Фартовый

Глава 20

Глава 20

Утро просочилось в сарай серой, промозглой мутью. Я открыл глаза от холода — пар изо рта валил, как от загнанной лошади. Зубы выбивали чечетку.

Я приподнялся на локтях. В углу спали Кот и Упырь. Вчера они вернулись поздно вечером, уставшие до нестояния, я и не стал их трогать. Но теперь пришло время выяснить, что они узнали о Козыре.

— Подъем! — гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. — Родина-мать зовет!

Кот дернулся и уставился на меня. Упырь только промычал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок.

— Вставайте. Рассказывайте, что нарыли.

Через десять минут мы сидели в кругу у перевернутого ящика.

— Ну? Что там в «Лондоне»?

Кот потер красные от недосыпа глаза и сплюнул.

— Шут его знает, что там. На порог нас не пустили. Там на входе пес стоит, швейцар в ливрее, а рожа — чисто каторжник. Мы только сунулись — он сразу: «Пшли вон, рвань!»

— Значит, только снаружи пасли? — уточнил я.

— Ага. Но насмотрелись порядком. Входов там два, — начал Упырь, разминая затекшую шею. — Парадный — с Лиговки, где фонарь висит. Там этот швейцар и торчит. Через него только чистые проходят, и сам Козырь. А окна завешаны наглухо, портьеры тяжелые, вишневые. Ни черта не видно, только тени мелькают да музыка орет.

— А второй вход?

— Черный. Со двора. Грязища там — по колено. Дверь железом обита, засов внутри. Просто так не войдешь. Либо когда помои выносят, либо когда продукты затаскивают, она открывается.

— Охрана есть? — уточнил я.

— Во дворе один сидел, семечки лузгал. Скучал, падла, но свисток на шее висит. Мы близко не лезли, он бы сразу свистнул.

Я кивнул. Пока все сходится. Обычная схема: парадный фасад и черный ход для своих дел.

— Самого видели?

— Видели, — подтвердил Кот. — Приехал ровно в десять. У него личный лихач, коляска лаковая, лошадь — огонь. Извозчик его высадил, а сам не уехал. Встал в переулке, лошади торбу надел и ждал. Часами.

— Собственный лихач… — протянул я. — Это интересно.

«Если извозчика прижать или подменить — можно Козыря увезти, куда нам надо. Но это сложно, там всегда людно», — мелькнула мысль.

— И еще, Сень… — Упырь понизил голос. — Там фараоны пасутся.

— В смысле? — напрягся я.

— Видел я, как вечером через черный ход — шмыг! — и зашел офицер. Околоточный или даже пристав, я погоны в темноте толком не разглядел, но фуражка с кокардой блеснула. Ему тот, с семечками, дверь сразу открыл, даже не спросил ничего.

— И долго был?

— Минут десять. Вышел через тот же черный ход, довольный, по карману нагрудному себя похлопывал. И сразу прочь пошел.

— Понятно. — Я скрипнул зубами. — Платит, чтоб глаза закрывали.

— А еще там движуха мутная, — добавил Кот. — Весь вечер народ шмыгает. Маклаки какие-то, щипачи, народец разный. Подбегут к парадному, швейцару шепнут, тот их пустит. Через минуту вылетают обратно. А заходили — кто со свертком, кто еще как.

— Дань собирают, — прикинул я.

— А потом, Сень, цирк был, — вдруг хмыкнул Кот, переглянувшись с Упырем. — Баба к нему прикатила.

— Какая баба? — Я насторожился.

— Да краля какая-то. Я таких мадам на Невском по вечерам вижу, только те скромнее держатся.

— Благородная? — уточнил я.

— С виду — чисто графиня, а рот откроет — хабалка с Сенной, — заржал Упырь. — Подкатила под самый вечер. Мы как раз замерзли, как цуцики. Вылезает… Мама дорогая! Одета — дорого, аж глазу больно. Платье бархатное, турнюр сзади такой, что можно самовар поставить. Шлейф по грязи метет, а ей хоть бы хны.

— Лицо?

— Белилами намазана, как маска смерти, — поморщился Кот. — Губы красные, жирные, на щеке мушка приклеена. Волос рыжий, жженый, видать, травила до соломы.

— А манеры? — Я прищурился. — Как себя держит?

