрылась. Убедившись, что это я, студент поспешно впустил меня и тут же снова лязгнул запором.

Я усмехнулся, проходя в комнату.

В каморке было натоплено — дымок от печурки перебивал сырость. На столе среди стопок книг лежал кусок хлеба. Похоже, мои прошлые вливания в науку не прошли даром, студент хоть немного отъелся.

— Ну что? — Костя нервно поправил очки, глядя на меня с надеждой и страхом. — Ты… был у него? Говорил?

— Был. — Я по-хозяйски присел на шаткий табурет, сдвинув стопку конспектов. — Собирай манатки, студент. Директор ждет тебя.

Костя шумно выдохнул и осел на кровать, словно у него подкосились ноги.

— Согласился?

— Согласился посмотреть. Но предупреждаю сразу: я за тебя поручился головой. — И наклонился к нему, говоря жестко и серьезно: — Ситуация там аховая. Феофилактович один тянет весь воз, все сам. Плюс за девочками одна дама присматривает, Варя еще учит девчонок шить, да Ипатьич с метлой. Все! Детей тьма, дел гора, а рук нет. Он зашивается. Ему помощник нужен как воздух.

— Но… документы? — Костя побелел. — Сень, если он запросит бумаги из университета? У меня же волчий билет! Меня на пушечный выстрел к казенному дому подпускать нельзя!

— Плевать на бумаги, — отрезал я. — Ему нужно, чтоб кто-то за оболтусами следил. Но запомни главное.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты идешь туда не как политический, не как жертва режима. Ты идешь как скромный, тихий студент, у которого временные трудности. Никаких разговоров про политику. Забудь! Ты должен быть святее папы римского. Вежливый, исполнительный, богобоязненный. Понял?

— Понял, — закивал Костя. — Я могила.

— Вот и отлично. Понравишься ему — останешься. А это значит: теплая комната, казенные харчи и… Варя рядом.

При упоминании Вари Костя покраснел и опустил глаза.

— Я… я постараюсь, Сень.

— Верю. Так что давай: брейся, мойся, рубаху самую чистую найди. И в приют. Скажешь — от Арсения. Все понятно? Тогда бывай. Дел по горло.

И я вышел в коридор, оставив студента в радостной суете сборов. Дело сделано. Мой человек будет теперь в одном с нами здании. Глядишь, и дела с гальваникой пойдут веселей…

Парней я нагнал в районе вокзала. Бодро шагая по просыпающемуся городу, вскоре мы подошли к Екатерининскому каналу. Никольский Морской собор выплыл из тумана огромной бело-голубой горой. Золотые купола сейчас не сияли, они казались темными, тяжелыми, нависшими над площадью. На паперти было еще пусто. Нищие — народ, конечно, ранний, но в такую погоду даже они не спешили занимать места.

Я остановился за углом доходного дома, откуда открывался вид на вход в храм.

— Стоп машина.

Мы прижались к стене, внимательно осматривая площадь. Будка городового на перекрестке была пуста. Возле собора бродили сонные дворники с метлами да пара старушек-богомолок в черном спешили в храм. Никаких подозрительных личностей, похожих на пожарников, видно не было.

— Чисто, — констатировал я.

Спица выдохнул с облегчением, но продолжал сомневаться.

— А вдруг появятся? — не унимался он. — Налетят, как тогда…

Я посмотрел на него спокойно, даже лениво.

— Появятся, разбежится мелочь. У них ног нет, что ли? Главное, не зевать.

Я повернулся к мелким.

— Так, слушай боевую задачу. Шмыга, ты за старшего. Головой отвечаешь.

Прыщ важно кивнул, расправляя плечи.

— Встаете на точку. Яська, ты фасад. Твоя задача — давить на жалость. Сделай лицо попроще, чтоб сироту казанского видно было за версту. Руку покалеченную можешь показать, но без фанатизма, чтоб барынь в обморок не ронять.

Яська тут же состроил такую скорбную мину, что мне самому захотелось дать ему копейку. Талант не пропьешь.

— Шмыга, ты на стреме. Крутишь головой на триста шестьдесят. Видишь серый мундир или тех упырей — свистишь и ноги в руки.

— Понял, Сень.

— И главное. — Я поднял палец. — Не жадничать. Если кто-то погонит — не спорить, не огрызаться. Сразу уходить. Место прикормленное, но жизнь дороже. К тому же вы здесь, считай, последние дни. Так сказать, дембельский аккорд. Все, пошли. С Богом.

