Жажда хаоса

ГЛАВА 38

Половина Нью-Йорка стоит на взлетной полосе, когда мы приземляемся. Судя по всему, обе наши семьи вышли в полном составе.

Католические семьи ирландского или итальянского происхождения не шутят, когда дело доходит до использования налоговых льгот на детей. Сотня людей аплодируют и держат плакаты, когда мы выходим из самолета, как будто участвовали в Олимпийских играх и вернулись, увешанные золотыми медалями.

Месяц назад я бы с удовольствием наслаждалась этим вниманием. Поглотила бы его, как ужин на День Благодарения. Я рада и тронута тем, что так много людей пришли, но в то же время чувствую странную тяжесть, которая давит на меня. Даже улыбка требует усилий. Все, о чем могу думать, — это как долго все это продлится, прежде чем мне позволят пойти домой и залезть в кровать. Я не уверена, почему. Мне не хочется спать. Я просто хочу побыть одна. В темноте.

Святые угодники, я что, в депрессии?

Как? Почему я должна быть в депрессии, когда наконец вернулась домой? С Ренцо все заканчивается на тяжелой ноте, но, конечно, этого недостаточно, чтобы так сильно опустить меня. Я не думаю, что когда-либо в жизни была по-настоящему в депрессии. Обычно, если расстроена, я иду в спортзал, спаррингуюсь с кем-нибудь или избиваю боксерскую грушу, и вскоре все становится как надо. Когда думаю о спортзале сейчас, он не вызывает никакого интереса. Скорее наоборот, если честно. От одной мысли чувствую усталость.

Да, что-то не так.

Переживи следующий час, а потом сможешь расслабиться и разобраться, что у тебя в голове.

Мы мгновенно растворяемся в толпе, нас обнимают и все плачут от счастья. Неожиданным бонусом моего скелетоподобного вида стало то, что меня быстро уговорили пойти домой и отдохнуть. Вскоре меня усадили на пассажирское сиденье машины Орана. Его невеста, Лина, настояла на том, чтобы сесть сзади. Он начинает нашу поездку с ворчания о том, как Ноэми пробилась на самолет. Меня это забавляет, потому что Ноэми не хулиганка; мой брат просто не смог сказать ей «нет».

Он дает мне новый телефон, синхронизированный с моим старым номером, что невероятно заботливо. Последнее, чего я хочу, — это идти за покупкой телефона. Или вообще за любыми покупками.

— Можешь высадить меня у входа, — говорю я, когда он подъезжает к моему дому. Тут всегда сложно найти парковочное место, и я более чем готова побыть одна.

— Хочу убедиться, что ты доберешься в целости и сохранности.

Я смотрю на него убийственным взглядом.

— Оран Байрн, я, может, и выгляжу как дерьмо, но это все еще я. Не начинай относиться ко мне по-другому из-за этого. Ренцо тоже похитили, и я сомневаюсь, что его семья чувствует необходимость провожать его до двери. — Это именно то, чего я боялась. Мне нужно пресечь это на корню, хотя обсуждать при Лине, подслушивающей сзади, не лучший вариант.

Оран хмурится, паркуясь в зоне высадки перед моим домом.

— Да, знаю. Я постараюсь, — бормочет он. Его уступка дается довольно легко, и я не могу не думать, что это связано с его решительной женой, сидящей в двух шагах. Мысленно отзываю свое первоначальное нежелание ее присутствия.

Мое выражение смягчается нежной улыбкой.

— Спасибо. За все. — Я обнимаю его, и он сжимает меня так, что едва могу дышать.

— В любое время, Шай-Баттер. И я позвоню завтра, чтобы проверить, как ты. Смирись с этим.

— Думаю, я смогу выдержать звонок, — поддразниваю его, затем прощаюсь с Линой и выхожу из машины.

Время для последнего этапа моего пути домой.

Только это не дом, в который я возвращаюсь, потому что моя квартира разгромлена. Все перевернуто и разбросано.

Я осторожно вхожу внутрь, тихо направляюсь на кухню, где под раковиной спрятан пистолет. Обхожу комнату за комнатой, проверяя, что квартира пуста, а затем осматриваю беспорядок. Мой телевизор на месте. Также как и мелкая электроника, вроде iPad, заряжающегося на столе. Даже все мои украшения на месте, хотя их явно перерыли.

Я не понимаю. Кто мог это сделать и что они вообще искали?

Все это кажется еще одним грузом на моей спине. Ноги угрожают подкоситься под тяжестью. Я не могу с этим справиться. Это слишком.

У меня даже нет сил беспокоиться о своей безопасности. Все, что я могу сделать, — это залезть в кровать и притвориться, что мира не существует.