Живая книга о Ельцине

Скуратов подробно рассказал об этом визите в своей книге “Вариант дракона”. Вот как это (по его описанию) происходило: пока он ехал в больницу к Ельцину, в машину к нему каким-то чудом дозвонилась журналистка НТВ и попросила прокомментировать ночной показ пленки по РТР.

“Считаю, что это - форма давления в связи с расследованием крупного уголовного дела” — сказал Скуратов. “Какого дела?” - заинтересовалась журналистка. “Дело швейцарской фирмы «Мабетекс». А давление на меня оказывают те, кто боится этого расследования” - ответил он. Так впервые на всю страну им была названа эта фирма. Дальше Скуратов пишет: “Сказать больше я ничего не мог, не имел рава…”

То есть по версии Юмашева, Скуратов начал раскручивать дело “Mabetex” с тем, чтобы отвлечь внимание публики от своего скандала с протитутками. А версия Скуратова состоит в том, что скандал с протитутками был начат Семьей, с целью помешать ему расследовать дело “Mabetex”. Кто из них прав, а кто - нет, вы, дорогие наши читатели, решайте сами.

В ЦКБ, первым человеком, которого он увидел был Юрий Крапивин — начальник Федеральной службы охраны. Он тут же начал с ним разговор о смене охраны генпрокурора. Подобный разговор Крапивин уже вел со скуратовым еще в начале февраля (видимо после того, как Скуратов написал свое заявление об отставке). Тогда Скуратову резко оказался и это не получило продолжения.

В этот раз Скуратов сказал Крапивину: “Юрий Васильевич, я уже предупреждал вас в прошлый раз: если вы поменяете мне охрану, я объявлю об этом всенародно и выскажу свои соображения по поводу того, зачем вы это делаете. Вы этого хотите?” Скуратов пишет: “Лицо Крапивина сразу сделалось кислым, и он от меня отстал.”

Тут нужно пояснить, что смена государственной охраны имеет важный подтекст, который лучше всего автору этих строк когда-то давно объяснил Чубайс: “Госохрана легко превращается в конвой”.

В палате-кабинете Ельцина Скуратова встретили трое: сам Ельцин, Примаков и Путин. Далее процитируем выдержки из книги Скуратова: “На столе перед ним лежала видеокассета с приключениями «человека, похожего на генпрокурора» и тощенькая папочка с материалами. Он ткнул пальцем в торец стола, где стоял стул. Сам он сидел за столом в центре, вертел в пальцах карандаш, постукивая им по видеокассете. У стола же, по одну сторону, лицом ко мне, сидел Примаков, по другую, как-то странно съежившись и натянув пиджак на сухой спине так, что были видны острые лопатки, - Путин. Ельцин откинулся на спинку кресла, отдышался и произнес: “Вы знаете, Юрий Ильич, я своей жене никогда не изменял…”

Такое начало меня обескуражило, но не больше. Я понял: говорить что-либо Борису Николаевичу, объяснять, доказывать, что кассета вообще не может быть предметом официального обсуждения, бесполезно. Откуда вы взяли, господа, эту кассету? Вы же становитесь соучастниками преступления. Что вы делаете? Со-у-част-ни-ки.

И вдруг до меня, как сквозь вату, доходит голос президента: “Впрочем, если вы напишете заявление об уходе, я распоряжусь, чтобы по телевизионным каналам прекратили трансляцию пленки.”

Это же элементарный шантаж, за это даже детей наказывают, не только взрослых. Я смотрел на президента, но краем глаза, каким-то боковым зрением, заметил, что Примаков и Путин с интересом наблюдают за мной, Путин даже шею вывернул… “В такой ситуации я работать с вами не намерен”, — произнес тем временем президент, — “и не буду” Я молчу, президент тоже молчит.

“Борис Николаевич, вы знаете, кто собирается меня увольнять?” - наконец сказал я. “Коррупционеры. Мы сейчас, например, расследуем дело по «Мабетексу». Там проходят знаете кто?.. — Я назвал Ельцину несколько фамилий. — Это они все затеяли. Они!”

“Нет, я с вами работать не буду”, - упрямо повторил президент. В разговор, понимая, что дальше молчать нельзя (я могу перехватить инициативу у Ельцина) включился Путин: “Мы провели экспертизу, Борис Николаевич, — сказал он президенту, кассета подлинная.” Не может этого быть! Я даже растерялся — ведь экспертизы обычно проводятся в рамках уголовного дела… Но дела-то никакого нет.

“Тут есть еще и финансовые злоупотребления”, — добавил Ельцин…. Я почувствовал, что у меня даже голос дрогнул от неверия в то, что я услышал: “Борис Николаевич, у меня никогда не было никаких финансовых злоупотреблений. Ни-ког-да. Ни-ка-ких. Можете это проверить!” В разговор включился Примаков….

Что меня больше всего удивило в этом разговоре? Не кассета. Другое. Первое — игнорирование правовой стороны дела: никакие законы для высшей власти не существуют. Второе: неуважительное отношение к Совету Федерации. Ведь эта разборка происходила на следующий день после его заседания, она возникла как следствие, как сюжетное противодействие, если хотите, тому, что уже случилось. Третье: нежелание «семьи» дать мне возможность переговорить один на один с президентом. Для этого и были подключены Примаков и Путин. Хотя я готовился к беседе наедине…

- Надо написать новое заявление об отставке - сказал Ельцин.

- И чем его мотивировать? Совет Федерации же только-только принял решение.

- Пройдет месяц… На следующем своем заседании Совет Федерации рассмотрит новое заявление…

- Но это же будет неуважение к Совету Федерации!

Ельцин в ответ только хмыкнул. Понятно, где он видит этот Совет Федерации. В голове у меня словно бы молоточки какие забарабанили, от их звонких ударов даже заломило виски. «Что делать… что делать… что делать? Надо как-то выиграть время. Но как?» …Примаков сказал: “Юрий Ильич, надо уйти. Ради интересов прокуратуры. Да и ради своих собственных интересов.”

В тот момент Скуратов считал, что ему нужно выиграть время. Скоро в Россию по его приглашению должна была приехать Карла дель Понте. Она должна привезти дополнительные материалы по делу “Mabetex”. Он считал, что это позволит довести это дело до такой стадии, когда его уже нельзя будет “развалить”. В любом случае он понимал, что без очередного заседания Совета Федерации не обойтись. Далее, опять процитируем Скуратова:

“- Борис Николаевич, следующее заседание Совета Федерации запланировано на 6 апреля. Если я напишу заявление сейчас, то произойдет утечка информации, прокуратура за это время просто развалится… Я напишу заявление сейчас, но дату поставлю апрельскую, 5 апреля — самый канун заседания Совета Федерации. За это время я смогу разобраться со швейцарскими материалами… Это очень важно.

- Ладно, расследуйте то, что начато, а заявление датируйте 5 апреля.”

Скуратов был уверен в том, что если он не напишет заявления, то против него будут приняты жесткие меры. “Вплоть до физического устранения - от киллерского выстрела до наезда на мою машину какого-нибудь огромного, груженого кирпичами грузовика: эти ведь методы освоены в современном мире, в том числе и российском, в совершенстве. Ну, а уж насчет того, чтобы отстранить меня от должности указом, то тут уж, как говорится, Борису Николаевичу сам Бог велел…”

Важная, на наш взгляд деталь, которую отметил Скуратов: “Пока мы вели разговор, Борис Николаевич взялся за сердце, вяло приподнял руку, поморщился, одна половина его лица потяжелела, и он, хрипло дыша, вышел из комнаты. За окном продолжало светить, ликовать радостное весеннее солнце. Я заметил, как лица Примакова и Путина напряглись. Через десять минут Ельцин вернулся, снова сел в кресло.

Когда я написал заявление, Примаков и Путин с облегчением вздохнули. Со стола президента заявление перекочевало в сейф. Президент сказал: “Пусть оно полежит у меня в сейфе. Здесь не пропадет.” Вот при каких обстоятельствах Скуратов написал свое второе заявление об отставке.

Впоследствии Юмашев будет упорно отрицать любую связь Путина с увольнением Скуратова и делом “Mabetex”. (Эксперты ФСБ только лишь провели экспертизу видеозаписи на ее подлинность и больше ничего - всегда утверждал он). Так же никто из официальных лиц ни разу не ответил на казалось бы элементарный вопрос: откуда в администрации президента появилась эта скандальная видеозапись о секусуальных утехах генерального прокурора России. Впрочем, и без ответов понятно, что тут вариантов немного…

Часть 3

На следующий день, 19 марта, Ельцин подписал указ об увольнении Николая Бордюжи с поста главы администрации президента и секретаря Совета безопасности. По официальной версии - "в связи с переходом на другую работу".

Из этого указа видно, что виновника провала голосования по отставке Скуратова в Совете Федерации 17 марта нашли довольно быстро: этим человеком стал Бордюжа. Он “не дожал вопрос” и на нем поставили крест: “человек не решает вопросы”. Для кремлевского чиновника - это приговор. “Решать вопросы” (неважно как) - главная доблесть и главное качество, которые необходимо для карьеры в Кремле.

И хотя на вопросы отвечают, а решают проблемы, но на кремлевском сленге “решать вопросы” - это и есть суть работы любого высокопоставленного чиновника, тем более - руководителя администрации президента. Бордюжа “решать вопросы” так и не научился. Он поверил Скуратову и ему казалось, что они обо всем договорились еще 2 февраля.

17 марта, когда Совет Федерации отклонил представление Ельцина об отставке Скуратова, Бордюжа предложил подумать на тем, как все уладить и каким-то образом помирить Скуратова и Ельцина. Это предложение было категорически отвергнуто Семьей. Примирения со Скуратовым быть не могло. Нельзя было оставлять у власти человека, располагающего таким (!) компроматом на Ельцина. Оставить Скуратова генпрокурором означало всегда находится под риском шантажа с его стороны. Поэтому не случайно, что 18 марта, на встрече Ельцина со Скуратовым, Бордюжи не было. Хотя присутствие руководителя администрации президента было бы логичнее, чем премьера и уж тем более - директора ФСБ.

Еще говорят, что Бордюжа был категорически против демонстрации по центральному телевидению видеопленки с “человеком, похожим на генерального прокурора” даже после того, как Совет Федерации оставил Скуратова в его кресле. И когда пленка все-таки была показана, сам написал заявление об отставке. Но так это или нет узнать теперь уже не представляется возможным.

Замена Бордюже была найдена довольно быстро: на его место назначили его заместителя по экономическим вопросам Александра Стальевича Волошина. Волошин до перехода в администрацию президента был одним из топ-менеджеров Березовского и возглавлял у него небезызвестную компанию AVVA. В Кремле он справедливо считался креатурой Юмашева.

На фотографии из архива Фонда Ельцина, сделанной в день назначения, 19 марта, Ельцин жмет руку Волошину и они оба улыбаются. Ельцин одет по-домашнему, в вязаном пуловере. Сфотографировались они явно не в кремлевских интерьерах. Видимо назначение нового главы своей администрации (как и встречу со Скуратовым) Ельцин тоже сделал не выходя из больницы, в своей палате.

Нельзя сказать, что Ельцин хорошо знал Волошина, ведь тот появился в администрации президента лишь за полгода до этого. Но, видимо, рекомендации Юмашева ему оказалось достаточно, чтобы назначить на самый пожалуй важный в тот момент пост в стране человека, которого он впервые увидел всего несколько месяцев назад.

Хорошо ли к тому моменту знал Волошина сам Юмашев - тоже большой вопрос. Не исключено, что в сентябре 1998 года (когда он взял Волошина к себе заместителем) ему, в свою очередь, оказалось достаточно рекомендации Березовского.