Пацаны, перекрестившись на купола, потрусили к паперти. Яська тут же сгорбился, превращаясь в несчастного заморыша, и протянул руку первой же старушке.

— Подайте Хлиста лади силотке убогому…

Я понаблюдал за ними минуту.

— Куда теперь? — спросил Спица, все еще косясь на собор.

— До приюта надо смотаться. Посмотреть, как там Сивый и что с мерином!

До приюта дошли быстро, благо там было совсем недалеко. Во дворе стояла тишина. Не заходя в здание, первым делом я заглянул в каретный сарай.

В полумраке этого недавно еще заброшенного помещения вовсю кипела работа. Посреди свободного пространства возвышался наш ночной трофей — огромный гнедой битюг. Сейчас он нервно прядал ушами, переступал с ноги на ногу и глухо всхрапывал. Васян висел у него на шее, успокаивающе похлопывая по мощной холке.

— Тише, тише… — гудел здоровяк. — Все уже, отболело…

А вот Ипатьич сидел у стены, бледный как полотно, и трясущимися руками пытался свернуть козью ножку. Табак сыпался мимо бумажки.

— Живой, Ипатьич? — спросил я с порога.

Он вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд и сплюнул в опилки.

— Твою ж через коромысло… Живой. Чуть Богу душу не отдал. Этот ирод, — он кивнул на коня, — как лягнет! В вершке от головы копыто прошло. Зверь, а не лошадь! Убивца!

— Зато тянет как паровоз, — вступился за питомца Васян. — Он просто испугался, когда жгло. Шкура-то нежная.

Я подошел к крупу лошади. На гладкой шкуре, там, где раньше красовалась буква «П», теперь темнел свежий, еще дымящийся струп от ляписа. Работа была сделана грубовато, варварски, но хитро. Теперь на бедре животного читалось: «П. кн. Ш.». Приют Князя Шаховского.

— Ай да молодцы, — присвистнул я. — Мастера! Комар носа не подточит.

— Старались, — проворчал старик, наконец прикуривая и пуская клуб сизого дыма. — Только бы смазать, а то загноится.

— Заживет как на собаке, — отмахнулся я. — Главное, теперь это казенное имущество. Но есть беда похуже.

Я обошел коня спереди. Битюг скосил на меня злобный лиловый глаз. На морде у него сияла предательская белая звездочка — яркая, как маяк в ночи. А на передних ногах — такие же белые чулки до бабок.

— Приметный он, зараза, — констатировал я, почесывая подбородок. — Любой городовой, если циркуляр получит, сразу его срисует. Гнедой мерин, звезда во лбу, ноги в белом. Сразу погорим.

— Красить надо, — кивнул Васян.

— Надо, — согласился я. — В идеале всего бы его в вороной цвет закатать. Но это долго, да и чем? Анилиновые краски дрянь, дождем смоет, потечет с него, как с девки гулящей. Будет серо-буро-малиновый урод. Засмеют.

Я задумался. Время поджимало. Коня увели ночью. Купец Прохоров, небось, уже в участке глотку дерет. Пока писарь бумагу составит, пока разошлют… День–два у нас есть. Но береженого Бог бережет.

— Красить всего не будем, — решил я. — Времени нет. Замажем только приметы. Звезду и ноги.

— Чем? — спросил Васян, поглаживая коня по носу. — Может, просто сажей затрем?

— Сажа мажется. Об оглобли потрется, водой смоется. Нужно что-то въедливое. Чтоб в волос впиталось. Да и не бывает лошадей с черной «звездочкой». Вот если бы в цвет его перекрасить…

И тут меня осенило.

— Йод! — щелкнул я пальцами.

— Чего? — не понял Ипатьич, поперхнувшись дымом.

— Йод, говорю! В лазарете есть. Если белую шерсть йодом пропитать, она станет бурой. Как раз под масть этому зверю. Издалека вообще не отличишь, а вблизи — ну, пятно и пятно, мало ли, выцвел или ожог старый.

— А пару дней продержится? — с сомнением спросил Ипатьич.

— Йод-то? — Я усмехнулся. — Он с пальцев неделю не сходит, а с шерсти и подавно хрен отмоешь. А там видно будет.

Васян погладил коня по белой отметине.

— Ну что, брат, готовься. Сейчас будем тебе марафет наводить.

— Пойду принесу. — И, развернувшись, направился в приютский лазарет.