— Как хозяйка жизни, — гоготнул Кот. — Извозчик замешкался ей руку подать, так она его зонтиком в спину ткнула! Зонт у нее, Сень, кружевной, белый, ручка костяная. Она им не укрывается, а тычет, как палкой. К швейцару подошла, — продолжил он. — Тот ей дверь открыл, но, видать, недостаточно низко поклонился. Так мы аж с другой стороны улицы слышали, как она рявкнула: «Ты что, ослеп, морда лакейская?» Голос прокуренный, сиплый. Сразу видно — наша порода, лиговская, просто в шелка вырядилась.

— Понятно, — кивнул я. — Камелия из прачек. Дорвалась до шальных денег.

— Куда потом делись?

— Через полчаса вышли вместе с Козырем, — доложил Упырь.

— Сели в его коляску и укатили в сторону Невского. Мы за ними дернулись, да куда там — пешком за рысаком не угонишься.

Это была важная новость. Баба. Вульгарная, богатая и явно близкая к Козырю, раз он с ней в ночи катается. Есть над чем подумать.

— Пожалуй, это нам на руку, — сказал я медленно. — Она явно не при трактире живет, раз приехала и уехала.

Значит, у Козыря есть домашняя нора, где он с этой кралей ночует. Если проследить за этой рыжей — она нас прямо к лежбищу и приведет.

— Ладно. — Я посмотрел на парней. — Молодцы, разведка. Хорошо сработали. В кабаке Козыря не взять. А вот через бабу… Наглая и глупая — значит, беспечная.

«Может, у Пелагеи спросить. — Я потер подбородок. — Вдруг она эту фифу знает? Такие хабалки из грязи в князи часто выбиваются. Язык у них длинный», — мелькнуло в голове.

— Ну что, орлы. — Я похлопал Кота по плечу.

Вид у парней был измочаленный, но глаза горели.

Порывшись в кармане, я выудил серебряную монету.

— Держи полтину. Дуйте обратно к «Лондону». Только на рожон не лезть, а так — издали приглядывать. Зайдите где, поешьте горячего, щей там или каши с мясом. Чтоб сытые были. И главное — пасите бабу. Если она появится — попробуйте у извозчика вызнать, откуда он ее привез. — Кот ловко поймал монету, и они с Упырем, повеселев от перспективы горячей жратвы, растворились в утреннем тумане.

Затем я повернулся к мелкоте. Шмыга и Прыщ уже переминались с ноги на ногу.

— А вы на исходную. К Николе Морскому. Работаем по старой схеме. Если появятся те упыри — сразу врассыпную и в приют. Геройствовать запрещаю. Последние деньки там. Все, брысь!

Пацаны стайкой порхнули за ворота.

— Ну а мы с тобой, инвалид умственного труда, — схватил я Яську за шиворот, — идем сдаваться эскулапу.

Яська тут же уперся ногами в землю, пытаясь ухватиться здоровой рукой за дверной косяк.

— Не пойду! — заверещал он, брызгая слюной. — Я боюс! Он зе меня залезет!

— Чего сделает? — не понял я.

— Залезет! Нозиком! — пояснил Яська, тараща глаза. — Я зыть хочу!

— Спица, помоги! — скомандовал я, сдерживая смех.

Спица подтолкнул мелкого в спину, и мы под его картавые завывания: «Спасите, убивают силотку!» — двинулись в приют к лазарету.

Внутри было тепло. Карл Иванович Блюм уже суетился у столика, а у окна, покручивая ус, стоял доктор Зембицкий. Вид у него был свежий, деловой, саквояж уже раскрыт.

— А, молодые люди, — кивнул он нам. — Вовремя. Давайте-ка глянем нашего героя.

Мы подошли к кровати Сивого. Тот не спал, смотрел на нас ясными глазами. Жар спал. Зембицкий осторожно снял ту самую рыхлую повязку. Рана выглядела чистой. Отек спадал.

Доктор удивленно хмыкнул.

— Хм… Любопытно. Отек сходит. Я был скептически настроен, но ваша идея сработала. Солевой раствор вытянул экссудат. Век живи — век учись.

Пока Блюм бинтовал Сивого, я подтащил упирающегося Яську.

— Доктор, у нас еще один пациент.

— Не-е-ет! — взвыл Яська, пряча руку за спину. — Я здоловый! У меня само плошло! Чес-слово!

— А ну, цыц! — Я силой выдернул его руку и сунул под нос врачу.

Зембицкий бросил один взгляд и помрачнел.