Но в последние несколько недель перед назначением Волошин много контактировал с Ельциным, поскольку готовил его очередное Послание Федеральному Собранию, которое было назначено на 30 марта. Этого оказалось достаточно, чтобы Ельцин легко согласился с предложенной кандидатурой.

Это назначение хорошо иллюстрирует кадровую политику, которую проводил Ельцин в последний год своего правления. Видимо это было напрямую связано с состоянием его здоровья и общей усталостью которая на него навалилась.

Впрочем он и раньше был способен на такого рода авантюры. Достаточно вспомнить хотя бы назначение Гайдара и всей его команды. Хотя тогда он был полон сил и энергии и наверняка свято верил в то, что он сможет контролировать эту группу юных “завлабов”. Но на что он рассчитывал в марте 1999 года, находясь в больничной палате, уставший и больной, мы, наверное, уже никогда не узнаем.

30 марта, выступая с Посланием перед Федеральным собранием, Ельцин дал довольно подробный и объективный анализ причин августовского кризиса 1998 года, а также наметил дальнейший путь экономических реформ (к тому времени, по большей части, уже чисто декларативных). Также он выступил категорически против любых попыток изменить Конституцию, заявив, что она еще далеко не исчерпала свой потенциал.

Анализируя международную обстановку он, сказал, что “...Югославский кризис еще раз показал обоснованность нашего последовательного неприятия расширения НАТО на Восток. Неприемлемы и попытки НАТО подменить собой ООН, ОБСЕ и навязывать силовые решения в Европе и за ее пределами. От того, как скоро НАТО осознает пагубность силового выбора, сделанного в отношении независимой, никому не угрожающей Югославии, зависит "размораживание" наших отношений с альянсом. С НАТО - агрессором нам не по дороге.

Значительное внимание придаем нормализации российско - американских отношений, возвращению к конструктивному взаимодействию. Оно должно стать важнейшим фактором мировой политики в XXI веке. Мы переживаем сегодня непростой этап отношений, кое-кто прямо провоцирует нас на новую конфронтацию. Трагическая ошибка американского руководства в косовском вопросе не должна обернуться затяжным кризисом в российско - американском партнерстве. Наш общий долг - сохранить все то позитивное, что было накоплено за последние годы…

Приоритетным для нашей и международной безопасности, особенно в период обострения обстановки в мире, является продолжение процесса сокращения стратегических ядерных вооружений. После ратификации Договора СНВ-2 Россия и США смогут приступить к переговорам по еще более низким уровням стратегических вооружений в рамках Договора СНВ-3. При этом будем решительно отводить опасные попытки подорвать Договор по ПРО, что не только разрушило бы глобальную структуру военной стабильности, но и привело бы к неконтролируемому распространению оружия массового уничтожения и средств его доставки…”

Ельцин вот уже шестой год обещал американцам, что договор СНВ-2, подписанный им еще вместе с Джорджем Бушем-старшим в январе 1993 года, будет наконец ратифицирован Госдумой. Но всякий раз что-то мешало. То его же генералы вели среди депутатов закулисную агитацию против этого договора, то Зюганов, в рамках предвыборной кампании решил разыграть антиамериканскую карту, то теперь операция НАТО против Югославии полностью уничтожила хоть какие-то шансы на прохождение этого договора через российский парламент.

Глядя из сегодняшнего дня, понятно, что скорее всего шансов на ратификацию этого договора не было никогда. Можно спорить о том, насколько прокоммунистическими были все созывы Госдумы, начиная с декабря 1993 года. Но то, что она никогда не была прозападной и проамериканской - это не подлежит сомнению. Коммунисты с жириновцами и аграриями конролировали нижнюю палату и в 1993 и в 1995 годах и в этих условиях ратификация ими договора СНВ-2 была крайне маловероятна.

К тому же, после назначения в начале 1996 года министром иностранных дел “державника” Примакова (место “западника” Козырева) и в МИДе исчезли энтузиасты этой ратификации. Там предпочитали держать ситуацию с этим договором подвешенной и иметь возможность в любую минуту из него выйти. (Что, разумеется, сделать значительно проще, если договор не ратифицирован).

Но Ельцину, тем не менее, удалось убедить Клинтона в том, что Госдума в шаге от ратификации и он, Ельцин, предпринимает титанические усилия, чтобы это произошло. В действительности, в условиях молчаливого саботажа со стороны военных и МИДа, сам Ельцин ничего в Думе пробить не мог. Возможно даже, что его вмешательство в этот процесс лишь затруднило бы его решение, ведь коммунисты в те времена не глядя торпедировали любые инициативы Ельцина, лишь только они узнавали, что они исходят от него.

Натовские бомбардировки Югославии сняли с плеч Ельцина огромный груз: с этого момента невыполнение всех своих обещаний по ратификации договора СНВ-2 он мог объяснить тем, что Америка сама уничтожила любую возможность это сделать. Теперь, в разговорах с Клинтоном, Ельцин трагически сообщал ему, что он был в шаге от компромисса с Думой, они уже почти обо всем договорились, но ты, друг Билл, сам все испортил. Теперь уже шансов нет и он “умывает руки”…

Но все эти высокие материи Ельцину необходимо было пока оставить в стороне, потому, что были дела и поважнее: В графике заседаний Совета Федерации 6 апреля вопроса об отставке Скуратова не оказалось… Семья посчитала это нарушением всех прежних договоренностей и решила действовать немедленно.

Существует, конечно, соблазн процитировать в этой связи ельцинские мемуары “Президентский марафон” (написанные, как известно, Юмашевым), но они настолько тенденциозны и к тому же содержат грубые фактические ошибки, что есть риск просто ввести читателей в заблуждение.

Например, в своей книге Ельцин (?) пишет, что злополучная видеопленка со Скуратовым была показана по телевидению накануне мартовского заседания Совета Федерации, в ночь на 17 марта, в то время как в действительности она была показана после этого заседания, в ночь с 17-го на 18-е марта. И это принципиально, поскольку последовательность событий здесь имеет важное значение: ведь сенаторы голосовали исходя из того, что о похождениях генпрокурора знает узкий круг лиц и скандала (как и прямой конфронтации с Ельциным) еще удастся избежать.

Аналогично не соответствует действительности утверждение мемуариста, что никакой кадровой революции Путин в ФСБ не устраивал, и что тревога по этому поводу Примакова была надуманной. В действительности Путин заменил всех (!) заместителей директора ФСБ на своих друзей, оставив лишь одного генерала Александра Здановича, который в ФСБ курировал только коммуникацию с прессой.

Поэтому мы оставим президентские мемуары в покое и будем опираться лишь на факты. А факты таковы, что генеральный прокурор Швейцарии Карла дель Понте приехала на встречу со Скуратовым в Москве 23 марта. Судя по утечкам из Генпрокуратуры, в Москву она привезла все недостающие документы по делу “Mabetex” с тем, чтобы Скуратов мог предъявить обвинения его фигурантам.

Среди этих документов были и показания самого Бехджета Паццолли (Баджета Паколли), которые он дал ей 22 января. Вот как несколько месяцев спустя (25 августа 1999 года) описывала эти показания итальянская газета Corriere Della Sera: “...Карла Дель Понте сидит напротив Паколли. Локти слово приклеены к столу. Со взглядом, который может показаться недоверчивым, просит его указать бенефицианта вклада в миллион долларов, который был переведен с его личного счета, присоединился к счету Бородина и таинственно причалил в банке Будапешта, в Венгрии.

Баджет улыбается. Диалог почти невозможно воссоздать. Паколли объясняет: "Это для президента…". "Для президента Ельцина?", — спрашивает швейцарский прокурор. "Для президента. Тогда он был с официальным визитом в Венгрии. Ему нужны были деньги на мелкие расходы". "И кредитные карты были нужны для мелких расходов?" - опять спрашивает дель Понте. "Да, на мелкие расходы”, - отвечает Паколли - “Видите, у меня здесь выписки со счета. Президент, в целом, довольно мало передвигался".

Теперь в руках дель Понте выписки со счета. Действительно, Борис Николаевич, похоже, не злоупотреблял "картой" Паколли. Но дочери? Счета не говорят об особой бережливости. Особенно у царевны Танюшки, кремлевской принцессы. 20 млн. лир за один только день…

Когда Паколли покидает кабинет, дель Понте не теряет ни минуты. Она звонит по телефону прокурору Скуратову. Говорит ему о кредитках, об указанных именах, о туманных допущениях Паколли. На другом конце провода - гробовое молчание. Вдруг Скуратов говорит: "Мы не можем говорить по телефону. Нам надо увидеться. Это дело стало политически очень деликатным…". Дель Понте спрашивает его: "Готовы вы взяться за него? Понадобятся особые запросы…" "Я избран Советом Федерации, а не Ельциным. Я сделаю все возможное, и все же мы не можем говорить по телефону. Нам надо увидеться. Вы должны приехать в Москву". И они заканчивают разговор обещанием увидеться как можно скорее…”

Нет никаких сомнений, что в ФСБ (а значит - и в Семье) знали содержание всех (в том числе и телефонных) переговоров Скуратова и Карлы дель Понте. Поэтому когда в Семье узнали, что 6 апреля вопрос об отставке Скуратова все еще не решится, они предположили, что Скуратов и стоящие за ним силы, тянут время, чтобы процессуально оформив полученные от Карлы дель Понте документы, перейти к конкретным действиях против Ельцина и членов его семьи. И поэтому решили не терять времени и действовать на опережение.

Так ли это было на самом деле, действительно ли Скуратов собирался привлечь Ельцина к уголовной ответственности, был ли он внутри какого-то антиельцинского заговора - точно сказать нельзя. Как и нет неопровержимых доказательств существования самого заговора. Это все очень напоминало “заговор Рохлина” 1998 года: то ли он действительно был, то ли он существовал лишь в воображении Рохлина и его соратников, то ли его вообще не было…

Но это и не имеет особого значения. Главное, что Семья считала, что заговор есть, что во главе этого заговора стоят Лужков, Примаков и Гусинский (со всеми его медийными ресурсами), а Скуратов используется ими как таран, способный обрушить стены крепости под названием “Ельцин”. Справедливости ради, нужно сказать, что имеющаяся информация давала повод для такого рода предположений и поэтому нельзя считать, что опасения Семьи были беспочвенными.

Таким образом, в нарушение договоренностей со Скуратовым, не дожидаясь 5 апреля (когда вступит в силу его прошение об отставке), 2 апреля постановлением заместителя прокурора г. Москвы Росинского в отношении Скуратова было возбуждено уголовное дело № 18/277041-99 по признакам состава преступления, предусмотренного ч.1 ст. 285 УК РФ (злоупотребление должностными полномочиями).

Основанием к возбуждению уголовного дела послужили поступившие в ФСБ (так прямо и написано в постановлении!) заявления граждан Максимовой О. В., Цхондия Л. Ю., Богачёвой Т. К., Дёмкиной С. В., Асташовой Н. Н., Агафоновой Н. П., Казаряна А. Г., а также две видеокассеты с записью интимной сцены между двумя женщинами и человеком, похожим на Генерального прокурора РФ Скуратова Ю. И.

Так выяснилось, что все проститутки, которые веселились вместе со Скуратовым, уже известны ФСБ, заявления на Скуратова ими давно написаны и просто ждали своего часа. Кроме того, что Скуратов обвинялся во взятке “живым товаром”, он еще, оказывается, получил бесплатно от Управления делами президента (каково?) несколько костюмов, что тоже (по версии следствия) является взяткой. Бинго: и тут Бородин! (Будем объективны: Путину нельзя отказать в остроумии). Как тут не вспомнить твердые заверения Юмашева, что Путин ко всей истории со Скуратовым не имеет никакого отношения…

Немедленно Ельцин подписал указ N415 от 2.04.99 “О Скуратове Ю.И.”, которым отстранил Скуратова от должности с формулировкой «на период расследования возбужденного в отношении него уголовного дела». И хотя некоторые члены Совета Федерации заявили о том, что указ президента противоречит Конституции РФ, тем не менее Скуратов был отстранен от работы, доступ в здание Генпрокуратуры ему был закрыт, а исполняющим обязанности генпрокурора был назначен его заместитель - Юрий Чайка, который тут же заявил о том, что уголовное дело против Скуратова возбуждено абсолютно правомерно.