Толкнул дверь. В нос сразу шибануло тяжелым, спертым духом: смесь карболки, гноя и того особого, сладковатого запаха, который бывает, когда человек горит в лихорадке.

В комнате было тихо, только слышалось хриплое, прерывистое дыхание. Сивый метался на подушке. Лицо его, еще вчера бледное, сейчас пылало нездоровым багрянцем. Губы потрескались и почернели, пальцы судорожно скребли край одеяла.

— Уходите… — хрипел он в бреду, не открывая глаз. — Не берите меня… Я пустой…

Рядом с кроватью замерли наши сестры милосердия, Катя и маленькая Дуня. Катя, сама бледная от страха, меняла влажную тряпку на лбу больного, но руки у нее дрожали. Дуня жалась к сестре, глядя на Сивого круглыми от ужаса глазами.

У окна, протирая пенсне, стоял фельдшер, Карл Иванович Блюм. Вид у немца был мрачный.

— Карл Иванович? — окликнул я его. — Как он?

Блюм водрузил пенсне на нос и тяжело вздохнул.

— Плохо, юноша. Кризис. Я же говорил — организм истощен. Сепсис набирает силу. Жар не спадает, бред усиливается.

— Вы же перевязывали…

— Я фельдшер, а не Господь Бог, — резко ответил Блюм, и в голосе его прозвучала усталость. — Я сделал все, что мог. Но тут нужна хирургия. Вскрывать надо глубже, чистить каналы, возможно, дренировать. Иначе… — Он развел руками. — К утру сердце может не выдержать.

Я стиснул зубы. Терять Сивого, когда мы только-только начали выбираться из ямы, я не собирался.

— Врач нужен? Настоящий?

— Да. Я знаю одного, доктор Зембицкий. Он берет дорого, но ходит по частным вызовам, и к таким… — он окинул взглядом Сивого, — пациентам не брезгует.

— Плевать на деньги, — отрезал я. — Давайте его!

— Но его нужно найти, уговорить…

— Я пошлю человека. Адрес пишите!

Блюм черкнул адрес на клочке бумаги. Я высунулся в коридор, поймал первого попавшегося вихрастого пацана.

— Держи гривенник. Беги по этому адресу, найдешь доктора Зембицкого. Скажешь: в приюте умирает человек, платим щедро, пусть едет немедленно. Понял? Одна нога здесь, другая там!

Пацан кивнул, и его как ветром сдуло.

Я вернулся в палату.

— Карл Иванович, мне нужен йод.

— Йод? — Немец удивленно поднял бровь. — Зачем? Рану я уже обработал…

— Не для раны. Для дела. Самый большой пузырь, какой есть.

Блюм покачал головой, не понимая, что творится в этом сумасшедшем доме, но достал из шкафа пузатую склянку темного стекла.

— Берите.

Забрав йод, я пулей вылетел из лазарета, рванул на чердак и полез в тайник. Руки слегка дрожали, когда я разворачивал тряпицу. Отсчитал пятьдесят рублей — огромные деньги. Хватит и на врача, и на лекарства, и на обустройство.

«Деньги — кровь войны, — подумал я, рассовывая ассигнации по карманам. — Лишь бы успеть».

Спустившись, влетел в сарай. Васян и Ипатьич со Спицей ждали.

— Держи, художники. — Я сунул Васяну пузырь с йодом. — Твори!

Пацан, вздохнув, обильно смочил тряпку.

Резко запахло медициной. Конь фыркнул, но стоял: смирно Васян держал его крепко, но ласково.

— Ну-ка, не балуй… — приговаривал здоровяк, втирая едкую жидкость в белую шерсть. На глазах яркая белая звездочка наливалась густым, ржаво-бурым цветом.

— В цвет почти попали, — оценил Ипатьич, прищурившись.

— Сойдет для начала, — кивнул я. — Если пройтись два раза, будет темнее. Если разбавить йодный раствор — светлее получится. В общем, подбирайте насыщенность цвета. Только вот еще бы подшаманить…

Я обошел коня, держась подальше от его задних копыт.

— Сколько ему, говоришь?

— Молодой еще. Трехлеток! — отозвался Васян с гордостью. — Самый сок. Кровь играет, мышца каменная.

— Вот это и плохо. Состарить его надо. Сможешь?

Васян помрачнел.

— Жалко животину… Такому красавцу вид портить!

— Себя пожалей.

— Ну, можно. Ножницы надо. Соль. И мыла кусок, — буркнул он.

