Фартовый

Глава 4

Глава 4

Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.

Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.

Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь — низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.

Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.

Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.

— Не зевай, Катька! — командовала она. — Подкладывай, пока жар не ушел.

На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.

— Бог в помощь, хозяюшки, — хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.

Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.

— Ой… Сеня. Арсений. Проснулся?

— Как видишь. Живот разбудил.

— Обед прошел давно. — Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.

— Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.

— Садись, — кивнула она на лавку у стола.

Я не заставил себя упрашивать. Уселся за грубо сколоченный стол. Даша поставила передо мной глубокую миску, до краев наполненную дымящейся кашей. Сверху положила две пустышки — простые лепешки из муки и воды, испеченные тут же, на печи.

— Гречка… — вдохнул я аромат. — Царская еда.

— Ешь, — тихо сказала она, присев напротив и подперев щеку рукой. — Она с наваром.

Зачерпнув ложкой, отправил порцию каши в рот. Вкуснотища! Разваренная, мягкая крупа, в которой действительно чувствовался привкус чего-то мясного. Не само мясо, конечно, но будто кость варили или жир добавили. Это казалось пищей богов.

— Откуда роскошь такая? — спросил я с набитым ртом. — Мясом пахнет.

— Так костей мозговых прикупили немного, — пояснила Даша.

Я наворачивал кашу, чувствуя, как тепло разливается по жилам, возвращая силы. Даша тем временем налила мне в кружку какого-то варева из большого медного чайника.

— Чай? — поинтересовался я.

— Скажешь тоже, чай… — вздохнула она. — Травы это. Мята, лист брусничный, иван-чай. Пей, он полезный.

Я отхлебнул. Горячо, пахнет сеном и летом.

— Вкусно, — честно сказал я, закусывая пресной лепешкой. — У тебя, Даша, руки золотые. Из ничего пир горой устроила.

Она вспыхнула, опустила ресницы, теребя край передника.

— Спасибо, Сень.

— Мне-то за что? Это тебе спасибо. Накормила, обогрела.

Даша вдруг подняла на меня глаза. В них стояли слезы.

— Нет, Сень… Это тебе спасибо. Тебе.

Голос ее дрогнул, наполнился эмоциями, которые она, видимо, долго держала в себе.

— Ты не бросил нас. Помогаешь. Вот… — Она обвела рукой кухню, указывая на мешки в углу, на горшки. — Муку привез. Гречку. Дрова… Мы ж видели, сколько вы натаскали. И денег ты Владимиру Феофилактовичу даешь, я знаю…

— Ну, тихо, тихо. — Я отложил ложку, чувствуя себя неловко. — Чего сырость развела? Делаем, что можем.

— Ты не понимаешь, — горячо зашептала она, подавшись вперед через стол. — Раньше как было? Каждый сам за себя. А теперь… — Она шмыгнула носом. — Есть, конечно, кто ворчит. Завидуют или боятся. Говорят, что ты бандит и нас под монастырь подведешь. Но многие… многие благодарны, Сень. Просто сказать боятся. А кашу сегодня ели — так все добавки просили. И малышня сытая.

— Ладно, Даш. — Я снова взялся за ложку, скрывая смущение. — Будет вам и чай, и сахар. Дай срок.

— Верим, — просто сказала она. — Ешь давай, пока горячее. Тебе силы нужны.

И пододвинула мне еще одну пустышку.

Доев, я демонстративно, со смаком облизал деревянную ложку до блеска, словно кот, добравшийся до сметаны. Перевернул ее, посмотрел на свет — ни крупинки не осталось.

— Ну, спасибо, хозяюшки. — Я с чувством приложил руку к животу и встал из-за стола. — Уважили. В жизни такой каши не едал, честное благородное. Не каша — амброзия! Даже у губернатора на приемах, поди, так не кормят.

Девчонки зарделись, зашушукались, толкая друг друга локтями. Кто-то хихикнул в кулак, пряча смущение. Даша вообще стала пунцовой, как маков цвет, но улыбку сдержать не смогла. Понравилось им. Доброе слово и кошке приятно, а уж сиротам, которые кроме тычков ничего не видели, и подавно.

— Кушай на здоровье, Сеня, — тихо сказала она, убирая пустую миску. — Заходи еще, завсегда накормим.

— Обязательно, — подмигнул я. — Теперь меня отсюда палкой не выгонишь.

Покинув теплую, пахнущую хлебным духом кухню, я вышел в прохладный коридор. Сразу стало зябко, но настроение поднялось. Желудок был полон, в теле появилась приятная тяжесть, а в голове прояснилось. Жить можно. Первый уровень пирамиды Маслоу закрыли, пора переходить к социальным связям. Я вспомнил про обещание. Владимир Феофилактович. Наш моральный компас и по совместительству главная головная боль.

Поправив куртку и пригладив пятерней волосы, я направился к кабинету управляющего. Раньше здесь, бывало, сидел Мирон Сергеевич, и мы этот кабинет обходили за версту. Теперь же дверь была приоткрыта. Я деликатно постучал о косяк.