— Ого. Да тут у нас полная картина. Панариций. Фаланга. Гангрена, — констатировал доктор. — Резать. Немедленно. — Он пошарил в саквояже. — Гм… Эфир кончился.

— На живую он не дастся. Нужен хлороформ.

Доктор быстро набросал латынью пару строк.

— Спица! — Я сунул ему записку и мелочь. — В аптеку, пулей!

Спица умчался. Яська сидел на табурете, трясся мелкой дрожью и скулил, глядя на блестящие скальпели.

— Дяденька доктол… — хныкал он, размазывая сопли. — А мозет, мазью? Ну позалуста!

— Мазью тут только покойника мазать, — отрезал Зембицкий, закатывая рукава. — Не бойся. Уснешь, проснешься — и все хорошо будет.

Вернулся запыхавшийся Спица с пузырьком. Зембицкий смочил марлевую маску.

— Держите его. Дыши, герой. Считай до десяти.

— Лаз… Два… — Голос Яськи дрожал и заплетался. — Тли… Ой, мамоцки, клузится все… Цетыле… Полетели…

Глаза его закатились, тело обмякло. Зембицкий взял скальпель и ловко полоснул по раздутому пальцу. И тут спящий Яська вдруг открыл глаза. Взгляд у него был совершенно безумный, устремленный в потолок.

— Эх, яблоцко! — вдруг отчетливо, с присвистом пропел он дурным голосом. — Куда з ты котисся!

Мы вздрогнули.

— Стадия возбуждения, — буркнул доктор не отрываясь. — Сейчас начнется концерт.

— К Козылю попадес — не волотисся! — орал Яська, дрыгая ногами. — А у Козыля зена — кливоногая князна! Зопа силе, цем у нас, не плолазит в талантас!

Спица прыснул в кулак, чуть не выронив таз. Даже Блюм крякнул.

— Однако, — пробормотал Зембицкий. — Какой богатый фольклор.

— Доктол лызый, хлен бесстызый! — продолжал вещать Яська. — Лезет, лезет, не потеет, только скальпель холодеет! У него в калмане вось, на кого з ты, вось, похоз!

— Это он про меня, что ли? — усмехнулся Зембицкий. — Ну, спасибо. Держите крепче, сейчас больно будет.

Едва сдерживая смех, я навалился на Яську, пытавшегося дирижировать здоровой рукой.

— Ой, гули-гули! — завыл он. — Бабы, девки, я гелой! У меня стуцок кливой! Кто погладит — тому лупь, кто укусит — тому в зуб!

— Ну и артист. Талант, — хохотнул доктор. — Его бы в консерваторию с такой дикцией.

Пока Зембицкий, орудуя скальпелем, ковырялся с пальцами Яськи, а сам пациент, пуская слюни под наркозом, продолжал выдавать перлы про попадью и семь чертей, я отошел к окну. Смотреть на то, как кромсают плоть, мне не хотелось — насмотрелся в свое время.

Я вытащил из-за пазухи свернутые в трубку газеты, решив ознакомиться и с другими виршами, а то вчера мало успел.

— Ну-ка, глянем…

«Его Высокопревосходительство посетил…», «Биржевые сводки…», «Торжественный молебен…».

Официоз. Сухая, как прошлогодний сухарь, жвачка для чиновников и скучающих помещиков. Если я приду к этим с историей про голодных сирот, они потребуют справку с гербовой печатью, а потом напишут заметку мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой галош и средством от мозолей.

Я отложил солидное издание на подоконник, Блюм тут же удивленно покосился на меня. А я переключился на «Петербургскую газету». Вот это уже другое дело. Даже бумага на ощупь была другой — шершавой, дешевой, но живой. Заголовки кричали, лезли в глаза.

«Драка извозчиков на Сенной!», «Таинственное исчезновение бриллиантов артистки З.!».

Я пробежал глазами по колонкам. Взгляд зацепился за злую, ядовитую статью в разделе «Городские язвы».

Речь шла о каком-то подрядчике, который поставил гнилые дрова в городскую больницу. Автор не стеснялся в выражениях. Он хлестал словами, как кнутом.

«…Г-н Н., чья совесть, видимо, так же черна, как и тот уголь, что он сбывает казне…»

Стиль был узнаваемый. Дерзкий, ироничный, бьющий наотмашь. Никаких «позвольте усомниться», только прямые хуки в челюсть. Я глянул на подпись под статьей. Всего две буквы: «В. Д.».