Спица метнулся в приют и принес инструмент.

Васян присел перед передними ногами коня. Щелкнули ножницы. Он безжалостно выстриг клочки шерсти там, где у лошади колени.

Обнажилась кожа. Васян тут же мазнул по ней грязью с пола. Теперь ноги выглядели так, будто конь постоянно спотыкается и падает.

Таким же макаром он выстриг шерсть на бабках, у самых копыт.

— Засечки, — пояснил Ипатьич, наблюдая за процессом. — Мол, нога об ногу бьет на ходу. Тоже примета дурная.

После Васян взял горсть соли, плюнул в нее для вязкости и начал с силой втирать в надбровные дуги коня, прямо над глазами.

— Соль волоски поднимает и белесыми делает, — пояснил он хмуро. — Будет выглядеть, будто седой он. Старый пердун, а не жеребец.

Под конец Ипатыч принес ведро воды и кусок мыла. Работая вместе, они с Васяном взбили пену, густо намазали лоснящиеся бока битюга, дали чуть подсохнуть, чтоб шерсть слиплась сосульками, а потом щедро сыпанули сверху пыли и трухи. В хвост и гриву, до этого расчесанные, добавили колючих репьев и пучок соломы.

Мы отошли на пару шагов. Теперь перед нами стояла уставшая, неухоженная, битая жизнью животина. Шерсть тусклая, клочковатая, на морде седина и непонятное бурое пятно, колени сбиты, хвост в репьях. Только глаза выдавали молодой огонь. Но кто ж в глаза смотреть будет?

— Страшон, — с уважением признал Ипатьич. — Аккурат как моя жизть опосля запоя.

— То что надо, — подвел итог я. — Дня три–четыре протянем.

Я перевел взгляд на телегу. Обычная, серая, рассохшаяся. Не должна привлекать внимания.

— С телегой надо то же чего-нить изобразить. Ладно, пойду до приюта, там врач должон прийти. Носа отсюда пока не суйте!

С этими словами я вышел из сарая.

Во дворе было пусто и уныло. Ветер гонял по булыжникам опавшие листья. У облупленной стены, ссутулившись и глядя в пустоту, стоял Владимир Феофилактович. Вид у него был такой жалостливый.

Я подошел к нему.

— Владимир Феофилактович? Чего грустим? Прянишников вроде не отказал?

Он вздрогнул, поднял на меня усталые, красные глаза.

— А, Арсений… Нет, не отказал. Подтвердили. Тридцать рублей ежемесячно обещали присылать. На дрова хватит, и то хлеб…

Голос его звучал глухо, безжизненно.

— Так радоваться надо. — Я прищурился, чувствуя неладное. — Дело сдвинулось. А вы стоите будто на похоронах. Случилось чего?

Директор тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его дрожащими пальцами полой сюртука. Он долго молчал, не решаясь сказать, но потом его словно прорвало. Видимо, накипело так, что мочи нет держать.

— Денег нет, Арсений, — тихо произнес он, не глядя мне в глаза. — А жить-то надо. У Анны Петровны, надзирательницы нашей, сапоги каши просят, пальцы по земле волочатся. А у меня…

Он замялся, лицо его пошло красными пятнами стыда.

— У меня жена больная, Арсений. Лекарства нужны, микстуры, а они денег стоят. Я ведь, стыдно сказать… — Он понизил голос до шепота, озираясь. — Я вчера из столовой миску каши домой унес. В банке, под полы спрятал. У сирот краду, понимаешь? У детей кусок отнимаю! Совесть загрызла, спать не могу, а деваться некуда… Жена плачет, есть просит…

Он отвернулся к стене, плечи его затряслись.

Я сунул руку за пазуху, где грела бок пачка ассигнаций, взятая из тайника. Отсчитал не глядя несколько бумажек — рублей двадцать, не меньше. Приличная сумма.

— Владимир Феофилактович. — Я тронул его за рукав. Он обернулся. Я сунул ему деньги прямо в руку. — Возьмите.

— Что… что это? — Он отшатнулся, глядя на купюры, как на огонь. — Арсений, я не могу… Это же…

— Это аванс, — твердо сказал я, сжимая его пальцы вокруг денег. — За вашу работу и помощь. Считайте, что мы вносим лепту. Купите жене лекарств, еды нормальной. И Анне Николаевне передайте — пусть сапоги справит. Приют должен выглядеть прилично, а не как богадельня для нищих.

Он смотрел на меня потрясенно. В глазах стояли слезы.

