Жажда хаоса

ГЛАВА 17

Ночь наступает рано в этой глуши, где нет электричества, чтобы бороться с темнотой. И это к лучшему. Никто из нас не ел досыта уже несколько дней, и мы оба все еще восстанавливаемся после всего, что произошло. Мы готовы закончить день вскоре после скудного ужина из зеленой фасоли и кусочков ананаса.

Несмотря на усталость, воздух в нашей маленькой крепости становится ощутимо напряженным по мере приближения ночи. Последние две ночи, которые мы провели вместе на узкой кровати, были несущественны, учитывая, что были либо слепы от усталости, либо, в моем случае, буквально в коме.

Сегодня все иначе.

Шай, должно быть, тоже это чувствует, потому что ведет себя по-другому — возится с уборкой и редко смотрит в мою сторону. Она продолжает ерзать, даже когда мы уже в постели. Мой член, похоже, вполне отдохнул, потому что ему достаточно лишь на мгновение прижаться к заднице Шай, чтобы встать по стойке смирно.

— Женщина, перестань ерзать, — мой голос звучит хрипло, и я надеюсь, она воспримет это как усталость, а не то, что это на самом деле — желание.

— Я не могу. Я привыкла спать на животе. Спать на боку неудобно.

В моей голове всплывает образ, как она спит обнаженной на животе в моей кровати. Я представляю, как прижимаюсь к ней и раздвигаю ее бедра, прежде чем войти в нее. Видение настолько детальное, что кажется воспоминанием. Этого более чем достаточно, чтобы я стал твердым, как камень. Черт, мой член словно ствол дерева, выросший между нами.

В следующий раз, когда она ерзает, я крепко обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе. Пусть почувствует, какой эффект она на меня оказывает.

Шай замирает, резко вдохнув.

— Говорил же, перестань ерзать, — бормочу я, желая знать, о чем она думает. Она должна понимать, что я не могу это контролировать. Его действия не совсем добровольны. Конечно, мне не обязательно было притягивать ее к себе. Это был чистый эгоизм, и мне совсем не жаль.

По крайней мере, теперь она знает, что жалкое представление о моей мужественности, которое она могла увидеть, пока я болел, — это не вся картина. Моя гордость немного приподнимается, как и мой член.

— Я не хотела… Я просто пыталась устроиться поудобнее, — она смущена, но не уверен, хорошо это или нет. Я буду чувствовать себя настоящим подлецом, если позже узнаю, что она боялась, будто могу воспользоваться ситуацией ночью. Я, возможно, фантазировал об этом, но на самом деле не сделал бы этого. Не совсем. Только если бы знал, что она этого хочет.

Господи, я думаю как маньяк.

Сознательно стараюсь дать ей как можно больше пространства, хотя его и так мало, но оставляю руку закинутой на нее. Я не могу заставить себя разорвать эту связь.

Мы оба лежим неподвижно. Неловко неподвижно.

В комнате стоит мучительная тишина, которую прерывает лишь потрескиванием печки. Моя усталость, которая была еще несколько минут назад, исчезла, как по волшебству. Интересно, сколько времени мне придется пролежать здесь, пока напряжение не исчезнет. Наверное, до тех пор, пока Шай не уснет. Затем я задаюсь вопросом, сколько времени это может занять, если мы оба чувствуем себя неловко, но все мои вопросы исчезают, когда Шай медленно и намеренно прижимается ко мне спиной.

Мужское удовлетворение наполняет мою грудь. Все, что могло ударить по моей гордости, теперь забыто, как будто стою на вершине скалы и начинаю бить себя кулаками в грудь, как чертов Тарзан.

Это проблема.

Я хочу убедить себя, что это обстоятельства, неделя была адской, и она единственный человек, рядом с которым можно найти утешение, но чувствую горечь лжи.

Это желание во мне не просто побочный продукт нашей ситуации, который исчезнет, как только мы окажемся дома. Это Шай. Это то, насколько нежная кожа под моими пальцами. То, как ее волосы все еще пахнут розами, хотя у нас нет ни одного куска мыла. Это знание, что, несмотря на то, как неоправданно грубо я с ней обращался, она сделала все, чтобы помочь мне, когда нуждался в ней.

Куча людей на ее месте увидела бы в моей болезни удобный способ сэкономить ресурсы. Она вполне способна сама о себе позаботиться, и я ей не особо нужен для выживания, но она все равно спасла мне жизнь. Она благородна, сострадательна, стойкая — список растет с каждым днем, и мне все сложнее вспомнить, почему желать ее — плохая идея.