Одновременно Ельцин направил в Совет Федерации повторное представление об увольнении Скуратова, на этот раз с формулировкой "в связи с совершением им поступка, позорящего честь прокурорского работника, и возбуждением в отношении его уголовного дела" (т.е. уже без всякого его заявления и “собственного желания”). В этом представлении Ельцина были, в том числе, и такие слова: "в самой Генеральной прокуратуре сложилась нездоровая обстановка, часть прокурорских работников чувствует себя политическим штабом, а другая - практически дезорганизована и не может нормально работать. Нарушено нормальное взаимодействие Генпрокуратуры с другими правоохранительными органами". Насколько эти обвинения были справедливы - сейчас уже сказать невозможно…

В тот же день министр внутренних дел Степашин и директор ФСБ Путин дали совместную пресс-конференцию. Вот как об этом на следующий день (3 апреля) писал “Коммерсантъ”: “...Сложившуюся ситуацию прояснили вчера глава МВД Сергей Степашин и директор ФСБ Владимир Путин. Их почему-то не заинтересовал поставленный Ельциным перед межведомственной комиссией вопрос о происхождении той самой видеокассеты. Они проверяли лишь ее подлинность. И сообщили вчера, что результат экспертизы оказался положительным: на пленке — живой Скуратов.

Кроме того, по их словам, в МВД и ФСБ обратились те самые женщины, которые проводили время с Юрием Скуратовым. Они сказали, что им угрожают, и попросили защиты. В откровенных беседах их вынудили рассказать, что за "Юру", которому они оказывали интимные услуги, платили другие. Оперативники выяснили у них, что среди спонсоров генпрокурора оказались и люди, замешанные в уголовных делах. Впрочем, к показаниям проституток, как и их хозяев, следует относиться с большой осторожностью. Один из спонсоров, по предположению оперативников, бывший глава Московского национального банка и владелец Уникомбанка Ашот Егиазарян, якобы предоставивший для любовных утех "Юры" квартиру своего брата Сурена на Большой Полянке.

Собранные материалы Степашин и Путин передали бывшему помощнику генпрокурора РСФСР по особым поручениям, а ныне заместителю прокурора Москвы Вячеславу Росинскому. Тот без согласования с прокурором города Сергеем Герасимовым и возбудил против Скуратова дело по ст. 285 ч. 2 УК (злоупотребление должностными полномочиями лицом, занимающим государственную должность РФ, санкция — до семи лет лишения свободы)...”

Далее события развивались так: 5 апреля уголовное дело в отношении Скуратова было принято к производству Главной военной прокуратурой. на следующий день (после того как повторное прошение генпрокурора об отставке было извлечено на свет) Скуратов заявил, что это письмо не является просьбой об отставке и он "готов работать и дальше, если Совет федерации его поддержит". И в качестве ответа на возбуждение уголовного дела против генпрокурора Генпрокуратура выдала санкции на арест Березовского и Смоленского.

7 апреля Скуратов выступил в Госдуме. Он вновь не назвал никаких имен (кроме фамилий Березовского и Смоленского), но заявил, что "никогда прежде коррумпированное чиновничество не бросало такого наглого вызова органам правосудия". 9 апреля президент на встрече с главами республик в составе Российской Федерации заявил, что "стыд и срам иметь такого генпрокурора". 13 апреля главный военный прокурор Юрий Демин подтвердил законность возбуждения уголовного дела против Скуратова.

16 апреля Госдума признала неправомерным возбуждение уголовного дела в отношении Скуратова. Накануне повторного голосования в СФ распространялась информация о том, что в деле есть заключение старшего помощника главного военного прокурора генерал-майора юстиции Юрия Багаева о том, что дело Скуратова возбуждено по "недостаточным материалам".

В течении апреля Ельцин дважды встречался с Лужковым, а накануне заседания Совета Федерации, 20 апреля, президент (в который раз!) встретился с большой группой членов верхней палаты. Новый глава президентской администрации Волошин также провел несколько встреч с лидерами регионов.

Факт остается фактом: всю весну Ельцин и его команда занимались только лишь купированием проблемы Скуратова и дела “Mobitex”. Ни на что другое их уже не хватало. Это видно даже из упомянутых выше мемуаров Ельцина “Президентский марафон”.

Однако кризис в Косово никуда не делся и им нужно было заниматься. Поэтому, не доверяя Примакову и его ставленнику во главе МИДа Игорю Иванову, 14 апреля Ельцин назначил Черномырдина специальным представителем Президента Российской Федерации по урегулированию ситуации вокруг Союзной Республики Югославии. Это назначение вызвало бурный восторг в Вашингтоне. Клинтон даже лично поблагодарил Ельцина за это решение, поскольку с Черномырдиным им было вести дела намного проще, чем с изначально антиамерикански настроенными людьми Примакова.

Нужно признать, что это было правильное решение. Черномырдин внес в дискуссию с США и НАТО конструктивную ноту, но напряженность в отношениях между Западом и Россией ему удалось снизить только ближе к лету. За эту работу чуть позже Черномырдин был даже выдвинут на Нобелевскую премию мира. Но заслуженная награда и в этот раз обошла его стороной…

Но весной натовские бомбардировки Сербии вовсю продолжались и, помимо чисто военных объектов, были конечно и т.н. “сопутствующие потери” (Collateral damage), которые исчислялись десятками мирных граждан. Так, например, 12 апреля, при атаке натовского F-15E по железнодорожному мосту, ракета попала в проходивший по нему пассажирский поезд. 20 человек было убито. 21 апреля, при ударе по мосту через Дунай, ракета попала в группу беженцев. 10 человек погибли и 16 были ранены.

Армия Милошевича, несмотря ни на что, продолжала продвижение вглубь Косово, сопровождая это этническими чистками. Так, 24-25 марта около 60 мирных жителей были убиты в Бела-Цркве, 25-26 марта около 100 мирных жителей убиты в Велика-Круше, 26 марта 48 мирных жителей убиты в Сува-Реке, 28 марта около 90 мирных жителей убиты в Избице, 27-28 апреля более 300 мирных жителей убиты в Меже, 2 мая более 100 мирных жителей убиты возле Вучитрна, 14 мая 41 мирный житель убит в Чушке и т.д.

А в Москве 21 апреля Совет Федерации на своем заседание повторно отклонил представление Ельцина об увольнении Скуратова. В ходе этого заседания выяснилось, что Ельцин (на всякий случай) 6 апреля направил таки лежащее у него в сейфе заявление Скуратова в Совет Федерации. И выступая перед сенаторами, Скуратов был вынужден уже во второй раз от него отказываться. Это уже было похоже на плохой водевиль.

Впрочем, Скуратову не нужно было особо стараться, чтобы остаться на своем посту: за него эту работу сделали Лужков и Строев. Лужкову для этого пришлось перейти к открытому противостоянию с администрацией президента, а значит и с Ельциным.

Нельзя сказать, что такая позиция Лужкова оказалась неожиданной. Все знали о его амбициях и том, что он стремится распространить свою власть за пределы Москвы. Но в Семье все же надеялись, что две приватные встречи с Борисом Ельциным, которые тот специально провел с Лужковым накануне заседания, как-то повлияют на него и он хотя бы откажется от открытой поддержки Скуратова.

Но, видимо, Лужков уже все для себя решил и поэтому публично выступил против отставки Скуратова. В ходе заседания, когда Скуратов философски заметил, что как бы сенаторы сейчас не проголосовали, из-за возбужденного против него уголовного дела его все равно не пустят в его служебный кабинет, Лужков, не сдерживая эмоций, заявил, что “... ни он, ни его коллеги по сенату не желают служить ширмой для Кремля!” Это был сигнал всем его сторонникам: в администрации президента понимали, что Лужков контролирует в верхней палате до 25 голосов, и как оказалось именно их и не хватило для того, чтобы решение Совета Федерации об отставке Скуратова было принято.

Все этот шаг Лужкова поняли правильно. Открытое выступление против отставки Скуратова фактически являлось выступлением против Ельцина. Лужков четко обозначил себя как альтернативный центр силы и к нему сразу потянулись влиятельные политики, чиновники и бизнесмены. На следующий день после заседания Совета Федерации наиболее влиятельные главы регионов заключили с Лужковым официальный союз: на заседании оргкомитета нового регионального блока "Вся Россия" было объявлено о его возможном объединении с лужковским "Отечеством". Кремлю ничего не оставалось как только одобрить это слияние…

Не поддержал Ельцина и спикер Совета Федерации, орловский губернатор Строев. Еще до первого (мартовского) заседания Строев обманул Ельцина, пообещав ему, что Скуратов тихо и без скандала уйдет в отставку И в этот раз Строев, не смотря на просьбы Волошина, так вовремя и не раздал депутатам письмо главного военного прокурора, в котором излагалась суть обвинений, предъявляемых Скуратову. В кулуарах Совета Федерации открыто говорили, что Строев солидаризировался с Лужковым и голосование по Скуратову будет провалено.

Евгений Примаков тоже вызвал недовольство в Кремле. Сначала он, сославшись на приступ радикулита, вовсе отказался ехать на заседание в совет Федерации, но потом, под нажимом Волошина все-таки приехал и крайне неубедительно обратился к сенаторам с просьбой поддержать представление Ельцина об отставке Скуратова. Отсутствие у Примакова в этом выступлении энтузиазма и рвения отдельные высокопоставленные сотрудники администрации президента посчитали (правда “за глаза”) сознательным вредительством. В Семье были убеждены, что примаковская молчаливая поддержка Скуратова отняла у Кремля сенаторских голосов не меньше, чем публичная истерика Лужкова.

Впрочем, у Семьи не было морального права предъявлять какие-то претензии к Примакову поскольку даже их собственный ставленник Волошин полностью провалил свою миссию в Совете Федерации.

“Коммерсантъ” так описал это его выступление: “На сенатской трибуне Волошин оказался абсолютно недееспособен. Вместо того чтобы от имени президента жестко потребовать увольнения Скуратова в связи с имеющимися (если они действительно имеются) фактами взяточничества, он зачем-то начал давать задний ход, предлагая генпрокурору уйти по собственному желанию. Почувствовав слабину, губернаторы буквально заклевали кремлевского эмиссара.

Теперь администрация может сколько угодно объяснять, что хотела оставить Скуратову шанс "сохранить лицо". С трудом верится в такое жертвенное благородство Кремля, спасающего прокурорское лицо ценой потери собственного. Однако версия о том, что таким образом реализовывался закулисный сговор президентского окружения с Генпрокуратурой ("мы не трогаем вас, а вы нас"), тоже не выглядит слишком правдоподобной…”

Все увидели что в момент, когда команда президента должна была продемонстрировать своим противникам легендарную ельцинскую жесткость, она по каким-то причинам, наоборот, начала капитулировать. В любой политический схватке это означает, что противник поплыл и его надо добивать.

Далее “Коммерсантъ” писал: “...Запоздалые угрозы отправить в отставку правительство и распустить Думу, "если они будут раскачивать ситуацию", прозвучавшие на прошлой неделе из Кремля, лишь подчеркивают его бессилие. Топорная работа администрации свела на нет все последние усилия президента по возвращению властных рычагов. Теперь у Ельцина только одна возможность сохранить лицо - реализовать угрозы, которыми разбрасывалось его окружение”.