— Арсений… Ты… Господи… Ты ж еще мальчишка! Да что ж это делается-то.

— Ниче, ниче. Вы о детях заботитесь, а я уж чем могу помогаю. Сегодня или завтра к вам человек придет. Студент, Константин. Я про него говорил. Помощником вашим станет, детей поучит.

Владимир Феофилактович закивал часто-часто, готовый сейчас согласиться хоть на черта в ступе.

— Да, да, конечно! Пусть приходит!

— Вот и славно.

В этот момент ворота скрипнули. Во двор вошел человек вместе с парнем, которого я отправил.

Доктор. Моложавый, лет сорока, подтянутый. Рыжеватая острая бородка, жесткий, цепкий взгляд человека, который видел в этой жизни все: от холеры до ножевых. Одет в добротное, хоть и потертое пальто, на голове котелок. В руке увесистый кожаный саквояж с хищно блестящими медными застежками.

Он не стал озираться, сразу направился к нам, безошибочно вычислив начальство.

— Кто вызывал? — спросил он отрывисто. Голос был сухой, чувствовалась привычка отдавать команды.

— Мы. — Я шагнул вперед, оттесняя растерянного директора. — Арсений. Это я посылал. Доктор Зембицкий?

— Он самый. Где больной? Времени у меня мало.

Никаких здравствуйте, никаких расшаркиваний. Деловой подход. Мне это понравилось.

— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лазарета. — Пациент тяжелый. Сепсис, похоже.

Мы вошли в лазарет. Блюм тут же вытянулся в струнку при виде настоящего врача, начал что-то лепетать про анамнез, но Зембицкий осадил его жестом, видимо, они были знакомы.

— Сам увижу. Свет дайте.

Он подошел к кровати Сивого, скинул пальто, оставшись в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Поставил саквояж на стул. Щелкнули замки. Доктор раскрыл зев своей сумки, и я невольно скосил глаза внутрь. Там в специальных ячейках блестели никелированные инструменты: скальпели, зажимы, зонды. А в отдельном кожаном кармашке, пришитом к стенке, тускло вороненой сталью отливала рукоять револьвера.

Я присмотрелся. Это был «Бульдог». Такой же, как у меня, только новый, ухоженный, смазанный, без единой царапины… Этот доктор не просто лечит босяков. Он ходит по трущобам и знает, что доброе слово и «Бульдог» действуют лучше, чем просто доброе слово.

«Серьезный дядя, — подумал я с уважением. — С таким шутки плохи».

Невольно я вспомнил свой ржавый кусок железа, который то стреляет, то плюется свинцом, и почувствовал укол зависти.

Зембицкий тем временем уже осматривал рану Сивого. Руки у него были быстрые, жесткие. Сивый застонал в бреду, когда доктор надавил на края раны.

— Гнойный карман, глубокий, — констатировал врач, вытирая руки спиртом. — Надо вскрывать, чистить, ставить дренаж. Иначе к утру отойдет.

Доктор повернулся ко мне. Взгляд его был холодным и оценивающим.

— Значит так. Десять рублей за все. Лекарства мои, инструмент мой, работа моя. Сейчас вскрою, обработаю, оставлю мазь. Гарантий не даю, но шанс будет хороший. — Он сделал паузу. — И чтоб никто под локтем не сопел. Нервный я.

— Десять так десять. — Я не стал торговаться. Достал деньги, отсчитал две красненькие бумажки по пять рублей. — Делайте, доктор. Если вытащите парня — сверху накину.

Зембицкий смахнул деньги в карман жилетки, даже не пересчитывая.

— Блюм, — скомандовал он фельдшеру. — Готовьте эфир. Ты, держи ноги. Приступаем!

В лазарете повис тяжелый, сладковатый дух эфира. Блюм держал тряпку, пропитанную эфиром, у лица Сивого, а Зембицкий работал. Зрелище было не для слабонервных. Доктор действовал скальпелем быстро и безжалостно, как мясник, знающий цену времени. Одним уверенным движением он полоснул по воспаленной плоти. Брызнула темная, дурная кровь пополам с желто-зеленой гадостью. Запахло так, что даже у меня, ко всему привычного, желудок подкатил к горлу. Катя в углу тихо охнула и закрыла лицо ладонями, но не ушла.

Доктор ввел инструмент в рану, раздвигая края, вычищая гнойный карман. Сивый даже под эфиром глухо застонал и дернулся. Я навалился на его ноги всем весом.