Тот факт, что я даже рассматриваю возможность отказа от своих обязанностей как главы семьи Моретти, — опасный знак. Отношения между нами не сработают.

Не если бы мы были дома. Но мы не дома.

Это правда, и, возможно, мы никогда не вернемся домой. Почему, черт возьми, мы не должны делать то, что хотим, пока можем? То, что происходит в глуши, не обязано следовать за нами домой.

Я пытаюсь оправдать плохое решение. Слышу это ясно, как день, но мне все равно. Это худшая часть. Она так меня завела, что готов намеренно навредить себе, лишь бы держать ее рядом.

Моя рука прижимается к ее животу, словно в принятии своей судьбы.

Никогда не думал, что поддамся зависимости. Я не из таких. Но вот я лежу, радуясь, что у меня есть хотя бы еще один день с моим новым наркотиком.

Хаос.

Утро приносит новую волну ожидания, столь же всепоглощающую, но источник ее совершенно иной. Пришло время проверить наши ловушки. Нет слов, чтобы описать, как отчаянно я надеюсь, что хотя бы одна из них сработала.

Я чертовски голоден, и это больно.

Если бы мы вообще не ели, наши желудки, возможно, онемели бы от голода, но каждый кусочек пищи, который съедаем, словно снова разъяряет мой желудок, как ребенок, закатывающий истерику из-за отобранной игрушки.

— Я больше никогда не буду воспринимать еду как должное, — говорю вслух, когда мы направляемся к ручью, где установлены ловушки.

— Еще бы, — Шай сегодня особенно серьезна. Мы оба чувствуем, как на нас давит реальность. Если мы не сможем добыть себе еду, нам придется отправиться в путь к цивилизации в разгар зимы, когда шансы на выживание ничтожно малы.

— Какая твоя самая нелюбимая еда? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Хм… наверное, квашеная капуста. Я не люблю все, что ферментировано.

— А сейчас бы съела?

— Не раздумывая. Я бы вылизала тарелку дочиста, — она бросает мне легкую улыбку. — А у тебя? Что ты обычно отказываешься есть?

— Вареные яйца, — отвечаю без раздумий.

— Да? Яйца ведь очень полезны.

— Конечно, и я ем их в виде омлета или яичницы, но вареные — это гадость. Одна часть как желе, а другая — сухая и рассыпчатая. Просто отвратительно. Меня от них тошнит.

— Значит, дело в текстуре. Интересно. А сейчас, если бы я поставила перед тобой тарелку вареных яиц?

— Я бы съел эту гадость и был бы в ярости от каждого кусочка, — отвечаю с игривой ноткой в голосе.

Шай смеется.

Черт, как же мне нравится этот звук. Такой искренний, чистый.

Мы замолкаем, подходя к небольшому холму перед долиной, где находится ручей. Когда местность оказывается в поле зрения, мы оба начинаем внимательно осматривать ее издалека. Внезапно Шай хватает меня за руку.

— Рен, посмотри на ту ловушку, что дальше от дерева. Там что-то есть?

Я смотрю, хотя мое внимание разделено между ловушкой и тем, как мне нравится, когда она называет меня Рен. В детстве я ненавидел, когда меня так звали. До сих пор никто так не делает, потому что не позволяю. Мне казалось, это звучит слишком по-женски, как имя маленькой птички. Но с уст Шай это звучит совсем иначе. Это звучит как мое, и мне это нравится. Очень.

— Думаю, ты права. Пойдем посмотрим.

Белая шерсть кролика делала его незаметным на расстоянии, но вблизи его ни с чем не спутаешь. Мы поймали чертового кролика, и я никогда в жизни не был так счастлив. Как только мы его увидели, Шай бросается мне в объятия, и мы оба начинаем кричать от радости. Наша радость и облегчение настолько искренние, что даже солнце выглядывает из-за облаков, чтобы посмотреть на это веселье.

— О Боже, твое плечо, — вдруг отстраняется Шай и прикрывает рот рукой. — Я не порвала швы?

— Даже если бы и порвала, мне было бы все равно.

На ее лице расплывается широкая улыбка.

— Кролик стоит того, чтобы отпраздновать.

Я не это имел в виду, но пусть она так думает.

— Пошли, давай освежуем этого малыша и приготовим.

Она еще раз кричит от радости и подпрыгивает, что выглядит чертовски мило. Меня так и тянет бросить кролика и поймать ее вместо него. Прижать к дереву и трахнуть так, чтобы она забыла, как ее зовут, и поняла, что значит сходить по кому-то с ума.

К счастью для меня, мой желудок категорически отвергает этот план.