На фоне этого скандала, осталось незаметной отставка заместителя руководителя администрации Президента РФ - начальника Главного Государственно-правового управления Президента РФ Руслана Орехова. Это был давний соратник Ельцина, который бессменно работал с ним фактически с самого начала его президентской карьеры. Все сколько-нибудь заметные чиновники и политики в России прекрасно знали его как человека, который обеспечивал юридическую чистоту всех указов и решений Ельцина. Получить визу Орехова на проекте документа было гарантией того, что Ельцин его подпишет. Именно поэтому она ставилась на него последней. По его собственному признанию, он не смог работать с Волошиным и еще в феврале 1999 г. подал в отставку.

Освобожден же он был лишь 22 апреля. Орехов объяснил свое нежелание оставаться в президентской администрации тем, что почувствовал себя «белой вороной»: «Вместо того чтобы делать свое дело, многие здесь занимаются интриганством и решением корпоративных или личных проблем. Это, конечно, всегда было, но, когда остается только это, то я для себя тут не вижу ни места, ни перспективы»

По некоторым сведениям, он наотрез отказался агитировать членов Совета федерации за отставку Скуратова. По другой версии, он был уволен за плохую подготовку юридической части выступления Волошина в Совете федерации. Что, в принципе, означает то же самое…

Часть 4

Летом 1998 года в Государственной Думе зародилась идея отстранить Ельцина от власти через процедуру импичмента. Разумеется, инициаторами этого процесса были самые радикальные представители коммунистов и т.н. “патриотов”, а также небезызвестный генерал Лев Рохлин, занимавший в тот момент важный пост председателя думского комитета по обороне.

Первоначально Рохлин стал депутатом Государственной Думы от черномырдинской партии “Наш дом - Россия” (НДР), но после отставки Черномырдина он, видимо, решил, что больше его с властью ничего не связывает и перешел в оппозицию к Ельцину выступив соучредителем радикального оппозиционного “Движения в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки” (ДПА).

Незадолго до его убийства, летом 1998, Рохлин заявил, что начинает сбор подписей за импичмент президента России Ельцина. Разумеется, его поддержал соратник по ДПА, глава думского комитета по безопасности коммунист Виктор Илюхин. Неудивительно поэтому, что вся думская фракция КПРФ тоже поддержала ту инициативу.

Довольно быстро под обвинительным заключением в адрес Ельцина свои подписи поставили 177 депутатов (к весне 1999-го их количество возросло до 259). У коммунистов вместе с их союзниками из политически близких им депутатских групп – Аграрной и «Народовластия» – такого числа голосов явно не набралось бы. Часть подписей им добавили центристы из группы «Российские регионы», часть – независимые депутаты, а также представители ЛДПР, «Яблока» и даже отдельные члены НДР, которые после отставки Черномырдина решили (как и Рохлин) перейти в оппозицию к Ельцину.

Почти сразу, 19 июня 1998 года, в Госдуме была создана специальная комиссия из 15 представителей разных фракций во главе с коммунистом (юристом по образованию) Вадимом Филимоновым. Однако инициатор отрешения Ельцина от должности, генерал Рохлин был, как мы знаем, убит 3 июля 1998-го. После этого подготовка к импичменту Ельцина на какое-то время приостановилась.

Поначалу администрация президента не придавала этому процессу большого значения, поскольку в принятой в декабре 1993 года Конституции ельцинскими юристами процедура импичмента была прописана так, что становилась практически нереализуемой. Если до этого (в старой конституции РСФСР) для отрешения главы государства требовалась набрать лишь голоса более 2/3 от списочного состава съезда (713 из 1068 человек), то в новой конституции одного решения нижней палаты Федерального Собрания (даже пусть и принятого ⅔ голосов) было недостаточно.

Кроме Госдумы, это решение должно было пройти через Верховный суд (на предмет наличия события и состава преступления) и Конституционный суд (на предмет отсутствия процедурных нарушений в процессе выдвижения обвинений). И только после их положительного заключения, этот вопрос ставился на рассмотрение Совета Федерации, где также нужно было бы набрать более 2/3 голосов в поддержку импичмента. Причем голосование сенаторы должны были провести в трехмесячный срок, в противном случае все обвинения против Ельцина автоматически отклонялись.

В тот момент, в администрации президента резонно считали, что ни один из пунктов обвинения не имел шансов набрать в Госдуме нужные инициаторам импичмента 300+ голосов. Но даже если бы им и удалось набрать необходимое количество голосов в нижней палате, все равно они бы завязли в Верховном и/или Конституционном суде России.

Однако думская оппозиция поначалу так далеко не заглядывала. Для коммунистов эта затея была важна прежде всего как страховка от роспуска Думы. Дело в том, что конституция 1993 года запрещала распускать Государственную Думу, если она уже проголосовала за отрешение президента от должности. Поэтому любой конфликт Думы с Кремлем тут же немедленно приводил к активизации работы комиссии по импичменту. А таких конфликтов было много. Достаточно вспомнить лишь два последних правительственных кризиса и августовский дефолт.

Комиссия выдвинула против Ельцина пять обвинений: разрушение СССР и ослабление России путем заключения Беловежских соглашений; совершение государственного переворота в сентябре-октябре 1993 года; развязывание и проведение военных действий в Чеченской Республике; ослабление обороноспособности и безопасности РФ; геноцид российского народа.

Члены этой думской комиссии долго спорили о том, что же они должны в итоге сделать: дать развернутую политическую или исключительно правовую оценку деятельности Ельцина на посту президента России? Нужно ли им доказывать наличие состава преступления в действиях Ельцина или правильнее будет сосредоточится на анализе негативных последствий этих действий? В конечном итоге они решили, что думская комиссия - это не суд и для обоснования обвинений достаточно «лишь установить наличие некоторых отдельных признаков преступлений» (так объяснял Филимонов).

Вплоть до конца 1998 года в российской политической элите считалось хорошим тоном относится с пренебрежением и юмором к деятельности инициаторов импичмента. Поэтому пресса мало освещала их заседания, а кремлевские чиновники считали, что эти детские забавы их (серьезных, занятых делом людей) не касаются.

Но к концу 1998 - начале 1999 года, в разгар и сразу после т.н. “импичмента президента США Клинтона” (в связи с его лжесвидетельством о сексуальных контактах с Моникой Левински) на заседания думской комиссии по импичменту Ельцина стали проходить все больше журналистов: россияне стали живо интересоваться, чем же закончится эта эпопея. Тем более, что обвинения в адрес Ельцина были куда серьезнее, чем какая-то пикантная интрижка Клинтона (или даже такого же порядка сексуальные утехи Скуратова).

Параллельно с этим, рейтинг доверия Ельцину весной 1999 года и без всякого импичмента упал до уровня в 3–5%... Публика почувствовала приближения финала и стала активно интересоваться происходящим. Общее мнение состояло в том, что дни Ельцина как президента России - сочтены.

К апрелю 1999 года комиссия признала все пять обвинений обоснованными. Она также констатировала, что все эти действия Ельцин совершил умышленно, включая «геноцид российского народа». Депутат Илюхин настаивал: «Ельцин хотел вытравить из сознания людей… предшествующую концепцию развития общества. Вытравить через уничтожение определенных групп людей - носителей этих убеждений»

В Кремле поняли, что настал момент перейти в наступление. Коммунистам заявили: «если Дума не прекратит подготовку к импичменту, президент отправит премьера в отставку». В Семье были уверены, что думская оппозиция, считая Примакова своим ставленником, не захочет им рисковать ради обреченной на провал затеи.

И хотя Примаков многократно и публично выступил против импичмента, Ельцин (или Семья?) все равно не верил в его лояльность. Если еще несколько месяцев назад Ельцин говорил журналистам: «Мы договорились с Примаковым работать вместе до 2000 года, поэтому не сталкивайте лбами президента и премьера. Прошу вас. Это очень опасно», то уже 9 апреля Ельцин высказался иначе: «Я считаю, что на сегодняшней стадии, на таком этапе Примаков полезен, а дальше будет видно».

Буквально сразу по телевидению показали ответ Примакова: «Пользуясь случаем, хочу еще раз заявить, особенно тем, кто занимается этой антиправительственной возней… я не вцепился и не держусь за кресло премьер-министра, тем более когда устанавливаются временные рамки моей работы: сегодня я полезен, а завтра посмотрим…»

Вот как в «Президентском марафоне» Ельцин (и/или Юмашев) описывал свое отношение к Примакову в тот момент: «…решение по отставке Примакова было практически предрешено уже в середине апреля… Именно думский импичмент ускорил отставку Примакова. Потому что проблема теперь формулировалась для меня предельно просто: увольнять Примакова до голосования или все-таки после?»

27 апреля Ельцин назначил Сергея Степашина первым вице-премьером, с сохранением за ним должности министра внутренних дел. А уже 5 мая, на заседании комиссии “По подготовке к встрече третьего тысячелетия” (была и такая!) Ельцин демонстративно пересадил Степашина ближе к себе и рядом с Примаковым, хотя заседание проходило за круглым столом, форма которого подразумевает, что все участники заседания - равны, вне зависимости от рассадки.

В интернете есть видеозапись этого ельцинского перфоманса. Ролик начинается в момент, когда Ельцин произносит слова: “... на заседании оргкомитета необходимо определить…” Потом он берет драматическую паузу, делает недовольное лицо (отчетливо видно как сильно он растолстел и обрюзг) и медленно произносит: “Не так сели.” Пауза. “Степашин - первый зам.” Опять длинная пауза. За кадром начальник протокола Шевченко шепчет: “Исправить надо?” Ельцин кивает: “Исправить”. Потом Ельцин находит глазами Степашина и приказывает ему: “Сергей Вадимович, пересядьте!”

Сидящий рядом с Ельциным и Примаковым начальник управления внутренней политики администрации президента Андрей Логинов (он же - председатель комиссии “По подготовке к встрече третьего тысячелетия” и главный докладчик на этом совещании) встает и уступает место Степашину. Происходит некоторая заминка, все присутствующие испытывают неловкость, связанную с тем, что у Логинова была сломана нога и он в этот момент ходил с костылем.

Степашин еще не успел сесть, как Ельцин медленно и театрально произносит: “Первый заместитель председателя правительства Степашин Сергей Вадимович”. Степашин стоит навытяжку и слегка кланяется в конце этой презентации. На Примакова страшно смотреть: он пустым взглядом смотрит куда-то вперед себя и сидит “как будто аршин проглотил”. Всем ясно, что его дни сочтены и следующий премьер - это Степашин. (Первым вице-премьером Ельцин его назначил потому, что по закону при отставке премьера его обязанности может исполнять только кто-то из его заместителей). Ельцин ставит точку: “Больше, вроде, ошибок нет.”

В “Президентском марафоне” Ельцин так описывает этот эпизод: “...Ожидание перемен просто висело в воздухе. Все чего-то ждали. И я на очередном заседании в Кремле (это было заседание Комитета по встрече третьего тысячелетия) решил подыграть, еще больше разбередить ожидания. Я посреди речи вдруг сделал паузу и попросил Степашина пересесть от меня по правую руку (на самом деле по левую - АК), и перед зрачками телекамер состоялась непонятная для многих, но важная в тот момент процедура пересадки Сергея Вадимовича из одного кресла в другое, ближе ко мне.

Однако было тогда и раздражение от накопившегося чувства неопределенности. Это чувство возникало по одной простой причине: я все еще не мог принять решение, кто будет следующим премьер-министром! Причем не мог принять до самого последнего дня...