— Держи крепче, — процедил врач, не отрываясь. — Глубоко пошло, под фасцию. Сейчас дренируем.

Он прочистил рану, промыл ее какой-то едкой дрянью из бутыли, от которой пошел пар, и взялся за бинты.

— Блюм, клеенку и компрессную бумагу, — скомандовал он. — Наложим плотную повязку, чтобы перекрыть доступ воздуха. Гниение от воздуха идет.

И тут меня переклинило.

В голове вспышкой пронеслось другое время. Афган. Жара, пыль и госпитальная палатка. И крик нашего военврача: «Никаких герметичных повязок на гнойные! Анаэробы сожрут! Рана должна дышать, отток нужен!»

Я перехватил руку Зембицкого.

— Нет. Никакой клеенки.

Доктор замер, глядя на мою руку на своем запястье. Взгляд его стал ледяным.

— Что? Вы меня учить вздумали, молодой человек?

— Не учить, а предупреждать, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Если закроете наглухо — гной сожрет ногу. Там внутри дрянь осталась, ей выход нужен.

— Я врач, сударь! В медицинской академии учили, что миазмы…

— Плевать на миазмы, — перебил я. — Повязка должна быть рыхлой. Марля, смоченная в солевом растворе. Гипертоническом. Чтоб гной тянула на себя, а воздух проходил. Иначе, если парень умрет, спрошу как с понимающего. За ошибку. Ведь я предупреждал!

Зембицкий несколько секунд сверлил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: откуда этот оборванец знает про гипертонический раствор и дренаж? Но спорить он не стал.

— Хорошо, — процедил он, отшвыривая вощеную бумагу. — Ответственность на вас. Блюм, солевой раствор. Рыхлую повязку.

Через пару минут все было закончено, и Зембицкий начал собираться. Сложил инструменты в саквояж, щелкнул замками, помыл руки в тазу. Я ждал этого момента. Когда он надевал пальто, подошел к нему вплотную.

— Доктор, еще одно дело. Коммерческое.

— Я не лечу от глупости, это не мой профиль, — буркнул он, застегивая пуговицы.

— Я про другое. — И кивнул на его саквояж. — У вас там «Бульдог» лежит. Бельгийский. Хорошая машинка.

Зембицкий напрягся.

— Допустим. И что? Хотите отнять? Не советую.

— Боже упаси. Вы нам помогли, и надеюсь, мы с вами и дальше будем сотрудничать. У меня к вам просьба. Продайте патронов. Десяток–другой.

Доктор прищурился.

— Патроны? К револьверу? Молодой человек, я врач, а не оружейный барон.

— Бросьте. Я видел коробку в боковом кармане. У меня калибр тот же, а корма нет. В магазине мне не продадут, сами понимаете. А вам какая разница? Деньги не пахнут.

Зембицкий помолчал, оценивая меня. Потом криво усмехнулся.

— А вы наглец! Мне это нравится.

Он полез в саквояж, достал картонную коробочку.

— Заграничные. Свинцовая безоболочечная пуля, усиленный заряд. Бьют наповал. Редкая вещь.

— Почем?

— Пять рублей за десяток.

Я чуть не поперхнулся.

— Побойтесь Бога, доктор! Пять рублей? Красная цена им — полтинник! Корова пять рублей стоит!

— Так купите корову и стреляйте ею, — невозмутимо парировал Зембицкий, захлопывая саквояж. — Мой товар — моя цена. Или берете, или я ухожу.

Я скрипнул зубами. Грабеж средь бела дня. Но деваться некуда. Мой «Бульдог» и так дерьмо, а с плохими патронами так и просто кусок железа.

— Черт с вами. — Я достал одну пятирублевку. — Грабитель вы, доктор, вот что.

— Нужда, батенька. — Он ловко смахнул купюру и отсыпал мне в ладонь тяжелых, жирных от смазки патронов. Ровно десять штук.

Затем коснулся полей котелка.

— Пациента в тепле держать. Повязки менять как велено… то есть как вы указали, с пониманием. Зайду послезавтра.

И, стуча каблуками, доктор вышел в коридор, оставив нас с заштопанным Сивым и облегченным кошельком.

— Ладно, и я пойду. Спасибо вам за помощь, Карл Иванович. И вам, девочки, — кивнул я и направился в сарай.