Я забираю мертвого кролика у Шай, как только она освобождает его из ловушки, затем мы поправляем несколько ловушек, которые нужно было перенастроить. Наша дорога обратно к хижине наполнена новой энергией, словно мы не можем дождаться, чтобы вернуться.

— Ты умеешь свежевать животных? — спрашивает Шай, пока мы идем.

Я задумываюсь над ответом, не желая объяснять, что раньше кого-то свежевал, но это было не животное. Это не то, чем стоит делиться, не хочу, чтобы она смотрела на меня как на дикаря. Я все еще обдумываю ответ, когда она продолжает.

— Я видела, как мой отец снимал звезды с одного русского, но это, кажется, не совсем то же самое. — Ее задумчивые слова настолько неожиданны, что я чуть не спотыкаюсь.

— Твой отец позволил тебе смотреть на такое?

— Да, мой отец был классный. Он всегда позволял мне быть той, кем я хочу. Это мои кузены и другие идиоты в семье заставляли меня доказывать свою состоятельность. До сих пор заставляют, — добавляет вполголоса.

Думаю о своих двух младших сестрах и о том, как бы я поступил, если бы они захотели работать со мной. Брия всегда хотела быть матерью для своих двоих детей, а Терина проводит слишком много времени в соцсетях, чтобы интересоваться чем-то еще. Я даже не могу представить, чтобы они занимались те, чем занимаюсь я. Но могу представить, как тяжело было Шай убедить таких, как я, дать ей шанс, особенно когда она была моложе. В нашей природе заложено защищать женщин и детей. Позволить ей подвергать себя опасности противоречит нашей ДНК, но Шай создана для того, чтобы процветать в нашем мире. Она стойкая, умная и чертовски сильная.

— Кажется, держать тебя в стороне — это пустая трата таланта, — признаю я.

— Точно? — возмущается она. — Просто потому, что у меня нет члена между ног. — Она делает паузу, и в ее голосе слышится неуверенность, когда она продолжает. — Ты действительно так думаешь?

— Да. К счастью для тебя, современные врачи могут решить эту проблему с отсутствием члена.

Она бьет меня по здоровой руке, покачав головой и смеясь.

— Нет, спасибо. Меня все устраивает так, как есть.

Черт, меня тоже. Меня больше чем устраивает. Я одержим.

Я стараюсь освежевать кролика так, чтобы шерсть не попала на мясо, но все равно приходится промыть его, когда заканчиваю.

— Прополощи руки, а я возьму ведро и принесу чистой воды, — говорит Шай, когда подготовка почти закончена.

— Нет, я пойду. Тебе небезопасно быть там одной.

Ее спина мгновенно выпрямляется.

— Но тебе безопасно? Тому, у кого швы на руке и кто сейчас весь в крови?

Черт, знаю, что это не пройдет гладко, особенно после нашего разговора, но я не могу изменить то, что чувствую. Собираюсь с мыслями, чтобы не говорить как полный лицемер.

— Ты потрясающий боец, Шай. Я видел тебя в деле и знаю, на что ты способна, но где-то там бродит медведь весом в сто килограмм. Я, наверное, тяжелее тебя почти на столько же.

— Думаешь, жалкие сто килограмм изменят исход? — Ее глаза сужаются от злости. — Уверена, ты окажешься мертв так же, как и я, если мы оба столкнемся с этим медведем. И в таком случае, единственная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я пошла, — это желание держать меня в безопасности, как хорошую девочку.

— У меня немного больше шансов, — вырывается от раздражения, прежде чем я понимаю, что этот аргумент полная чушь. Этот медведь разорвал бы меня на куски в мгновение ока.

Я стискиваю зубы, пока челюсть не начинает болеть.

— Ладно. — Я опускаю руки в воду и начинаю энергично смывать кровь с излишним усердием. — Но возьми топор.

— Как великодушно с твоей стороны, мой господин, позволить мне выйти на улицу. — Она делает реверанс, затем забирает у меня ведро, кровавая вода капает на пол хижины. Дверь за ней захлопывается.

Ну и дерьмо. Это был полный провал.

Вытираю руки полотенцем и ставлю сковороду на печь, чтобы отвлечься. Я также положил кости и другие несъедобные части в кастрюлю для бульона. Мы не хотим, чтобы хоть капля пропала даром. Даже отложили шкуру, хотя я, черт возьми, не знаю, что будем с ней делать. Наверняка не задержимся здесь настолько, что она нам понадобится.

Я прогоняю эту мысль, как только она возникает. Не хочу думать об этом сегодня. Я хочу вернуться к тому ощущению, когда мы нашли кролика. На несколько мгновений все в мире было правильно. Как будто все было возможно. Мне это нужно, нам это нужно, хотя бы на один день.