Обсуждать этот вопрос я практически ни с кем не мог, это должно было быть и неожиданное, и, самое главное, максимально точное решение. Главный парадокс заключался в том, что выбор-то я уже сделал. Это Владимир Путин, директор ФСБ. Но поставить его на должность премьер-министра я не мог. Еще рано, рано, рано… “

То есть из мемуаров Ельцина-Юмашева следует, что Степашин с самого начала рассматривался Семьей как временная кандидатура. Но ему, разумеется, об этом никто не сказал. Впрочем, может быть это не так и ставка на Степашина была настоящей, то есть первоначально именно он рассматривался как будущий преемник, а разочарование в нем наступило позже. Не следует забывать, что книга “Президентский марафон” появилась уже после всех эти событий и ее главное назначение состояло в том, чтобы задним числом объяснить, оправдать и отлакировать те действия Ельцина, которые в момент их свершения выглядели, мягко выражаясь, странно.

Как мы уже говорили, кроме борьбы с оппозицией, которае вылилась в противостояние с Советом Федерации и угрозу импичмента, Ельцина хватало только лишь на эпизодическое участие в косовском урегулировании. Так 25 апреля и 2 мая он дважды разговаривал с Клинтоном и оба разговора были посвящены организации помощи в миссии Черномырдина. К тому времени Черномырдин уже провел переговоры с Милошевичем, выступил на заседании Совета Безопасности в Москве и направлялся в Вашингтон с согласованными мирными инициативами. Клинтон охотно согласился его принять и выделить ему времени “столько, сколько нужно”.

Тем временем стало известно, что Государственная Дума назначила заседание по вопросу импичмента Ельцина на 13 мая. Администрация президента приняла решение играть на опережение и уволить Примакова до этого. Семья не сомневалась в том, что Примаков является участником (если не вдохновителем) антиельцинского “заговора” и решила обезглавить “заговорщиков”.

Справедливости ради нужно сказать, что в этой борьбе не было ничего противозаконного или не соответствующего общепринятой практике политической борьбы. Оппозиция вправе инициировать процедуру импичмента, а Президент, в свою очередь, имеет право уволить премьера, который кажется ему нелояльным.

Разумеется, в этот момент ни Ельцин, ни коммунистическая оппозиция не думали о благе страны и о других подобного рода абстракциях. Они были увлечены борьбой за власть и каждый из них считал, что необходимость этой борьбы не требует никаких обоснований. В их представлении, стремление к власти - естественное состояние человека и едва ли не добродетель.

Коммунисты считали благом для России свержение Ельцина и их приход к власти, а Ельцин в свою очередь, считал таким благом свое нахождение на посту президента. И хотя к 1999 году ни одна из сторон не имела объективных доказательств своей правоты, однако каждая считала это само собой разумеющимся фактом, не требующим обоснования.

К тому времени ельцинские реформы уже давно закончились: их было уже просто некому проводить в жизнь. Все те, кто мог и хотел это делать (Черномырдин, Чубайс, Немцов и пр.) были давно уволены, а про Гайдара вообще уже даже не вспоминали.

Нельзя сказать, что реформаторская риторика полностью ушла из лексикона Ельцина и его окружения. Отнюдь! В тот период Ельцин оправдывал свое пребывание у власти необходимостью “защитить результаты реформ” и “не дать развернуть страну вспять”. Хотя его ежедневная практика по управлению страной уже была почти неотличима от унылой позднесоветской аппаратной канцелярщины. Сплошная текучка и византийщина, без даже минимальных попыток что-то по серьезному изменить.

Общий настрой в ельцинской команде был тогда таков, что сейчас, мол, уже поздно что-то делать, “дедушка” нездоров и не имеет поддержки в обществе. Поэтому нужно во что бы то ни стало сохранить статус-кво, и сосредоточится на подготовке к предстоящим выборам Государственной Думы и президента. И если на них удасться победить, вот тогда и вернутся к реформам, которых по общему пониманию, давно назрели и даже перезрели.

В текущей же ситуации в Семье теперь уповали на “невидимую руку рынка”, которая всех вывезет. (Благо их предшественники основы этого рынка уже создали). Исключение составляла только борьба с оппозицией, в которой ельцинская команда проявляла недюжинную изобретательность и волю. И не гнушалась, как мы видим, и некоторых сомнительных методов, оправдывая себя тем, что их оппоненты - не лучше.

Утром 12 мая Ельцин отправил правительство Примакова в отставку. Вот как это описано в “Президентском марафоне”: “...Расставание с Примаковым было чрезвычайно коротким Я сообщил ему об отставке, сказал, что благодарен за его работу.

Примаков помедлил. "Принимаю ваше решение”, - сказал он, - “по Конституции вы имеете на это право, но считаю его ошибкой". Еще раз посмотрел на Евгения Максимовича. Жаль. Ужасно жаль. Это была самая достойная отставка из всех, которые я видел. Самая мужественная. Это был в политическом смысле очень сильный премьер. Масштабная, крупная фигура. Примаков вышел, тяжело ступая, глядя под ноги. И я пригласил в кабинет Степашина.”

А вот что про это пишет сам Примаков в своей книге “Восемь месяцев плюс…”: “...12 мая 1999 года я приехал к назначенному времени к президенту на очередной доклад, зашел в его кремлевский кабинет. Как всегда, приветливо поздоровались. Он предложил мне сесть на обычное в таком случае место - за большим столом, предназначенным для заседаний. Сам сел так же, как обычно, за торец стола рядом со мной.

Несколько насторожило, но не более того, его раздраженное обращение к пресс-секретарю: «Почему нет журналистов?» Когда в комнату зашли аккредитованные в Кремле представители телевизионных каналов и агентств, Ельцин спросил их: «Почему не задаете вопросы о правительстве?» На последовавшие сразу же вопросы он ответил: «Да, перемены будут». Посмотрев на меня, добавил: «И значительные».

Молнией в голове пронеслась мысль: есть решение уволить моих заместителей и таким образом вынудить меня уйти в отставку. Но действия разворачивались по другому сценарию. Как только вышли журналисты, президент сказал:

-Вы выполнили свою роль, теперь, очевидно, нужно будет вам уйти в отставку. Облегчите эту задачу, напишите заявление об уходе с указанием любой причины.

-Нет, я этого не сделаю. Облегчать никому ничего не хочу. У вас есть все конституционные полномочия подписать соответствующий указ. Но я хотел бы сказать, Борис Николаевич, что вы совершаете большую ошибку. Дело не во мне, а в кабинете, который работает хорошо: страна вышла из кризиса, порожденного решениями 17 августа 1998 года, преодолена кульминационная точка спада в экономике, начался подъем, мы близки к договоренности с Международным валютным фондом, люди верят в правительство и его политику. Вот так на ровном месте сменить кабинет - это ошибка.

Ельцин повторил просьбу написать заявление. А после моего вторичного отказа президент вызвал Волошина, у которого, конечно, уже был заготовлен указ.

-Как у вас с транспортом? – вдруг спросил меня Борис Николаевич.

Ответил на столь неожиданный вопрос, что для меня это не проблема. Могу ездить и на такси. Чувствовалось, что Ельцин переживал происходившее. Ему было явно не по себе. Сморщившись от боли, положил руку на левую часть груди. Сразу же в кабинет вошли врачи. Я хотел встать и уйти, но Борис Николаевич жестом меня удержал. После медицинской помощи он почувствовал себя явно легче, встал, сказал: «Давайте останемся друзьями» – и обнял меня…

Расчет администрации президента был верным: отставка Примакова расколола оппозицию. «Политического смысла у импичмента не стало! – заявил с трибуны депутат от ЛДПР Алексей Митрофанов. – Допустим, все мы упремся маниакально и добьемся отрешения Ельцина от власти. Кто в результате станет президентом? Я понимаю, раньше предполагался Примаков. Об этом вслух не говорилось, но мы понимали это прекрасно. За это Ельцин и снял его, кстати…»

Глава фракции НДР Владимир Рыжков, обращаясь к Зюганову, утверждал: «Вы, инициаторы импичмента, обрушили правительство Примакова! Три месяца назад, Геннадий Андреевич, в вашем присутствии я сказал о том, что необходимо отказаться от этой процедуры, что она дестабилизирует обстановку и снесет правительство. Вы не прислушались. Сегодня нет правительства, Дума под угрозой роспуска, в стране вновь нарастает хаос и дестабилизация!»

По Думе поползли слухи, что Ельцин хочет ее разогнать. «Эти слухи - попытка оказать психологическое давление на депутатов, парализовать нашу волю, чтобы мы махнули рукой и сказали: все равно ж бесперспективно!» - убеждала депутатов сторонница импичмента, депутат от «Яблока» Елена Мизулина. Однако многие депутаты прекрасно помнили осень 1993 года, и поэтому опасались, что если Ельцину будет нужно, то он может перейти и к силовым методам. Вообще, в ходе этих думских дискуссий депутаты то и дело вспоминали начало октября 1993 года и поэтому эти споры нередко превращались в настоящую свару, поскольку в Думе были и те, кто был в тот момент за Ельцина, и те, кто был против него.

Полномочный представитель президента в Госдуме Александр Котенков, уговаривал депутатов отказаться от импичмента и потерпеть еще год: «Вы стоите перед выбором: либо вновь ввергнуть страну в политический кризис… либо все-таки в установленные Конституцией сроки путем законных всенародных выборов провести спокойно смену власти в нашем государстве!»

Но коммунисты были неумолимы. Зюганов был категоричен: “Ельцин – это абсолютное зло!» Ему вторил депутат-режиссер Станислав Говорухин: «Неужели вы не слышите, как воет вся Россия, как вопиет и протягивает к нам руки: освободите нас от него, спасите наших детей!» Его документальный фильм «Час негодяев», о событиях октября 1993-го, накануне голосования по импичменту был показан по думскому телевидению.

Были, правда, и депутаты, которые хотели эту проблему “решить миром” и убедить Ельцина добровольно уйти в отставку. Так, например, депутат от группы “Российские регионы” Владимир Лысенко заявлял: «Страна не протянет еще целый год с такой слабеющей безавторитетной властью… Борис Николаевич, решайтесь, завтра может быть уже поздно!»

Само голосовали состоялось 15 мая в 15:00. Голосовали бумажными бюллетенями через урну. От использования привычной электронной системы голосования недоверчивые депутаты решили в этот раз отказаться. Каждый депутат получил по пять разноцветных бюллетеней (по числу пунктов обвинения).

Самым перспективным пунктом обвинения считался “чеченский”. За то, чтобы отрешить Ельцина от должности за развязывание войны в Чечне публично всегда высказывалось наибольшее количество депутатов. Еще накануне, вечером 14 мая, коммунисты были полны энтузиазма и верили, что уж по крайней мере по одному этому пункту обвинения они точно наберут необходимые ⅔ голосов.

Однако уже с утра стало понятно, что все не так очевидно. Председатель Счетной комиссии коммунист Игорь Братищев трагическим голосом сообщил о письмах Иосифа Кобзона, Руслана Аушева и некоторых других депутатов, которые предлагали считать их голосующими за импичмент, но при этом сообщали, что они очень сожалеют, но лично приехать в этот день в Думу не смогут.

После начала голосования думские журналисты отметили, что за бюллетенями пришло меньше народных избранников, чем ожидалось. Разумеется, что все последнее время Кремль не сидел сложа руки, а активно работал с колеблющимися одномандатниками. Особенно активен в этом был начальник отдела администрации президента по взаимодействию с парламентом Александр Косопкин.

Ходили слухи, что и представители некоторых “олигархов” провели определенную работу (прежде всего с депутатами от ЛДПР Жириновского), однако никаких доказательств этому никогда предъявлено не было. Разумеется, никто не просил депутатов голосовать против импичмента. Достаточно было просто не прийти в этот день на заседание Госдумы. Или “забыть” взять бюллетень. Или взять, но не использовать. Или “случайно” испортить и т.д.

Уже вечером, после голосования, депутаты собрались в зале, чтобы выслушать доклад Счетной комиссии о его результатах. Бюллетени взяли 348 депутатов – из 440 по списку. Значит 92 депутата просто отказались от участия в процедуре импичмента. В каждой из пяти урн было обнаружено от 330 до 333 бюллетеней. Следовательно, еще по 15–18 голосов народных избранников «потерялись»: разноцветные бумажки, судя по всему, кто-то просто унес домой – на память. 46 бюллетеней были признаны недействительными.