Тут уже заканчивалась процедура перекраски. Получилось неплохо: пятно на лбу едва-едва выделялось, а ноги так и вообще были неотличимы от естественного гнедого цвета. Правда, мерин еще остро пах йодом и, видимо, потому вел себя беспокойно, но это скоро пройдет.

— Перекрасили? Молодцы! У нас тоже все тип-топ. Доктор приходил настоящий, Сивому рану почистили. Должен выжить, — поделился я.

— Ну и слава богу, — перекрестился Ипатьич. — Не по-людски это, когда в отрочестве помирают!

Спица и Васян, переглянувшись, дружно кивнули.

— А сейчас собираемся. На Апрашку поедем.

Васян тут же запрег коня, а мы со Спицей уселись в телегу и поехали в сторону Садовой, к Апраксину двору.

Апрашка гудела размеренной торговой жизнью. Остановив телегу, Спицу оставили смотреть за конем, а сами с Васяном направились в лабиринт.

На углу Железных рядов я смог выцепить взглядом Бяшку.

— Здоров, господин приказчик! Нам печка нужна чугунка.

— Ну, это мы могем! — усмехнулся он и повел в одну из лавок железного ряда.

— Вот, выбирай, барин. — Приказчик, бородатый мужик в кожаном фартуке, широким жестом обвел свое хозяйство. — Есть простые, есть с вывертом.

Я прошел вдоль рядов чугунных монстров. Простые ящики на ножках я отмел сразу. Это не печки, а пожиратели дров: раскаляются мгновенно, но остывают, стоит только последней щепке прогореть. Нам нужно что-то серьезнее, чтобы тепло держало до утра.

— Мне бы что-то долгоиграющее, — сказал я, постучав по высокому чугунному цилиндру. — Чтоб не надо было поминутно дрова в нее метать.

— Понимающий! — уважительно крякнул приказчик. — Есть такая. Внутро шамотом выложено, уголь держит долго. Ирландка! Семнадцать рублей-с.

Дорого. Но на здоровье экономить себе дороже.

— Беру. И еще одну, поменьше. Вон ту чугунку с конфоркой. — Я указал на небольшую квадратную печь с плоским верхом и съемными кольцами.

— Зачем тебе две, Сень? — шепнул Васян.

— Большая — для тепла, будем в центре ставить. А малая — для чая и каши. Чтоб нам каждый раз на общую кухню не бегать и лишний раз с приютскими не пересекаться.

— Трубы нужны, — добавил я приказчику. — Колена, вьюшки. И лист предтопочный.

Пока Васян грузил тяжелое чугунное добро, я прикидывал план работ.

На чердаке проходят кирпичные дымоходы от нижних печей. Сверлить крышу и выводить трубу наружу нельзя. Значит, будем врезаться. Выбьем пару кирпичей в общем дымоходе, введем туда наши жестяные трубы и замажем глиной. Тяга там зверская, должно работать. Главное, заслонки проверять, чтоб не угореть к чертям собачьим.

Расплатившись, я кивнул Бяшке:

— Веди дальше. Теперь по ниткам.

Красные ряды встретили нас пестротой тканей. Здесь торговали мануфактурой.

— Нитки нужны прочные, суровые. И много, — сказал я Бяшке.

Мы зашли к знакомому торговцу Бяшки. На полках высились пирамиды разноцветных катушек.

— Фунтовые есть? — спросил я. — Белые и черные.

— Как не быть. — Продавец выставил на прилавок огромные бобины. — Английская крученая. Сносу нет. Рубль двадцать за штуку.

Я присвистнул.

— Рубль двадцать? Ты крест нательный носишь, ирод? Это ж грабеж!

— Так качество-с! И вес. Тут на полк солдат хватит портки зашить.

Торговаться пришлось долго, но цену сбили только до рубля десяти. Пришлось брать. Я взял пять больших катушек, скрепя сердце отсчитывая деньги.

— А теперь, — я понизил голос, наклоняясь к Бяшке, — веди к железячникам. Но не к тем, кто кастрюли продает. Мне инструмент нужен. Серьезный.

Бяшка понятливо подмигнул и повел нас в самые глухие закоулки ряда, где торговали подержанным и краденым инструментом.

Здесь публика была другая. Хмурые мужики, цепкие взгляды. Мы подошли к развалу, где сидел старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Перед ним на рогоже лежало богатство.

Я присел на корточки, перебирая железо. Первым делом выудил коловорот — мощную ручную дрель с широким упором для груди.

— Патрон держит? — Я крутанул ручку. Ход был плавный, маслянистый.

— Держит, — буркнул старик.

