Жажда хаоса

ГЛАВА 10

Каллум Келли сломал два ребра, когда мне было девятнадцать. Я думала, мой брат убьет его после этого, хотя это была не совсем его вина. Мы спарринговали, и я специально сказала ему не сдерживаться.

Даже в том возрасте я была отличным бойцом.

Я начала тренировки по джиу-джитсу только на следующий год, но могла боксировать не хуже любого из моих кузенов. Я позаботилась об этом. В процессе перенесла множество травм, но до того дня у меня никогда не было сломанных ребер. Боль была невыносимой. Я не могла сделать ничего без пронзающей боли, которая разрывала меня изнутри. Даже дышать было больно. Страдания были постоянными, и заживление заняло целую вечность.

Я бы не пожелала такой боли никому, но сейчас вдруг благодарна за те сломанные ребра. Хотя чувствую, будто моя грудь сжалась, знаю, что, скорее всего, это просто ушиб, потому что боль совсем не похожа на ту, что я испытывала, когда ребра были действительно сломаны. Может показаться глупым быть благодарной за это, но одной проблемой меньше, а сейчас мой список проблем растет с каждой секундой.

Я делаю медленный, дрожащий вдох и открываю глаза.

Лежу на спине, не совсем вверх ногами, но под углом. На улице еще светло, хотя внутри искореженного самолета царит полумрак. Я оглядываюсь в поисках Ренцо и понимаю, что толстая ветка пронзила самолет между нами.

Волна страха угрожает захлестнуть меня.

— Ренцо? О Боже, Ренцо, пожалуйста, будь жив. — Дрожащими пальцами цепляюсь за застежку ремня, пытаясь освободиться, чтобы увидеть, что происходит по ту сторону кабины, хотя ужасно боюсь того, что могу найти. Когда расстегиваю оба ремня, поворачиваюсь на спине и хватаюсь за штурвал, чтобы заглянуть за ветку. Ренцо без сознания, но дышит, и, что самое главное, его ничто не пронзило.

Дрожащий выдох сотрясает мое тело.

Я видела, как мужчин избивали до кровавого месива. Я даже видела тело моего отца, пропитанное кровью, вскоре после его убийства. Мне не чужда смерть, но я чувствую своими ноющими костями, что увидеть глаза Ренцо широко раскрытыми и безжизненными сломало бы меня. Это было бы испытанием силы, которое не выдержала бы.

— Эй, здоровяк. Просыпайся. — Я наклоняюсь и похлопываю его по щеке. — Давай, Рен. Мне нужно, чтобы ты проснулся, сейчас же.

Я снова хлопаю его, на этот раз сильнее. Его брови сдвигаются, образуя складку на лбу.

— Вот так, здоровяк. Просыпайся. Нам нужно выбираться отсюда.

Когда его глаза открываются, я поражаюсь, насколько они голубые.

В моей семье много голубоглазых, включая меня, но я готова поклясться, что глаза Ренцо каким-то образом более голубые, чем любые, что когда-либо видела.

Он поднимает руку к голове, и морщится.

— Господи, мы живы.

— На данный момент. Но солнце садится, и теплее не станет. Нам нужно придумать план.

Он кивает, все еще немного ошеломленный, затем расстегивает ремень безопасности. Когда приподнимается, весь самолет скрипит и стонет. Мы оба замираем, как статуи.

— Что за черт? — выдыхает он.

— Не уверена. — Я смотрю на лобовое стекло, за которым виднеется густая стена сосновых ветвей. Видны лишь крошечные проблески света. Наклоняясь в сторону, пытаюсь заглянуть в боковое окно. Треск ломающейся ветки пронзает тишину за секунду до того, как одна сторона самолета резко опускается на несколько метров. Это движение дает мне вид, который я хотела увидеть, и понимаю, что наша ситуация хуже, чем представляла, хотя как это возможно, мне непонятно.

— Черт, — шиплю я. — Ладно, мы пока не на земле.

— Что значит «не на земле»?

— Ты помнишь «Парк Юрского периода» — оригинальный фильм, где машина застряла на дереве?

— Ты, блядь, шутишь?

— Нам нужно выбираться отсюда, и быстро.

— Как? — тихо бросает в ответ, словно звук может нарушить гравитацию. — Если мы пошевелимся, все это может рухнуть.

— А что ты предлагаешь вместо этого? Сидеть здесь и умирать?

— Может быть. Может, нам и повезло, — ворчит он. — Господи, ты просто ходячий хаос, знаешь это? Никогда в жизни я не встречал человека, который притягивает проблемы так, как ты.

— Погоди-ка, блядь, минутку, — огрызаюсь, сужая глаза до яростных щелочек. — Я могу сказать то же самое о тебе. Ничего подобного со мной не случалось, пока ты не ворвался в мою жизнь. Коннер должен был разбираться с этими чертовыми пушками, но не-е-ет. Ты устроил истерику и потребовал меня. И в итоге это моя вина?

— Ты сама напросилась, вот как. Если бы не ты, они, вероятно, оставили бы нас на складе, и нам было бы чертовски теплее.

— Нет, не было бы. Знаешь почему? Потому что мы были бы мертвы. Эти парни собирались нас убить. — Я так зла, что готова перегнуться через эту ветку и задушить этого мужчину. Как он смеет валить все на меня?

— Ты не знаешь, что они собирались делать, потому что даже не дала им шанса. Ты сама напросилась, чтобы нас взяли.

— А какой был твой гениальный план, о Совершенный? Потому что я не припоминаю, чтобы ты хоть что-то предложил в той ситуации.

Мышцы челюсти Ренцо сжимаются так сильно, что почти ожидаю услышать, как треснет зуб.