Как и ожидалось, больше всех набрал третий пункт обвинения - война в Чечне: 283 депутата проголосовали за импичмент Ельцина за ее развязывание. Но поскольку для того, чтобы процедура отрешения президента от должности продолжалась, необходимо было набрать больше 300 голосов, то на этом все и закончилось. Импичмент Ельцина с треском провалился.

Семья торжествовала, а думская оппозиция была полностью деморализована. Повторилась история с попыткой Верховного Совета РСФСР весной 1993 года отправить Ельцина в отставку. Тогда тоже после провала этой затеи, депутаты покорно проголосовали за предложенный Ельциным референдум “да-да-нет-да”, который тоже проиграли.

Перехватив инициативу, ельцинская команда практически сразу, 19 мая, поставила на голосование в Думе вопрос об утверждении Степашина новым председателем правительства. Деморализованная Дума тут же, с первой попытки, его утвердила. Степашину не пришлось (в отличие от Кириенко или Черномырдина) проходить мучительную процедуру нескольких раундов голосования.

Часть 5

Выбор кандидатуры Степашина на должность нового премьера дался Ельцину непросто. Дело в том, что в качестве альтернативной кандидатуры рассматривался Николай Аксененко, бывший в тот период министром путей сообщения. Это был энергичный руководитель, который сумел организовать и даже улучшить работу российских железных дорог, что в такой огромной стране как Россия (тем более в условиях экономического кризиса), было чрезвычайно важно.

Разумеется, это было очень тяжелая задача - в условиях тотальных неплатежей, забастовок и перекрытия железных дорог, сохранить работоспособной “кровеносную систему” страны. Неудивительно, что такая его работа не осталась незамеченной и создала ему определенный авторитет как в бизнесе, так и во власти.

Аксененко был хорошо известен уже набравшему в тот момент влияние внутри Семьи Абрамовичу и некоторым другим крупным бизнесменам к чьему мнению в Семье прислушивались. Они посоветовали Юмашеву и Татьяне Ельциной поближе с ним познакомится. Поначалу, он их не разочаровал и в какой-то момент его кандидатура начала всерьез рассматриваться как замена Примакову. Но что-то пошло не так и выбор пал на Степашина.

Возможно, правы те, кто говорит, что кандидатура Аксененко была забракована потому, что при ближайшем рассмотрении он не проявил себя как человек широких взглядов, демократ и сторонник свободного рынка. Он оказался тем, кем и был: обычным советским директором, сторонником жесткого администрирования, без полета и кругозора.

И хотя в “Президентском марафоне” Ельцин, объясняя причины своего отказа от кандидатуры Аксененко, примерно об этом и пишет, но правда состоит в том, что именно такие люди всегда и нравились Ельцину (достаточно вспомнить Сосковца, Лобова и Скокова). Поэтому с большой долей уверенности можно предположить, что в отказе Ельцина от его кандидатуры большую роль сыграла Семья. То есть Семья его предложила, семья же его кандидатуру и отозвала.

Забегая вперед, можно сказать, что Аксененко постигла трагическая участь. После того, как Путин стал президентом, против Аксененко было возбуждено уголовное дело (которое, разумеется, ничем не закончилось) и он оказался под подпиской о невыезде. Вскоре он заболел раком крови и стал остро нуждаться в лечении за границей. Путин долго наотрез отказывался его выпускать и разрешил это лишь за полтора года до его смерти (видимо только после того, как убедился, что лечение уже не поможет и Аксененко обречен).

Теперь, задним числом, понятно, что по всей видимости Аксененко действительно рассматривался как реальная кандидатура не только на пост премьера, но и как преемник. Что заставило Путина (не Степашина!) еще весной, до отставки Примакова, серьезно беспокоится по поводу Аксененко как конкурента. Видимо пережитый тогда страх так глубоко отпечатался в памяти Путина, что он не смог этого ему простить.

Эпизод с Аксененко (а особенно с последующей реакцией на него Путина) подтверждает то, что Ельцин писал в своих мемуарах: Степашин с самого начала рассматривался техническая, временная, переходная фигура. Он должен был лишь на время занять тот пост, который Ельцин (и Семья) готовили для настоящего преемника. Они считали что конец мая - еще слишком рано для того, чтобы предъявить стране настоящего преемника, поэтому и появилась эта комбинация со Степашиным.

В качестве утешительного приза Аксененко в новом правительстве Степашина получил должность первого вице-премьера, оставаясь при этом министром путей сообщения. Чисто служебной необходимости в таком его повышении не было никакой. Это было лишь повышение статуса. Он это хорошо понимал, поэтому когда в новом правительстве (уже Путина) ему предложили выбрать что-то одно: остаться министром или первым вице-премьером, он выбрал должность министра путей сообщения. В этом кресле он и досидел до уголовного дела, возбужденного в его отношении в 2001 году…

Несмотря на все перестановки и отставки в правительстве и Генпрокуратуре, дело Mabetex, или как оно официально называлось “Дело о злоупотреблениях в Управлении делами президента”, продолжалось в прежнем темпе. Отстранение от должности Скуратова, отставка Примакова и провал импичмента, ни на что не повлияли: Генпрокуратура продолжала методично, шаг за шагом, свое расследование.

Дело вел заместитель начальника главного следственного управления Генпрокуратуры Георгий Чуглазов. Как известно, следователь является процессуально-независимым лицом, и поэтому никто ему не мог дать приказ закрыть дело не имея для этого каких-то формальных оснований. Пользуясь таким своим статусом, он продолжал расследование и в процессе этой своей работы наладил хорошие деловые и личные отношения с прокуратурой Швейцарии и лично с генеральным прокурором - Карлой дель Понте.

Вот как он в одном из своих интервью он рассказывает о генеральном прокуроре Швейцарии и о своей работе с ней: “Это очень сильная и смелая женщина. Казалось, в природе не существует ничего такого, что могло бы остановить её в проведении расследования. Маленькая, худенькая, постоянно курящая, она производила впечатление человека несгибаемого. Мы с ней много общались по телефону и лично – в Москве, когда она приезжала сюда, в Женеве, когда я бывал там. Она передавала мне всё, что могло помочь вести расследование. В вопросах следствия у меня были с ней доверительные отношения. Наше сотрудничество я бы назвал идеальным.”

Складывалось впечатление, что все, что было сделано ради закрытия дела, все было сделано зря. Юмашев вопросительно смотрел на и.о. генерального прокурора Юрия Чайку и нового премьера Степашина, а они лишь разводили руками и говорили, что делают все возможное, но “так просто этот вопрос не решается”, “следователь - процессуально независим” и т.д.

Мало этого: параллельно набирало обороты еще одно уголовное дело, которое тоже имело непосредственное отношение в Семье. Дело в том, что еще 18 января, по результатам проверки Счетной палаты, Генеральная прокуратура РФ возбудила уголовное дело, в рамках которого были предъявлены обвинения в незаконной предпринимательской деятельности и отмывании денег первому заместителю гендиректора «Аэрофлота» Николаю Глушкову, коммерческому директору Александру Красненкеру, старшему вице-президенту «Аэрофлота» по финансам Лидии Крыжевской, руководителю Финансовой объединенной корпорации (ФОК) Роману Шейнину и акционеру компании - Борису Березовскому.

Как утверждало следствие, с 1996 по 1999 год ими было незаконно выведено из “Аэрофлота” и перечислено на счета ФОК и швейцарской фирмы Andava 252 млн. долларов. Следствие вел следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Николай Волков.

Всем в узком ельцинском кругу стало понятно: чтобы решить все проблемы Семьи, отстранения Скуратова и отставки Примакова оказалось недостаточно. Нужно было еще, чтобы им на смену пришли не просто лояльные Семье люди (такие как Чайка и Степашин), но и такие, которые умеют (как мы я уже писал раньше) “решать вопросы”.

Семья все больше убеждалась в незаменимости Путина. Был ли такой ее вывод результатом набора случайно совпавших событий или (как многие предполагают) тщательно спланированной Путиным операцией - теперь уже не имеет значения. Важно, что начиная с конца мая и Семья и Ельцин понимали, что преемник уже найден и остается только понять когда и как его предъявить публике, чтобы добиться максимального эффекта.

С 29 марта, после отставки Бордюжи, Путин помимо должности директора ФСБ занимал еще и пост секретаря Совета безопасности РФ (СБ). И в этом качестве он готовил все решения СБ, включая те, которые касались внешней политики.

После отставки Примакова у МИДа уже не было того веса, который он имел при нем, а новый министр иностранных дел Игорь Иванов, хоть и был верным последователем Примакова (тот говорил, что Иванов “...не какой-то „строитель новых типов отношений“, а человек, которому он доверяет и может с ним сотрудничать”), тем не менее не мог принимать самостоятельных решений уровня “разворота над Атлантикой”. Постепенно центр принятия стратегических внешнеполитических решений переместился в Совет Безопасности. Первой ласточкой этого “нового курса” стал знаменитый “Марш-бросок на Приштину” о котором стоит рассказать подробнее.

После натовских бомбардировок Сербии, а также в результате миротворческой деятельности деятельности Черномырдина и тогдашнего президента Финляндии Мартти Ахтисаари, 10 июня была принята резолюция Совета Безопасности ООН N1244, которая предусматривала вывод сербских войск из Косово и замещение их международными силами (прежде всего, конечно, стран НАТО). На следующий день были подписаны Кумановские соглашения, полождившие конец войне в Косово. В результате, к 20 июня все сербские войска покинули территорию автономного края Косово.

России удалось добиться согласия на то, чтобы в состав международных сил в Косово входили и российские миротворцы, однако собственного сектора ответственности в Косово Россия не добилась, поскольку ей как сектор ее ответственности были интересны только населенные преимущественно сербами северные районы Косово, а в НАТО справедливо опасались, что это может привести к отделению севера Косово от остальной части автономии.

В этих условиях, Россия решила действовать самостоятельно. Из примерно 200 военнослужащих входящей в состав миротворческих сил SFOR/KFOR в Боснии (г. Углевик) российской бригады ВДВ был сформирован отряд, который 11 мая на 35 грузовиках “Урал” и 15 БТР совершил марш бросок из Боснии в Косово и, проехав 600 км, утром 12 июня захватил аэропорт “Слатина” в столице Косово Приштине еще до того, как туда начали прибывать британские части, чьим сектором ответственности и был этот аэропорт.

Нужно отметить, что это не было импровизацией. Еще в конце мая, майор спецназа ГРУ Юнус-Бек Евкуров (ныне генерал армии и заместитель министра обороны РФ) получил приказ во главе отряда из 18 командос тайно проникнуть на территорию аэропорта “Слатина” и подготовить его к приему российского контингента. В результате этой операции, когда утром 12 июня этот контингент прибыл на территорию аэропорта, он не встретил никакого сопротивления и мгновенно его занял.

Прибывшие чуть позже британские военные окружили занятый россиянами аэропорт и взяли его в блокаду. Первоначально командующий войсками НАТО в Европе генерал Уэсли Кларк дал команду выбить россиян из аэропорта не останавливаясь перед применением военной силы. Тем более, что британцев было значительно больше и у них с собой была артиллерия, в то время как российские десантники были вооружены лишь стрелковым оружием.

Но после недолгого размышления, англичане пришли к выводу, что блокада все равно заставит россиян покинуть территорию аэропорта и в применении силы нет необходимости. Так оно и случилось. На пятый день россияне попросили у англичан еды, а российское военное руководство вступило в переговоры о дальнейшей судьбе российского контингента в Косово. В октябре россияне покинули аэропорт и он полностью перешел под контроль НАТО.