— Разрешите?

Владимир Феофилактович сидел за массивным дубовым столом, который казался для него слишком большим. Перед ним высилась гора бумаг. Он что-то яростно черкал, то и дело макая перо в чернильницу, и вид у него был такой, словно он пытается решить теорему Ферма, а цифры не сходятся. Услышав мой голос, вздрогнул, поднял голову и снял пенсне.

Владимир Феофилактович ничего не сказал, лишь снял пенсне посмотрел на меня. Долго, тяжело, осуждающе. В этом взгляде была не злость, а скорее глубокая печаль человека, который видит, как другой катится в пропасть, и не может подать руки.

Я решил не играть в молчанку.

— Владимир Феофилактович, — начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. — Вы поговорить хотели. Я здесь.

Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.

— Хотел, Арсений… Хотел. Да только есть ли смысл?

Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.

— Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец… — Он произнес это слово с горечью. — Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?

Он резко обернулся ко мне.

— Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду… Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и… взять?

Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.

— Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь — ты души их калечишь.

Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.

— Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я. — И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример — это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.

— Ох, не богохульствуй. — Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пути Господни… Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез — спасибо. Крупа есть — поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется… Может, нас всех разгонят к Рождеству.

Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.

— Разгонят — это вряд ли. Мы еще повоюем.

— Чем воевать-то? — грустно усмехнулся он. — Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят…

— Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, — вкрадчиво произнес я. — Как все устроить.

Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.

— Никакого криминала, — твердо сказал я. — Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.

Он замер.

— Я? Директором? Сеня, ты бредишь. Если придет серьезный попечитель, он первым делом поставит своего управляющего. Да и… отказались все. Никому мы не нужны. И надежды, что казна примет приют в следующем году, никакой.

— Отказались, потому что просили вы неправильно, — жестко сказал я. — Жалости просили. А надо по-другому.

Я встал и подошел к столу.

— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. Припомните-ка всех значимых меценатов в городе. Тех, кто темой сиротской занимается или просто благотворительностью грешит, чтобы орден получить или в газете промелькнуть.

— Зачем?

— Надо. Напишите список. Имена, кто они такие, чем дышат. Если адреса есть — вообще замечательно. Купцы, промышленники, вдовы богатые, которые грехи замаливают. Всех пишите.

Учитель смотрел на меня как на умалишенного.

— Ты хочешь к ним пойти? Тебя даже на порог не пустят, Арсений! Вышвырнут за шкирку.

— Это уже моя забота — как войти и что сказать, — усмехнулся я. — Вы пишите. Идея есть, но она пока сырая. Покумекать надо, как все обставить. Сценарий прописать, декорации расставить… Как в театре. Но если выгорит — будет у нас и уголь, и хлеб с маслом, и вы в директорском кресле с жалованьем.

Владимир Феофилактович покачал головой, но руку к бумаге потянул.

— Авантюрист ты, Сеня… Ох, авантюрист.

— Какой есть, — развел я руками. — Других нет. Пишите, Владимир Феофилактович. Время — деньги.

Он вздохнул.

Я удовлетворенно кивнул. Лед тронулся. Осталось только придумать, как заставить этих толстосумов раскошелиться на кучку оборванцев. Но опыт подсказывал: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики… или грамотные пиарщики.

Выйдя от директора, я направился к ученическим классам. В одном из них Варя сидела у окна, ловя скудный серый свет, и штопала чью-то рубаху. Увидев меня, она отложила иголку.

— Ну как? — спросила она. — Выспался?

— А то, — ухмыльнулся я и подмигнул. — Слушай, Варь. Зингеры ты так и не попросила достать? Даже не пыталась?

Варя фыркнула, смешно наморщив нос.

— Боюсь, не работала я с ними, сломаю еще, потом греха не оберешься.

— Не сломаешь, — отрезал я. — Техника должна работать, а не ржаветь. Если мы хотим не только дырки латать, но и на продажу что-то шить, руками много не сделаешь. Мы же говорили.

Варя лишь опустила лицо к полу, ничего не ответив.

— Жди здесь.

Я развернулся и снова пошел к кабинету директора, но заходить не стал, поймал Владимира Феофилактовича в дверях — он как раз собирался куда-то.

— Погодите, еще вопрос на засыпку. Где те швейные машинки, про которые вы поминали? Которые от прежних времен остались?

Учитель остановился, рассеянно моргнул.

— Машинки? Ах да… Зингеры. Так в подвале они, Арсений. Только боюсь, они в плачевном состоянии. Ипатыча спроси, у него ключи.

Ипатыча я нашел во дворе, он как раз руководил укладкой наших дров. Услышав про подвал, заворчал, но связкой ключей загремел и повел меня вниз.

— И чего тебе неймется… — бубнил он, отпирая тяжелую, обитую железом дверь, ведущую в подземелье. — То ночью разбудят, то в подвал тащат. Там сыро, крысы…

Мы спустились по стертым каменным ступеням.