— Иногда лучшее, что можно сделать, — это ничего не делать. — Он резко взмахивает рукой, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Весь самолет стонет, прежде чем опуститься еще на несколько дюймов. — Черт. Нам нужно выбираться отсюда, — бормочет он.

— Уверен, что не хочешь ничего не делать? — ворчу в ответ, пробираясь мимо ветки и осторожно двигаясь к выходу. Поскольку самолет почти перевернут, мне приходится карабкаться по стенам, чтобы не упасть в хвостовую часть, что было бы ужасно по многим причинам, включая кучу искалеченных тел, сваленных внизу. Я стараюсь не обращать на них внимания. Сколько бы ты ни был крут, расчлененные трупы все равно выбивают из колеи.

Дверь слева и выше меня. Я не уверена, что смогу ее открыть, даже если доберусь до нее. Справа внизу вижу отверстие в середине салона. Самолет где-то согнулся, расколов корпус с одной стороны.

— Мы можем выбраться там. Думаю, это будет лучше, чем пытаться открыть дверь. — Я начинаю двигаться в ту сторону, но потом кое-что вспоминаю. — Погоди!

Ренцо замирает на полпути к выходу из кабины.

— Там была аптечка. Я видела ее, когда двигала пилота. Осмотрись. Она может нам понадобиться.

Он смотрит на меня секунду, словно взвешивая варианты, затем отступает назад.

— Есть.

Он засовывает холщовую сумку под куртку и продолжает следовать за мной. Грузовые ремни вдоль стен дают мне опору, чтобы осторожно спуститься к зияющей дыре сбоку. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, как справляется Ренцо, беспокоясь, что он весит почти на пятьдесят килограмм больше меня и может не справиться с маневром, но он удивляет своей ловкостью.

Я выглядываю наружу.

— Здесь достаточно веток, чтобы я могла перебраться на дерево напротив. Следуй за мной.

Выхожу, и порыв ледяного воздуха проникает сквозь джинсы, словно я вообще ничего не надела. Если думала, что в самолете было холодно, это ничто. У нас обоих есть куртки, моя утеплена лучше, чем у Ренцо, но ни одна из них не подходит для такой погоды. Я понятия не имею, как мы избежим переохлаждения.

— По одной катастрофе за раз, Шай, — шепчу себе.

— Что? — переспрашивает Ренцо.

— Ничего, — бормочу я. Последнее, чего хочу, — это дать ему еще больше поводов обвинять меня.

Как только добираюсь до ствола дерева, Ренцо протискивается через неровное металлическое отверстие и оказывается на ветке. Она прогибается под его весом, и мы оба замираем. Мой массивный спутник медленно продвигается ко мне, крепко держась за ветку над собой для равновесия. Убедившись, что он выбрался, я делаю медленный, успокаивающий вдох, затем приседаю, чтобы спуститься на следующую ветку.

Мы находимся примерно в шести метрах от земли. С сугробом снега под нами прыжок, возможно, не будет катастрофой, но я бы не хотела рисковать сломанной ногой. Стою на уровень ниже Ренцо, когда в ушах раздается далекий шум, похожий на ревущую реку. Я смотрю на него, и меня охватывает беспокойство.

— Что это, черт возьми?

— Думаю, это… ветер.

Стена арктического воздуха проносится сквозь деревья, словно подтверждая его слова. Ветки раскачиваются, а снежная пыль поднимается в небо.

Мы оба цепляемся за ствол дерева. Порыв ветра не настолько сильный, чтобы сбить нас, но его достаточно, чтобы расшатать висящий самолет. Грохот и стоны возвещают о его внезапном падении к земле. Как шар на доске Plinko, отскакивающий от препятствий на пути вниз, самолет падает рывками, ударяясь о ветки. Кабина касается земли первой, а хвостовая часть складывается пополам, превращаясь в груду искореженного металла.

Я смотрю на это с изумлением, пока облако снега вокруг не оседает, затем широко раскрытыми глазами смотрю на Ренцо.

— Думаешь, он взорвется?

— Если этого еще не произошло, то, скорее всего, нет.

Я киваю, молясь, чтобы он был прав.

Молча мы продолжаем спуск. Оказавшись на земле, обходим самолет по дуге.

— Мы могли бы использовать его как укрытие, если бы смогли попасть внутрь, — предлагаю я, хотя не вижу способа сделать это, и все еще боюсь, что он может вспыхнуть в любой момент.

— Не уверен, что там осталось что-то, напоминающее внутреннее пространство, — добавляет Ренцо.

Усталый вздох срывается с моих губ.

— Ладно, самолет не вариант. Нам нужно найти место, где можно укрыться от холода на ночь.

— Предлагаю идти на юг, к границе и более теплым температурам. Там, скорее всего, будет больше поселков. — Он указывает налево.

— Откуда ты знаешь, что это юг? — Солнце садится на западе, но мы находимся достаточно далеко на севере, чтобы солнце уже скрылось за горизонтом, и тени трудно различить.

— Деревья обычно имеют более густые и длинные ветки с той стороны, где получают больше света. Значит юг там.

Я оглядываюсь на деревья и, черт возьми, замечаю едва уловимую закономерность: с одной стороны ветки действительно гуще.

— От куда ты это знаешь?

— От бабушки, — ответ удивляет меня настолько, что я снова смотрю на него. — Она обожала растения. У нее была теплица во дворе, где я любил играть в детстве.

— Она научила тебя каким-нибудь арктическим техникам выживания? — спрашиваю с долей юмора, пытаясь разрядить обстановку.

Он мрачно качает головой.

— Жаль. — Я засовываю руки в карманы и начинаю наш путь через снег по колено.