“Марш-бросок российских десантников” готовился в настолько секретной обстановке, что о нем не знали ни министр обороны Сергеев, ни министр иностранных дел Иванов. Дело дошло до курьеза: Сергеев узнал о том, что россияне захватили аэропорт “Слатина” от помощника Клинтона Строуба Тэлбота, который утром 12 июня приехал к Сергееву в министерство, чтобы получить какие-то разъяснения в связи с действиями его подчиненных.

Интересно, что тогда же, кроме Сергеева и Иванова, Тэлбот встретился и с Путиным (как секретарем СБ РФ). Путин произвел на него самое хорошее впечатление тем, что оказался хорошо подготовлен и был полностью в курсе того, что происходит на Балканах. За исключением одного: он откровенно делал вид, что совершенно не в курсе российского “Марш-броска на Приштину”.

И когда Тэлбот решил пожаловаться ему на начальника управления международного сотрудничества МО РФ генерал-полковника Леонида Ивашова (который, как уже стало к тому моменту известно, и отдал приказ о начале этой операции), то Путин издевательски его спросил: ”А кто это - Ивашов?” Тэлбот все понял и не стал больше продолжать эту дискуссию.

Все ужасно боялись реакции Ельцина. На карту были поставлены все те доверительные отношения с США и Западом в целом, которые начали выстраиваться еще при Горбачеве. Но когда Сергеев опасливо доложил Ельцину что случилось, тот его крепко обнял и радостно сообщил: “Ну, наконец-то я их щелкнул по носу!”

Этот марш-бросок был началом совершенно другой стилистики в отношениях России с Западом. До тех пор Россия придерживалась олдскульной, еще советской традиции, которая соединяла упрямство и неуступчивость с тяжеловесной солидностью и предсказуемостью. Эта старая традиция (ярким представителем которой был, например, Примаков) не была осознанным выбором Москвы. Скорее она сформировалась в ходе многолетних отношений с США и была единственным способом избежать резких действий, которые могут привести к неуправляемой эскалации.

Но теперь все это было в прошлом. И нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что эта “смена вех” случилась именно тогда, когда отставка Примакова привела к смещению центра выработки внешнеполитических решений из МИДа в Совбез.

Надо сказать что это изменение внешнеполитической стилистики пришлось Ельцину по душе. Будучи по натуре авантюристом, он наверняка ужасно страдал от доставшемуся ему в наследство по-крестьянски основательного и тяжеловесного “Громыко-стиля”. И вот теперь он увидел в Путине человека, более близкого ему по духу, чем все предыдущие адепты осмотрительности и предсказуемости. Разумеется, это родство душ еще сильнее их сблизило. Ельцин окончательно утвердился в правильности выбора Путина как своего преемника.

Советская, а потом и российская внешняя политика всегда были результатом борьбы двух линий - мидовской линии, т.е. чисто дипломатической и официальной, и линии спецслужб (КГБ и ГРУ ГШ). И можно констатировать, что летом 1999 года линия спецслужб окончательно победила и превратила МИД в декорацию. Смоленская площадь стала просто ширмой для тайных, закулисных интриг, провокаций и самых неожиданных альянсов.

Практически сразу после завершения войны в Косово, с 18 по 20 июня в немецком Кёльне состоялось традиционное ежегодное заседание “Большой восьмерки”. (Как известно, на предыдущем саммите в Бирмингеме Россию официально включили в число полноправных членов этого клуба наиболее развитых демократий мира и с тех пор G7 превратилась в G8.

Нужно заметить, что до этого Ельцин никогда не пропускал эти саммиты и всегда активно в них участвовал. Ему ужасно нравилось быть частью этой элитной “тусовки”. Он справедливо видел в этом признание за Россией того места в мировой иерархии, которое она по праву (как считал Ельцин) заслуживает. Тем более теперь, когда Россия стала полноправным членом этого клуба, все ждали от Ельцина полноценной работы по всем пунктам повестки дня.

Кроме этого, на Западе опасались, что недавние события в Косово (и прежде всего - пресловутый “Марш-бросок на Приштину”) могут привести к тому, что между Россией и Западом опять начнется конфронтация. Поэтому все ждали, что на саммите в Кельне западные лидеры (прежде всего Клинтон) и Ельцин продемонстрируют, что этот кризис не повлиял на их доверительные отношения, и не изменил общего позитивного отношения к России.

Каково же было разочарование, когда выяснилось, что вместо Ельцина на саммите российскую делегацию будет возглавлять премьер Степашин. Всем стало очевидно, что состояние здоровья Ельцина не позволяет ему работать с полной нагрузкой все три дня.

Российская делегация объявила, что Ельцин будет присутствовать только на последнем, заключительном заседании G8. Кроме этого, у него “на полях саммита” предполагалась личная встреча с Клинтоном и этим его пребывание в Кельне исчерпывалось. Ельцин даже отказался от своей традиционной итоговой пресс-конференции. Что также наводило на мысли о плохом состоянии его здоровья.

В целом, саммит был посвящен списанию задолженности беднейшим странам мира. В общей сложности им списали 70 млрд. (то есть примерно 50%) всех долгов перед странами G8. Характерно, что отдельно было принято решение продолжить экономическую поддержку России, что, разумеется, означало, что она хоть и является членом этого элитарного клуба, но при этом ей еще очень далеко до того, чтобы считаться по-настоящему экономически развитой страной.

Встреча с Клинтоном тоже не привела к каким-то прорывам. Они договорились считать “косовский инцидент” исчерпанным и обсудили перспективы заключения нового договора СНВ-3, хотя всем было ясно, что пока Россия не ратифицировала подписанный еще в начале 1993 года договор СНВ-2, довольно бессмысленно говорить о перспективах СНВ-3…

В общей сложности Ельцин пробыл в Кельне семь часов и ни у кого из присутствующих на встрече не осталось сомнений, что состояние его здоровья оставляет желать лучшего. На кинохронике видно как сильно он растолстел и как плохо он держится на ногах. Охране буквально приходилось вести его под руки и помогать ему выйти из машины.

При всем при том, что Ельцин выглядел очень плохо, он был чрезвычайно оживлен, крепко обнимался, отчаянно жестикулировал и даже пытался бороться на руках. Его окружение (включая Юмашева и Немцова) в разные периоды объясняло это его странное поведение большими дозами успокоительных препаратов, которые (будто бы) прописывали ему врачи. Однако внешне его поведение выглядело так, словно он был просто вдребезги пьян. И снисходительно-веселые (а не сочувственные) лица окружающих его лидеров G8 только лишь подтверждают это предположение.

Видимо именно этим обстоятельством и объясняется столь короткая программа его пребывания на саммита G8 в Кельне. После этого визита Ельцин надолго пропадает из поля зрения. Весь июль он лишь подписывает указы о награждении и присвоении почетных званий.

Разумеется, что в таких условиях необходимость выполнения президентской церемониальной рутины возлагается на премьера. Встречи с послами, вручения верительных грамот, беседы с прибывающими в Москву политиками и вообще - известными людьми. Все это вынужден был исполнять Степашин. И то, что он был главной российской делегации на G8 - лишнее тому свидетельство.

Пребывание за одним столом с лидерами ведущих стран мира не прошло для Степашина даром. У него (как у любого человека на его месте), конечно же, появилась амбиция, что он может претендовать на нечто большее, чем просто пост премьера. И плохое состояние здоровья Ельцина и президентские выборы, до которых оставался всего год, все это толкало его к активности. Глупо было просто сидеть и ждать в условиях, когда ты премьер и эта позиция дает тебе естественную фору перед любым другим претендентом.

Видимо поэтому Степашин считал, что у него есть хорошие шансы стать официальным преемником Ельцина в приближающейся президентской кампании. Неизвестно, понимал ли он всю шаткость своего положения, отдавал ли себе отчет в том, что у Ельцина уже есть кандидатура преемника (и это не Степашин).

Но даже если это и так, все равно глупо было бы не попытаться поднять свой рейтинг. Ведь если он станет самостоятельной фигурой, обладающей собственным, не связанным с Ельциным, политическим весом, влиянием и авторитетом, то появляются различные варианты дальнейшей карьеры, необязательно связанные с поддержкой со стороны Ельцина.

На этом фоне и состоялся визит Степашина в Соединенные Штаты Америки, которые тоже стояли на пороге президентских выборов и официальным преемником демократа Клинтона на них был вице-президент Альберт Гор. Именно переговоры с Гором и должны были стать тем сигналом российскому избирателю, который дал бы ему понять, что Степашин - тоже официальный кандидат на пост президента от нынешней российской “партии власти”.

Степашин прибыл в Сиэтл, где у него состоялись визиты в штаб-квартиры крупных американских корпораций (Боинг, Майкрософт, Джон Дир и пр.). Потом он перебрался в Вашингтон. В американской столице он (помимо переговоров с Гором) встретился с руководителями МВФ и МБ, а также с проживающими в США соотечественниками.

Нельзя сказать, что Степашин ездил в Америку исключительно с представительскими целями. Там он вел переговоры и о кредитовании закупок российскими авиакомпаниями боингов, и о возобновлении сотрудничества с МВФ после августовского дефолта, и о реструктуризации российского внешнего долга (тема, которая тогда казалась вечной).

Но ключевыми были, разумеется, переговоры с представителями администрации Клинтона. Американцы уделяли им не меньше внимания чем сам Степашин. В Вашингтоне он удостоился встречи не только с Гором, но и даже с Клинтоном. Это российский премьер также расценил как признак того, что его тут воспринимают как основного претендента на президентское кресло в 2000 году.

Американских политиков интересовали в основном три вопроса: насколько дееспособен Ельцин, как Россия собирается нормализовать отношения с США после косовского кризиса и насколько успешно она выходит из кризиса после дефолта в августе прошлого года.

На всех встречах с американцами Степашин демонстрировал максимальную степень свободы, раскованности, давал резкие и смелые ответы на деликатные вопросы и рискованно шутил, иногда - на грани фола. Так, например, выступая в Национальном клубе прессы он рассказал бородатый анекдот, заканчивающийся словами “Зато у вас негров линчуют!”

В его представлении он тем самым должен был убедить американский истеблишмент в том, что он абсолютно самостоятельный политик, имеющих свои, оригинальные взгляды на Россию и ее место в мире и обладающий собственным политическим весом.

Тем не менее, не осталось незамеченным то, с каким энтузиазмом Степашин кинулся уверять американскую публику в полной и исключительной дееспособности и работоспособности Ельцина. "Президент твердо контролирует ситуацию в стране и способен принимать самые сложные решения" - говорил он в одном месте. “Было бы наивным говорить, что президент Борис Ельцин готов выйти на ринг с Майком Тайсоном, но он в состоянии работать” - утверждал в другом.

Оценка Степашиным дееспособности Ельцина настолько расходилась с тем, что американцы собственными глазами месяц назад увидели в Кельне, что всем стало ясно, что ни о какой самостоятельности Степашина как политика не может быть и речи. Они поняли, что он просто ельцинский клерк и ничего больше.

Альберт Гор еще помнил своего коллегу Черномырдина по комиссии Черномырдин - Гор (которую теперь с российской стороны возглавлял Степашин) и ему было с чем сравнить. Да и недавняя отставка Примакова тоже давала много пищи для размышлений. Американцы поняли, что уж если Ельцин без труда разобрался даже с такими тяжеловесами как Черномырдин и Примаков, то говорить о самостоятельном политике Степашине тем более не имело смысла.

Тем не менее, в Белом Доме его хорошо приняли и поэтому Степашин остался очень доволен своим визитом в Америку. Он был уверен в том, что заручился поддержкой американской администрации в продвижении своей кандидатуры на будущих президентских выборах в России. Подводя итоги своего визита в США Степашин бросил в узком кругу: "Теперь они тут поняли, что у нас есть не только идиоты, которых на инвалидных колясках возят."