— Сверла к нему есть?

— Обычные. Английских нет.

— Плохо. — Я отложил коловорот в сторону. — Беру.

Дальше пошла мелочевка.

— Пила по металлу? — Я взял в руки изящный инструмент с деревянной ручкой пистолетного типа. На раме красовалось клеймо: Star Hack Saw.

— Американка. Раздвижная, — пояснил старик. — Сталь звонкая, решетку перепилит — не заметишь.

— Годится. Пилу по дереву тоже давай, на дрова.

Я порылся в куче ржавчины и вытащил странные клещи с длинными тонкими губками, загнутыми на концах.

— Уистити? — спросил я, проверяя захват.

— Шведские щипцы, — поправил старик, хотя мы оба знали, для чего они: ухватить кончик ключа, торчащий с другой стороны скважины, и повернуть.

— Полтина.

— Беру.

Молоток, зубило, напильники разного сечения, стамеску широкую. Все это летело в мешок Васяна. Наконец я встал.

— Фомку бы еще. Складную, на шарнире, чтоб под пальто носить.

Старик покачал головой.

— Такого нема. Это к кузнецам надо, на заказ. Или искать.

— Ладно, тогда простую.

Набрав инструмент, я расплатился, оставив старику приличную сумму.

Отойдя в сторону, подозвал Бяшку.

— Слушай сюда. Инструмент мы взяли, но главного нет. Мне нужны сверла из английской стали, чтоб даже каленый металл брали. Фомка складная, гусиная лапа. И «мальчик» — крючки проволочные, тонкие. — Я сунул ему полтинник. — Пошерсти.

— Сделаем, Сень. — Бяшка спрятал монету за щеку. — Землю носом перерою.

— Васян, грузись, — скомандовал я. — Теперь все это добро надо на чердак затащить, пока светло. И печки установить.

Загрузились мы по полной. Все это добро громыхало на булыжнике, привлекая внимание. Но на Апрашке и не такое возят, так что никто особо не косился.

Мы выбрались из толчеи рынка на Садовую.

— Тпру! — скомандовал я.

Васян натянул вожжи. Конь недовольно фыркнул, переступая ногами.

— Дальше разбегаемся, — сказал я, оглядывая наш обоз.

Достал из кармана еще денег и сунул ему.

— Слушай сюда. В приют сразу не гони. Заверни в фуражные ряды. Купи овса мешок, сена и соломы воза два, я тебе вчера говорил. Спица поможет.

— Понял, — кивнул Васян.

— Все, давай. В приюте разгрузишься, печи сразу на чердак тягайте, пока Ипатьич добрый.

Васян чмокнул губами, и телега, скрипнув, покатила дальше по проспекту. Я проводил ее взглядом — со стороны и не скажешь, что ворованное. Обычный ломовой извозчик везет груз.

Идти было недалеко, на душе двойственно. Я шел к Пелагеи и нес ей бирюзовые сережки. Давно обещал, а все никак. Баба она памятливая.

Добраться до Гончарной улицы труда не составило. Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертые каменные ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал. Просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, банный дух: запах щелока, кипяченого белья и сырости. В полумраке, как привидения, белели развешанные на веревках простыни, пододеяльники, мужские рубахи. Пелагея брала стирку на дом и жила в этом пару круглые сутки.

— Хозяева! — окликнул я, пробираясь сквозь влажные лабиринты ткани. — Принимайте гостя! Подарки прибыли!

В ответ — тишина. Только капает вода где-то в углу. Я раздвинул мокрую простыню. Пелагея сидела за столом, уронив голову на руки, прямо на кучу неглаженого белья. Плечи ее вздрагивали.

— Пелагея? — Я насторожился, сбросил узел с плеча на пол. — Ты чего? Случилось что?

Она подняла голову. Я едва узнал ее. Лицо распухло от слез и пошло красными пятнами. Глаза — щелки, нос распух. Она выглядела так, словно выла несколько часов подряд.

— Сенька… — хрипло, с надрывом выдохнула она. — Ты…

Я растерялся.

Достал из кармана кулек с сережками, положил на край стола.

— Я вот… должок принес. Сережки, как обещал. С бирюзой… А ты чего ревешь белугой? Обидел кто?

Она даже не взглянула на подарок. Снова уронила голову на руки и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Ой, горюшко… Ой, беда, Сенька! Нету мне больше радости…

— Да говори толком! — шагнул я к ней, взял за плечо. — Кто?