Фиктивный брак. Контракт на год.

Глава 10. Бездна и отражение.

Успех на ужине с инвесторами витал в пентхаусе ещё пару дней, как дорогой парфюм. Амир ловил себя на том, что иногда задерживает взгляд на закрытой двери спальни Фатимы, прислушивается к звукам её шагов.

Он всё ещё ненавидел её за Лейлу, за её холодность, за всю эту ситуацию. Но ненависть эта стала сложнее, в ней появились примеси любопытства и… признательности.

Он пытался позвонить Лейле ещё раз. Безответно. Его сообщение с извинениями так и висело с одним серым значком отправки. Его вина была тонной кирпичей на груди.

В пятницу вечером он сидел в гостиной с бокалом виски, пытаясь читать отчёт, когда Фатима вышла из своей комнаты. Она несла два больших альбома для вырезок и папку. Её лицо было сосредоточенным.

— Нам нужно обсудить благотворительный бал, — заявила она, опуская свой груз на кофейный стол перед ним.

— Это не просто светское мероприятие. Это ключевое событие сезона для твоей матери. И для нас с тобой.

Амир скептически взглянул на альбомы. В одном были фотографии с прошлых балов, в другом — эскизы платьев, украшений, схемы рассадки гостей.

— «Нам»? Я думал, это твой личный проект по завоеванию мира.

— Ошибались, — она открыла папку.

— Это наш проект. Твоя мать назначила меня председателем организационного комитета. А тебя — моим официальным помощником и спонсором. Поздравляю.

Он сел прямо.

— Что? Почему я ничего не знал?

— Потому что твоя мать позвонила мне, а не тебе. Она считает, что это укрепит наш брак в глазах общества. И я с ней согласна. — Она протянула ему лист с распечатанной электронной почтой.

— Вот список задач. Твоя зона ответственности: переговоры с кейтерингом, координация с службой (охраной) и, самое главное, твоя речь.

— Какая речь?

— Приветственная речь от семьи организаторов. Три минуты. Трогательно, искренне, без пафоса. О важности помощи детям. Твоя мать будет рыдать от умиления. Пресса — аплодировать. Инвесторы — открывать чеки.

Амир с отвращением отшвырнул лист.

— Нет. Я не буду этого делать. Я не буду стоять перед всеми и лгать о том, какой я благородный и как мы с тобой счастливы.

Фатима вздохнула, как усталый учитель перед непослушным ребёнком.

— Амир, ты уже стоишь и лжёшь. Каждый день. В чём принципиальная разница? Ты будешь лгать не словами, ты будешь лгать делом. Ты поможешь собрать миллионы для больных детей. Разве это не стоит маленькой лжи?

— Это лицемерие!

— Это реальный мир! — её голос зазвенел, впервые за долгое время потеряв ледяное спокойствие.

— Ты думаешь, все эти люди на балу — святые? Они все приходят тухнуть друг перед другом, заключать сделки и отмывать репутацию! Но на выходе — дети получают лечение! Иногда добро делается из самых меркантильных побуждений. И это не обесценивает самого добра!

Они смерились взглядами, грудь Амира вздымалась от гнева.

— Я не могу, — прошептал он.

— После всего, что случилось… после Лейлы… я не могу стоять и улыбаться.

Фатима откинулась на спинку дивана, и её взгляд внезапно смягчился. Но не с жалостью. С пониманием.

— Ты чувствуешь себя предателем, — констатировала она.

— Потому что предал её. Потому что предаешь себя каждый день, живя этой ложью. И ты думаешь, что если откажешься от этой речи, то сохранишь хоть крупицу своего достоинства. Так?

Он молча кивнул, не в силах выдержать её пронзительный взгляд.

— Глупец, — сказала она тихо.

— Ты ищешь искупления не там. Искупление — не в отказе. Оно — в действии. Ты можешь ненавидеть меня, ненавидеть этот бал, ненавидеть свою речь. Но если твоя ложь и твоё лицемерие помогут хотя бы одному ребёнку встать на ноги — разве это не искупит твою вину? Хотя бы на немного?

Её слова застали его врасплох. Он ждал насмешки, давления, шантажа. Но не… этого. Не этой странной, извращённой логики спасения.

— Ты действительно так думаешь? — с недоверием спросил он.

— Я думаю, что мы все в какой-то мере лицемеры, — она отвела взгляд, рассматривая узор на персидском ковре.

— Я лицемерка, потому что использую этот брак для карьеры. Ты — потому что живёшь двойной жизнью. Твои родители — потому что продали тебя за социальный капитал. Но если в результате нашего лицемрия мир станет хоть чуточку лучше — возможно, в этом есть смысл. Меньшее из зол.

Она открыла один из альбомов. На странице было фото маленькой девочки с лейкозом, которой фонд его семьи оплатил лечение в Германии. Девочка улыбалась, держа в руках нового плюшевого мишку.

— Её зовут Айша, — сказала Фатима тихо.

— Ей семь лет. Она сейчас в ремиссии. Хочешь отказаться от речи из-за принципов и лишить таких, как она, шанса?

Это был низкий удар. И самый эффективный. Амир почувствовал, как его сопротивление тает, смытое волной стыда и внезапного, острого желания сделать что-то настоящее. Что-то правильное.

— Я… я не умею говорить такие речи, — сдался он, и в его голосе прозвучала усталость.

— Я знаю, — её губы тронула лёгкая улыбка.

— Поэтому я напишу её за тебя. Тебе нужно будет только выучить и произнести с нужной интонацией.

— И с какой же интонацией?

— С интонацией человека, который прошёл через боль и понял ценность жизни, — она посмотрела на него, и в её глазах было что-то неуловимо знакомое. Что-то, что он видел в зеркале.

— Думаю, ты справишься. У тебя сейчас достаточно боли для этого.

Они сидели в тишине несколько минут. Амир листал альбом, разглядывая фотографии спасённых детей. Фатима что-то помечала в своей папке.

— Почему ты это делаешь? — не выдержал он.

— Почему ты так вложилась в этот бал? Это ведь просто «инвестиция» для тебя, нет? Ещё один пункт в резюме.

Она не ответила сразу. Потом закрыла папку.

— Моя тётя умерла от рака, когда я была подростком. У её семьи не было денег на хорошую клинику.— Она говорила ровно, без дрожи в голосе, но Амир почувствовал, как по его коже бегут мурашки.

— Она могла бы выжить. Я в этом уверена. Но не было денег. Не было такого фонда. Не было людей, которые пришли бы на бал и написали чек. Так что для меня это не пункт в резюме. Для меня это личное.

Она встала, собрав свои бумаги.

— Подумай над тем, что я сказала. Речь я пришлю тебе завтра. Кейтеринг и охрану я могу взять на себя, если ты не справишься.

Она ушла в свою комнату, оставив его наедине с альбомами, с фотографиями улыбающихся детей и с гложущим чувством, что он только что увидел в бездне её холодности настоящее, живое отражение боли. Так похожей на его собственную.

Он не видел её лица, когда она говорила о тёте. Но он почувствовал это. Тот самый холодный аромат, что всегда витал вокруг неё, был не высокомерным. Он был броней. Доспехами, скрывающими шрамы.

Амир допил свой виски и потянулся к альбому. Он нашёл фото той самой девочки, Айши. И просидел так почти час, разглядывая её улыбку и думая о том, что его собственная ложь, его собственное лицемерие, может быть, и вправду могут быть на что-то годны.