— Зубастый, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это было именно то, что нужно. Наши купцы люди, конечно, богатые. Но их главное богатство — репутация. Они могут отмахнуться от просителя, сославшись на занятость. Но, если про них напишут в газете, чего-нить нехорошее, и это будет правдой… они этого не переживут. В купеческой среде слово — купеческое честное слово — все еще чего-то стоило. А публичный позор бил по карману сильнее, чем штраф.

Надо взять на заметку В. Д., как и вчерашнего Осу. Узнать бы только, как найти журналистов, пишущих под этими псевдонимами…

Но тут меня окатило холодной водой реальности. Ну хорошо, нашел я автора. И что дальше? К нему очередь из просителей, и все с деньгами или связями. Станет он слушать оборванца с улицы? Вряд ли.

Вздохнув, я развернул последний лист — юмористический журнал «Осколки». Картинки, карикатуры, короткие рассказики. Я лениво скользил взглядом по строчкам. Сцена в суде. Дачные правила… И вдруг взгляд споткнулся о знакомую подпись под одним из рассказов.

«А. Чехонте».

Я замер. Чехонте! Антоша Чехонте! Антон Павлович Чехов. Великий драматург, автор «Чайки» и «Вишневого сада», портрет в школьном кабинете литературы. Серьезный дядя в пенсне. А здесь? Ему же всего двадцать восемь лет! Он еще молодой, энергичный. Еще не болен чахоткой, наверно. Он еще не написал свои главные пьесы. Он просто талантливый врач, который пишет смешные и грустные рассказы в журналы, чтобы заработать на жизнь.

Меня аж в жар бросило от этой мысли. Чехов! Он же врач! Коллега Зембицкого, считай. Он знает изнанку жизни, видит грязь, боль и несправедливость каждый день. Он ненавидит пошлость и равнодушие. И пока не забронзовел. Он доступен и наверняка ищет сюжеты. Идея закинуть тему для фельетона самому молодому Чехову показалась мне не просто забавной, а гениальной. Предложить ему интересный сюжет. Это же его тема! «Хамелеон», «Толстый и тонкий», это все про таких вот людей.

Я усмехнулся. Сама судьба подкидывает карты. Если я смогу добраться до Чехова, а он человек простой, без швейцаров в ливреях, наверняка принимает больных где-нибудь дома, то у меня будет не просто статья. У меня будет бомба. А то и театральная постановка…

Со стороны донеслось громкое, с присвистом:

— Ой, мамоцка, не нада! Я больсе не буду воловать… только огулчики! Соленые!

Яська отходил от наркоза, бредя про соленые огурцы.

Я свернул «Осколки» и бережно сунул во внутренний карман, поближе к сердцу.

— Ну, Антоша Чехонте, — шепнул я. — Жди в гости…

— Ну и буйный у вас парнишка, — покачал головой доктор, протирая пенсне белоснежным платком. — С виду воробей, а глотка луженая. Сто раз меня обматерил, и ведь как витиевато! Я таких оборотов даже в анатомическом театре не слышал, когда студенты в обморок падают.

— Жизнь такая, — пожал плечами я. — Улица учит быстрее гимназии.

Доктор хмыкнул, укладывая инструменты в саквояж. Щелкнули замки.

— Что ж, с этим все. Перевязки делать, руку в грязь не совать. У вас, кажется, было еще какое-то дело?

Подойдя ближе, я понизил голос, хотя Блюм и так тактично гремел склянками в углу, делая вид, что оглох.

— Дело касается еще одного раненого. Но лежит он не здесь. В Александровской больнице, в арестантском отделении.

Зембицкий вопросительно поднял бровь.

— Арестантское? Вы хотите, чтобы я лечил каторжника?

— Подследственного. Зовут Григорий, кличка Рябой. Ранение в живот. Ножом.

— Когда ранили?

— Дня три–четыре назад.

Доктор задумался, постукивая пальцами по крышке саквояжа.

— Три дня… Живот… Если бы кишки были пробиты, он бы уже умер от калового перитонита. Сепсис в брюшной полости развивается молниеносно. Раз жив — значит, повезло дураку. Скорее всего, нож прошел по касательной, задел мышцы, может, сальник, но кишки целы. Либо… — он нахмурился, — там осумкованный абсцесс. Гнойник внутри зреет. Тогда ему недолго осталось.

— Вот это и надо выяснить, — кивнул я. — И, если можно, вылечить.