Тогда тебе нужно найти способ выбраться из ямы, которую ты сам себе выкопал.

Хотя кажется немного нелепым, что мои слова выкопали яму. Разве это так ужасно — желать, чтобы она была в безопасности?

Я продолжаю размышлять над этим вопросом, пока слежу за готовящимся мясом. Вскоре аппетитный запах заставляет меня чувствовать себя голодным до безумия.

— Боже мой, пахнет как рай, — говорит Шай, когда возвращается.

Мы оба стоим над сковородой и смотрим на мясо, пока оно не будет готово. Когда первый кусочек кролика касается моего языка, мне приходится закрыть глаза, потому что я ошеломлен тем, насколько божественный вкус. Никаких специй или приправ, и все равно он вкуснее, чем я мог представить. Голод, должно быть, лучшая приправа из всех существующих.

Мне даже все равно, что мясо еще достаточно горячее, чтобы обжечь язык. Мы съедаем каждый кусочек, а сок выливаем в кастрюлю для бульона, которую ставим на печь. Съели немного, но это намного сытнее всего, что у нас было, и после еды откидываемся назад, как толстые домашние кошки, вылизавшие свои тарелки.

— Думаешь, мы поймаем еще одного сегодня? — тихо спрашивает Шай, как будто боится произнести это вслух и сглазить удачу.

— Боже, надеюсь. Может, нам стоит еще немного поискать следы. Посмотреть, есть ли другие места для ловушек.

— Не думаешь, что сначала нужно разжечь костер? Еда не понадобится, если нас спасут.

— Да… наверное, ты права. — Я как-то забыл о костре. — Думаю, нам стоит поработать, пока у нас есть энергия.

Мы проводим час, собирая самые большие ветки, какие можем найти. Еще час уходит на то, чтобы разжечь костер без розжига. Когда пламя поднимается высоко, мы стоим рядом и молча наблюдаем.

Логически я понимаю, что спасатели не появятся сразу, но странно зажечь костер и уйти. Как будто нам нужно дежурить на всякий случай. Но мы так чертовски устали, что даже стоять кажется сложной задачей. В конце концов, сдаемся и возвращаемся внутрь, оба периодически смотря в маленькое окно хижины. На что, я не знаю.

— Чем люди тут убивают время, кроме сна? — Не то чтобы сон звучал плохо. Просто я не хочу ничего пропустить.

— Я нашла колоду карт на той полке. Она выручила меня в паре сотен раундов пасьянса. — Она усмехается, шутя над ситуацией, но я вспоминаю, что она сделала для меня, и как благодарен.

— Ты была права, — вдруг говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Я пытался защитить тебя вместо того, чтобы доверять твоему суждению. Это сложная привычка, но я буду над ней работать.

Она кивает и достает карты из коробки.

— Война или сумасшедшие восьмерки? — спрашивает с улыбкой.

Я не думал, что она утрет мне нос в моем извинении, но все же удивлен, что она так легко отпускает ситуацию. Я помню, как думал, что ей всегда нужно оставить последнее слово за собой. Это еще одно в чем я ее недооценил.

— Сумасшедшие восьмерки? Какие еще детские игры ты знаешь? — поддразниваю, следуя ее примеру и возвращаясь к беззаботному праздничному дню.

— Боишься проиграть?

Я хрущу костяшками и наклоняюсь вперед на табурете.

— Раздавай карты и готовься к падению. — Я слышу свой выбор слов уже после того, как они сказаны. Говорю себе, что не все замечают двусмысленности, но понимаю, что не одинок, когда голубые глаза Шай вспыхивают с усмешкой.

— В твоих мечтах, здоровяк.

Как будто мои фантазии о ней ограничиваются мечтами. Если бы она знала, куда заводит мое воображение в последнее время, она, наверное, скормила бы меня медведю.

Мы играем около дюжины партий в карты — все разные игры. Она выигрывает в большинстве раз и провозглашает себя чемпионом. Впервые я не против проиграть.

Когда последние проблески заката отражаются от сверкающего снега, мы идем к нашему догорающему костру. Пока что единственное, что мы получили от нашего костра, — это куча пепла.

— То, что никто не появился, еще не значит, что никто его не видел, — говорит Шай, хотя мне кажется, это больше для ее собственного успокоения.

— Абсолютно. И мы всегда можем попробовать снова.

— Да, — быстро соглашается она. — Да, это правда.

— Я вымотан. Давай отдохнем. — Толкаю ее плечом и веду обратно в хижину, а за нами следует густое облако эмоций, такое же плотное, как дым от нашего костра.