Пахнуло затхлостью, плесенью и старым кирпичом. Ипатыч зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты сводчатые потолки.

Я присвистнул.

Подвал был огромен. Высокие потолки, кирпичная кладка — на века строили. И при этом — практически пуст. В одном углу горой лежали какие-то старые доски, в другом — сломанная мебель.

«Ни хрена себе площади простаивают. Тут же квадратов двести, не меньше! Сухо, если проветрить. Сюда бы вход отдельный с улицы прорубить — и хоть склад делай, хоть мастерские, хоть кабак открывай. Сдавать в наем — золотое дно!»

Я сделал в памяти жирную зарубку: «Разобраться и с этим».

— Вон они, страдалицы. — Ипатыч посветил в дальний угол.

Там, накрытые гнилой мешковиной, стояли два силуэта.

Я сдернул тряпку.

Это были они. Легендарные Зингеры на чугунных станинах с литым узором. Тяжеленные, монументальные, как памятники индустриализации. Деревянные столешницы рассохлись, лак облупился, на черных боках самих машинок проступили рыжие пятна ржавчины. Но золотые буквы Singer все еще гордо блестели сквозь пыль.

— Живые? — Я крутанул колесо. Оно поддалось с трудом, со скрипом, будто внутрь песок насыпан.

— А шут их знает, — пожал плечами Ипатыч. — Стоят и стоят.

— Забираем, — решил я. — Ипатыч, зови кого в помощь. Эту тяжесть вдвоем не упереть.

Через пятнадцать минут, пыхтя и поминая такую-то мать, мы вчетвером выперли чугунных монстров на второй этаж, в кабинет.

— Уф… — выдохнул Трофим Кашин, вытирая лоб (тот самый парень, что спорил на чернильницу-непроливайку). — Ну и дуры. Из них пушки лить можно.

— Спасибо, парни, свободны, — кивнул я и повернулся к машинкам.

Варя ходила вокруг них кругами, как лиса вокруг капкана. Опасливо трогала колесо, сдувала пыль.

— Ну? — спросил я, разглядывая механизм. — Что скажешь?

— Ржавые, — констатировала она. — И ход тяжелый. Я попробовала крутнуть — заедает. И… Сень, тут самое главное — иголок нет. Тут же особые нужны, с пропилом. Обычную не вставишь.

Она подергала игловодитель.

— И челнок, гляди, болтается. Не шьет она. Только нитку путает. Я же говорила, шить на них не умею. Да и чинить надо.

— А кто научит? — Я нахмурился, разглядывая сложный механизм. Сам я в швейных машинках понимал не больше, чем в балете. — И кто посмотрит, что с ними? Может, тут поломки плевые! Смазать, подтянуть…

Варя пожала плечами.

— Так мастера надо.

— Где ж его взять-то, мастера… — пробормотал я.

— Ну… — Варя замялась, вспоминая. — У нас в приюте приходил один. От самой фирмы «Зингер». Говорят, они завсегда своих мастеров присылают, если машинку у них берешь.

— Сервис, значит, — хмыкнул я. — Гарантийное обслуживание.

— Ага, — кивнула Варя. — А еще, Сень… Я слышала, они эти машинки и так продают. Не за все деньги сразу.

— Это как?

— В рассрочку. Вроде как. Приходишь в контору, вносишь пять рублей сразу. Тебе машинку дают. А потом ты по три-четыре рубля в месяц платишь. И мастер к тебе ходит, проверяет, чтоб не сломалась.

Меня словно током ударило.

— Рассрочка? — переспросил я. — Точно пять рублей взнос?

— Ну, может, сейчас дороже, но раньше так было. Многие так берут, кто на дому шьет и умеет. Сразу-то полсотни рублей где взять? А так — потихоньку отдаешь с заработка…

Я посмотрел на ржавые машинки совсем другим взглядом.

Лизинг! В 1888 году!

Это же меняло все дело. Если «Зингер» работает по такой схеме, значит, у них отлаженная система. Соответственно, есть и запчасти, и мастера, и, главное, возможность масштабироваться без диких капитальных вложений на старте.

Пять рублей — деньги, конечно. Но это не пятьдесят.

— Варя, ты — золото! — Я хлопнул ладонью по столу так, что машинки звякнули. — Даже не представляешь, какую идею сейчас подала.

В волнении я заходил по комнате, чувствуя тот самый азарт, который бывает перед крупной сделкой.

— Значит так. Этих старушек мы пока керосином отмоем, пусть стоят. А я… — хищно улыбнулся, — пожалуй, нанесу визит вежливости в компанию «Зингер». Посмотрим, что у них за рассрочка такая. И мастера добудем, и иголки. А может, и еще пару машин прихватим. Новеньких.

— Сень, ты чего? — испугалась Варя моего напора. — Денег же нет!

— Найдем, — отмахнулся я, уже прикидывая в уме цифры. — Главное — схема есть. Остальное — дело техники.

И решительно направился к выходу.

— Ты их осмотри пока да разберись, что к чему.