— В Александровскую мне вход свободный, — медленно произнес Зембицкий. — Я там оперировал, коллег знаю. Могу зайти с визитом вежливости. Заодно расскажу им про ваш метод с солевыми повязками — случай показательный, им будет интересно. Под этим соусом и вашего Рябого гляну. Тюремные лекари там, ленивые, они только рады будут, если кто-то за них грязную работу сделает.

— Отлично. — Я полез в карман. На свет появились ассигнации.

— Вот. Десять рублей. За операцию Яськи и за Сивого, вы его с того света вытащили!

Я вложил деньги в его сухую, цепкую ладонь. И добавил сверху еще одну пятирублевую бумажку.

— А это задаток. За визит к Рябому. Если надо будет — доплачу, сколько скажете.

Зембицкий деньги взял не чинясь, ловким движением отправил их в жилетный карман.

— Разумный подход. Люблю иметь дело с деловыми людьми, даже если они выглядят как босяки.

Он надел пальто, поправил котелок.

— Значит, план такой: я иду в Александровскую, нахожу этого Григория. Осматриваю. Если нужно вмешательство — оперирую на месте. Что-то передать ему?

— Да. — Я посмотрел доктору в глаза. — На словах. Запомните?

— Я латынь помню и уж пару фраз на русском постараюсь не забыть, — усмехнулся он.

— Скажите ему так: «От Ивана Дмитрича привета не жди. Козырь тебя списал в канаву. Но есть у Пелагеи друзья. Они попросили за тобой присмотреть. Им есть что с тобой обсудить, когда оклемаешься. Так что выздоравливай».

Доктор на секунду замер, переваривая услышанное.

— Козырь списал… Пелагеины друзья… — повторил он. — Звучит как шифровка из романа Дюма. Но я передам. Слово в слово.

— Спасибо, доктор.

— Не за что. Это входит в счет.

Он кивнул мне, Блюму и вышел, стуча каблуками по деревянному полу, я же решил проводить его до ворот.

Едва я вернулся в приют, как навстречу мне метнулась знакомая тощая фигура.

Костя выглядел иначе. Побрился, даже щеки, кажется, поскоблил пемзой до красноты. Воротничок рубахи хоть и застиранный, но чистый. Очки протерты и сидят ровно.

— Арсений! — Он схватил меня за руку и затряс. — Взял! Взял меня Владимир Феофилактович!

Глаза у него сияли за стеклами очков.

— Поздравляю, — усмехнулся я. — Кем определил?

— Помощником по письмоводству и учителем! — тараторил Костя, захлебываясь от восторга. — Буду детям грамоту преподавать, арифметику и… ну, общее развитие. И комнату дал! Угловую. Там печка есть, стол… Арсений, я не верю! Это же спасение! Крыша над головой, еда и, главное, дело!

Я похлопал его по плечу.

— Молодец, студент. Я же говорил — прорвемся. Главное теперь — держись. Не умничай лишнего, с директором не спорь и дистанцию блюди. Ты теперь интеллигенция, лицо заведения.

— Я понимаю! — закивал он.

— Ну, раз понимаешь, давай тебя заселять. Чего тянуть? Пойдем. — Ухватив Костю за локоть, я повел его во внутренний двор к сараю.

— Васян! Выводи транспорт!

Здоровяк выглянул из ворот, жуя травинку.

— Куда? Опять на Апрашку?

— Нет. Дело поважнее. Переезд у нас. Студента перевозим. Запрягай телегу.

Васян скрылся и через пару минут вывел битюга. Конь, перемазанный йодом и грязью и с выстриженными ногами, выглядел как ветеран войны, но ступал гордо. Телега громыхала сзади.

Метнувшись в приют, я позвал Спицу и Шмыгу.

— Поступаете в распоряжение Константина. — Я кивнул на студента. — Едете на Гороховую, в его каморку. Грузите все имущество. Книги, тряпки, все, что есть. Особое внимание — стекляшкам.

Я повернулся к Косте.

— У тебя же там твоя химия? Колбы, реторты?

— Химическое оборудование, — поправил Костя важно. — Да, я хотел бы забрать. Может, пригодится для уроков… ну, опыты показывать.

— Опыты — это хорошо, — хмыкнул я. — Только не взорви тут ничего. Васян. — Я глянул на возчика. — Головой отвечаешь за груз. Стекло не побить, книги не замочить. Одна нога там, другая здесь.

— Понял, Сень, — отозвался Васян, взбираясь на облучок. — Садись, Костя. Прокачу с ветерком.

Студент, сияющий как медный таз, забрался в телегу. Спица и Шмыга прыгнули следом, свесив ноги.

— Но-о, родимая! — чмокнул Васян, и процессия, скрипя колесами, выкатилась за ворота.

Я остался во дворе один. Тишина. Редкий момент покоя. Я присел на ступеньки крыльца, вытянул ноги. Солнце, пробившись сквозь тучи, робко лизнуло мокрые камни. Из-за угла главного корпуса, осмелев, высунулись любопытные носы. Приютская мелюзга.

— Сень… — пропищала какая-то девчушка с косичками, похожими на мышиные хвостики. — А правда, что вы разбойник?

Я усмехнулся, щурясь на солнце.

— Кто тебе сказал такую глупость, кнопка?

— А Пашка сказал. Говорит, у тебя ножик есть, и ты всех плохих дядек пугаешь.

— Врет твой Пашка, — лениво ответил я. — Я не разбойник. Я… санитар леса.

Мелкие осмелели, подошли ближе, облепили крыльцо, как воробьи.

— А расскажи сказку!

— Сказку? — Я задумался.

— Ну, слушайте. Жил-был один… серый волк. И звали его… ну, допустим, Козырь. И думал он, что он в лесу самый главный. Всех зайцев гонял, лис обижал. А потом пришел в лес… Ежик.

— Ежик? — хохотнула мелюзга.

— Ага. Колючий такой. И волк его — ам! — а Ежик иголки выставил. И волк нос уколол.

— И умер? — с надеждой спросила девчушка.

— Нет, пока не умер. Но очень удивился. И понял волк, что не все коту масленица…

Мы просидели так с полчаса. Я травил байки и рассказывал русские народные сказки, а они слушали, раскрыв рты.

Но покой нам только снится. За воротами послышался знакомый грохот колес.

— Едут! — закричал кто-то из мелких.

Во двор вкатилась телега.

Васян гордо правил мерином, рядом сидели парни, а сзади среди узелков и баулов трясся Костя.

— Принимай добро! — крикнул Спица, спрыгивая на ходу.

Началась суета. Студент привез с собой, казалось, целую библиотеку. Стопки книг, перевязанных бечевкой, громоздились в телеге. Рядом стояли ящики с чем-то звякающим.

— Осторожно! — суетился Костя, бегая вокруг телеги. — Не уроните в лужу!

Мы всей толпой: я, Васян, Шмыга, Спица и даже прибежавшие на шум мелкие — начали разгружать богатство.

— Тяжелые, зараза, — кряхтел Васян, взваливая на плечо стопку фолиантов. — Тут ума на целую академию хватит.

— Это знания, Вася, — наставительно сказал я, принимая ящик со стеклом. — Знания — сила. Потяжелее кулака будут.

Я заглянул в куль, там покоились пузатые колбы, змеевики реторт, какие-то склянки с мутными жидкостями.

— Химия, — уважительно протянул Шмыга. — А бомбу сделать можно?

— Можно, — серьезно ответил Костя, поправляя очки. — Но мы ее делать не будем.

— Скукотища, — разочарованно протянул Шмыга, но куль понес бережно.

Через десять минут угловая комната на первом этаже превратилась в склад. Книги заняли все полки и подоконник, колбы выстроились на столе, придавая помещению вид лаборатории.

Владимир Феофилактович, привлеченный шумом, заглянул в дверь.

— Батюшки… — Он всплеснул руками, глядя на горы книг. — Константин Дмитриевич, да у вас тут целый университет! Ну, теперь заживем! Теперь у нас наука пойдет!

Костя сиял. Я стоял в дверях, глядя на эту идиллию, и чувствовал, как внутри отпускает пружина. Еще один якорь брошен. Студент на месте. Приют получает учителя, и Костя привязан ко мне еще больше.

— Обживайся, студент, — кивнул я ему. — И смотри, чтоб детишки твои колбы на сувениры не растащили.

В приюте мы задержались до темноты. Яську, все еще пьяного от хлороформа и бормочущего матерные частушки, оставили на попечение Кати и Дуняши.

В сарай мы ехали молча, ведь с утра переезд.

Васян правил, и телега гулко подпрыгивала на ухабах.

Спица и Шмыга, укутавшись в воротники, жались друг к другу, спасаясь от пронизывающего ветра. Я смотрел на темные улицы и думал.

Вернувшись в сарай, мы первым делом распрягли коня. Внутри было стыло, изо рта шел пар…

— Все, — сказал я, оглядывая наше убогое жилище. — Завтра с утра переезжаем.

Васян, накинул на коня попону, согласно угукнул и повел его в заросли, где стояла телега, чтобы было не так заметно. Вернулись Кот и Упырь, но были уставшими, и я не стал на них наседать пусть дух переведут.

Сев на ящик, достал свой револьвер и крутанул барабан. Ломбард…

Руки чесались. Ночь темная, самое время. Но без Яськи там делать нечего. Форточка узкая, я не пролезу, Спица — дылда, застрянет. А Яська теперь инвалид минимум на пару дней, пока рука не заживет. Придется отложить. Жаль.

Дверь скрипнула, и в полосе света возникла знакомая фигура. Митрич. Ввалился внутрь.

Глаза у него блестели, но на ногах держался крепко.

— Здорово басота, — хрипло приветствовал он, усаживаясь на соседний ящик. — Не спите еще?

— Думу думаем, — отозвался я. — Ты чего такой веселый, Митрич?

— Грех не выпить для сугреву, — ухмыльнулся старик, оглаживая бороду. — Зато я вам весточку принес. Жирную. — Он наклонился ко мне, понизив голос, хотя в сарае кроме своих никого не было. — Был я щас в кабаке, с грузчиком терся, ну, с Косым. Он шепнул: на Гуцуевском, в пакгаузах, номера 22Г и 37Л, свежий завоз. Сукно аглицкое, драп, шерсть тонкая. Товар — первый сорт, купцы за него глотки перегрызут. И еще на Красных, Кокоревских складах — номера 2, 6, 17 и 47 полны под завязку.

Я покачал головой.

— Гуцуевский не пойдет. Там таможенная стража стоит. У них винтовки, и стреляют они без предупреждения. Нам туда соваться — только пули ловить. А вот Кокоревские… Там можно попробовать. Навестим их!

Старик, услышав это, аж затрясся.

— Сенька, ежели получится — век за тебя Николе молиться буду! Уж очень мне перед людьми неудобно: старый моряк, а вишь, и лодку потерял, и груз утоп…

— Митрич, — перебил я его поток красноречия. — Склады — это хорошо и спасибо. Но у меня к тебе другой вопрос созрел.

— Какой? — насторожился он.

— Патроны. Мне нужны хорошие патроны. Не та дрянь, что на Апрашке из-под полы продают, отсыревшая, а надежные.

— А на Сенном? — удивился Митрич. — Там же ряды оружейные.

— На Сенной мне путь заказан, — отрезал я. — По крайней мере пока. Там меня могут ждать люди, с которыми я встречаться не хочу. Ты мужик бывалый, связи у тебя есть. Сможешь достать?

Митрич пожевал губами, глядя на меня с прищуром.

— Для чего патроны-то? Левольвер-то покажь! А то, мож, у тебя пугач детский.

Молча я протянул ему свой «Бульдог».

Он взял оружие, повертел в узловатых пальцах, прикинул вес. Щелкнул откидным механизмом, заглянул в каморы барабана.

— Угу… — протянул он со знанием дела. — Сурьезная машинка. Старая, но крепкая. — Он поднес револьвер к глазам, вглядываясь в клейма. — Так… Патрон короткий нужен — дюйм с линией, не более. Иначе барабан заклинит.

Он вернул мне оружие.

— Хм… Ну, армейские тут не подойдут, там калибр другой, да и порох нынче не тот. Тут шпилечные или центрального боя…

— Центрального, — подсказал я.

— Ладно, — крякнул Митрич, поднимаясь. — Невелика наука. Есть у меня один хороший знакомый… Раздобуду. Завтра к вечеру будут тебя.

Договорить он не успел.

Снаружи, прямо у стены сарая, яростно, взахлеб загавкала Кукла. Лай был не предупреждающий, а злобный, боевой. Так заливается собака, лишь когда видит врага в упор.

— Гав! Гав! Гав-га…

И вдруг звук оборвался. Резко. Словно выключатель нажали. Послышался глухой удар, короткий визг и тишина.

Мы переглянулись. Улыбка сползла с лица Митрича.

Я мгновенно взвел курок револьвера, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод.

4й том здесь: https://author.today/reader/549635/5193708