Но, видимо, это круг оказался не настолько узким, чтобы об этой его фразе не стало известно в Кремле. Но это все мелочи. Главное, чего не понял Степашин, заключалось в том, что поддержка американской администрации в условиях “нового курса Ельцина - Путина” уже играла скорее против него, чем за него.

Немного утрируя, можно сказать, что из Вашингтона в Москву он летел в надежде, что этим визитом он повысит свои шансы стать преемником Ельцина потому, что “американцы меня поддерживают”. А в это время в Кремле, наоборот, стали уже предметно думать о его отставке потому, что “американцы его поддерживают”.

Справедливости ради, нужно признать, что большинство российской элиты тогда еще не поняло насколько фундаментальным был сдвиг в позиционировании России, который в явной форме начался за полгода до этого с усиления слежки со стороны ФСБ за работой американского посольства в Москве (под видом борьбы с исламским терроризмом).

Однако, то, что к концу июля (!) этого все еще не понимал даже председатель правительства России Сергей Степашин (уже после “Разворота над Атлантикой” и “Марш-броска на Приштину”) - это просто удивительно.

Но все эти мелочи еще долго оставались бы предметом кулуарных пересудов и материалом для глубокомысленных рассуждений газетных и телевизионных аналитиков, если бы не событие, которое перечеркнуло все то, что происходило последние несколько лет: “Исламская миротворческая бригада” Басаева и Хаттаба, численностью в 500 боевиков, не встретив никакого сопротивления, вторглась в Ботлихский район Дагестана и захватила ряд сел (Ансалта, Рахата, Тандо, Шодрода и Годобери). Басаев объявил о старте операции “Имам Гази-Магомед”. Так началась Вторая Чеченская война.

Часть 6

Как я уже ранее писал, начиная с конца 1997 года президент Масхадов постепенно начал терять влияние в Чечне и его умеренные, прагматичные взгляды на то, как должна развиваться Чечня чтобы стать действительно независимой, свободной и светской Чеченской республикой Ичкерия находили все меньше понимания в чеченской элите. Влияние радикальных исламистов, сторонников продолжения джихада и экспансии своих идей на весь Северный Кавказ росло и к 1999 году уже в прошлом остались надежды договориться с Россией о признании независимости Ичкерии. (Как известно, Масхадов, после встречи с Ельциным в августе 1997 года, был в шаге от такого признания).

Дело дошло до того, что в феврале 1999 года, под давлением ваххабитов (которые к тому же в большинстве своем были полевыми командирами), власти Чеченской республики Ичкерия ввели на территории республики мусульманское религиозное право - шариат и начали осуществлять публичные казни.

Показ этих казней по российскому телевидению произвел тягостное впечатление на всю российскую аудиторию, а когда в марте в аэропорту Грозного террористами был похищен полномочный представитель МВД России в Чечне генерал-майор милиции Геннадий Шпигун, рассеялись и последние иллюзии насчет того, что Масхадов реально контролирует ситуацию в Чечне. С этого момента начало нового крупномасштабного конфликта между Российской Федерацией и непризнанной Чеченской республикой Ичкерия - было лишь вопросом времени. Причем - недолгого.

Строго говоря, боевые действия никогда до конца не прекращались. Российским правоохранительным органам то тут то там, по всему периметру Чечни, приходилось вступать в стычки с отрядами полевых командиров, которые осуществляли свою экспансию в близлежащие регионы России. И это была вовсе не исключительно религиозная или идеологическая экспансия. Отнюдь нет.

Экономическая ситуация в Чечне была крайне тяжелой, страна лежала в руинах, экономика де-факто отсутствовала и единственными источниками доходов были рэкет, торговля заложниками и наркотиками. Достаточно сказать, что главной, относительно “легальной” отраслью чеченской экономики было кустарное производство бензина путем перегонки украденной из трубопроводов нефти. Страна в основном жила натуральным хозяйством.

Неудивительно, что в этих условиях практически все молодые мужчины Чечни оказались боевиками в отрядах тех самых полевых командиров, которые в мирное время конвертировались в наркоторговцев и рэкетиров. С ними-то и сталкивались федералы на территории всего Северного Кавказа и не только там.

Конечно же такой уход в криминал был связан не с неисправимой бандитской природой чеченцев (как это часто пытаются объяснить их противники), а тем, что метрополия еще с царских времен препятствовала экономическому развитию региона, вынуждая чеченцев уезжать со своей земли. Таким способом власти хотели добиться рассеяния и ассимиляции вайнахов (чеченцев и ингушей) и в идеале - полного исчезновения этих этносов. Фактически, экономическая дискриминация чеченцев продолжалась уже и после возвращения их из депортации, весь советский период.

Власти, не создавая в Чечне рабочих мест, осознанно формировали условия для того, чтобы там не осталось чеченцев. Развивалась только нефтяная и нефтеперерабатывающая промышленность, в которой были заняты преимущественно русские. Неслучайно одним из символов советского “застоя” стали многочисленные бригады чеченских и ингушских шабашников, которые работали по всей стране, включая Сибирь и Дальний Восток (одно это отрицает идею о презрении чеченцев к труду).

Послевоенная разруха в Чечне, наложенная на общероссийский спад производства в 90-х годах, привела к тому, что исчезли даже те немногие рабочие места, которые еще были в Чечне в советский период. В таких условиях уход населения в криминал был фактически предрешен.

Примерно тогда же и по тем же причинам, косовские албанцы тоже пошли по этому пути. И неслучайно вожди их борьбы за независимость (например, Хашим Тачи, о котором мы уже писали) теперь сидят на скамье подсудимых по обвинению в тех же преступлениях: рэкет, торговля наркотиками, торговля людьми. С той только разницей, что их обвиняют ещё и в торговле человеческими органами.

Своим вторжением в Дагестан Басаев и Хаттаб хотели прийти на помощь ваххабитам Дагестана, которые пытались организовать ваххабитский анклав на территории Ботлихского и Цумадинского районов Дагестана. Целью чеченских и дагестанских боевиков было создание на территории Чечни и Дагестана (а в перспективе - на территории всего Северного Кавказа) независимого исламского государства. И они открыто об этом заявляли.

После вторжения “Исламской миротворческой бригады” Басаева и Хаттаба (в последний момент к ним присоединился еще Исламский полк особого назначения (ИПОН) Арби Бараева) в Ботлихский район, хронология событий была следующая: 8 августа они захватили еще одно село: Забирахли.

9 -11 августа, созданная за год до этого известным дагестанским ваххабитом Багауддином Магомадовым (Кебедовым) “Исламская шура Дагестана”, распространила заранее подготовленные документы: «Декларацию о восстановлении исламского государства Дагестан» и “Постановление в связи с оккупацией государства Дагестан”.

«Исламская шура Дагестана» объявила все сформированные в соответствии с российской конституцией и законами органы власти в Дагестане низложенным и сформировала Исламское правительство. Главой Исламского правительства стал Сиражудин Рамазанов, министром информации и печати - Магомед Тагаев.

На территории нескольких районов Дагестана начинает вещание телевизионный канал «Шуры», по которому передаются призывы к газавату и другие идеологические материалы исламистов. «Шура» вполне предсказуемо назначила временными командующими силами боевиков в Дагестане Шамиля Басаева и арабского полевого командира Хаттаба.

В Москве на происходящее в Дагестане поначалу не обратили особого внимания. В тот момент Кремль был занят делами поважнее: Семья и Администрация президента стремилась взять под свой контроль движение “Вся Россия”, которое было создано руководителями некоторых из самых экономически развитых и политически сильных регионов России: президентом Татарстана Минтимером Шаймиевым, президентом Башкортостана Муртазой Рахимовым и губернатором Санкт-Петербурга Владимиром Яковлевым.

Для Волошина и его коллег это движение было интересно тем, что оно никак не зависело от уже открыто оппозиционного Кремлю лужковского “Отечества” и в принципе могло стать основой для создания некоей протопартии, которая пойдет на декабрьские выборы в Государственную Думу как “партия власти”.

С этой целью 3 августа Волошин, пригласив с собой Степашина, отправился на переговоры с руководством движения “Вся Россия”. Его задачей было договориться с руководством движения о том, чтобы на первую позицию в избирательном списке движения был поставлен человек Кремля - председатель правительства Российской Федерации Сергей Вадимович Степашин.

Учитывая низкий рейтинг и правительства и Ельцина, руководители “Всей России” без энтузиазма восприняли предложение Волошина. Переговоры шли тяжело и максимум, чего от них удалось добиться главе ельцинской администрации - это десятое место в списке. Это было совсем не то, чего хотел Волошин. Степашин на десятом месте в списке - это скорее подачка Кремлю, чтобы отвязался, чем признание себя проельциснким движением.

Волошин взялся было и дальше давить на сидевших напротив него областных царьков, как вдруг оскорбленный десятым местом Степашин заявил, что при таких условиях он отказывается от “чести” быть включенным в список движения “Вся Россия”. Лучше он вообще не будет участвовать в выборах, чем терпеть такие унижения. Возникла немая сцена и переговоры сами собой прекратились.

Газета “Коммерсантъ” так описала эти события: “... 3 августа, во время решающих переговоров Александра Волошина с ведущими губернаторами из "Всей России", на которых Кремль сделал последнюю отчаянную ставку, проталкивая Степашина на первую позицию этого блока, сам Степашин вдруг сыграл отбой и заявил, что ни в какой политический блок не пойдет. Бегства с поля боя ему не простили.”

Демарш Степашина имел фатальные последствия для Кремля. Уже на следующий день, 4 августа, в московском Центре международной торговли состоялось совместное заседание президиумов политсоветов лужковского "Отечества" и губернаторского блока "Вся Россия", на котором было подписано совместное постановление о формировании единого избирательного блока.

Сопредседателями нового предвыборного объединения были избраны мэр Москвы Лужков и губернатор Санкт-Петербурга Яковлев. Был сформирован Координационный совет (КС) из 13 человек, в который вошли по 6 представителей от "Отечества" и "Всей России". (Место 3-го сопредседателя и одно место в КС были оставлено вакантным в расчете на присоединение Примакова).

Кроме Лужкова и Яковлева, в состав КС вошли также: от "Отечества" - Артур Чилингаров, Георгий Боос, Андрей Кокошин, Александр Владиславлев и Андрей Исаев, а от "Всей России" - Минтимер Шаймиев, Олег Морозов, Руслан Аушев, Петр Сумин и Владимир Медведев. Секретарем Координационного совета блока стал Олег Морозов.

Всякие шансы Кремля на то, чтобы хоть формально, но возглавить какую-то значительную часть региональной элиты рухнули. Волошин, который и до этого недолюбливал Степашина, был просто взбешен. Он немедленно отправился к Ельцину чтобы требовать отставки премьера. Решение было принято быстро и к 5 августа спичрайтерам было поручено заготовить текст президентского телеобращения об отставке правительства.

Однако, решение об отставке Степашина было отложено. Вот как об этом писал все тот же “Коммерсантъ”: “... Объявление об отставке должно было прозвучать вечером пятого августа. Однако, как объяснил Ъ высокопоставленный кремлевский чиновник, операция была отложена "по техническим причинам".

На самом деле "технической причиной" стала встреча Степашина с президентом, после которой Ельцин, как утверждают, заколебался. В четверг в Кремле побывал и Анатолий Чубайс, который выступал категорически против увольнения Степашина, объясняя, что подобные перестановки накануне выборов окончательно подорвут доверие избирателей к нынешней власти. Кроме того, глава РАО ЕЭС убеждал кремлевских стратегов, что отставка премьера сразу после того, как ему обещали новые международные кредиты, будет плевком в лицо Западу.

Не последним аргументом против такого сценария был и возможный гнев региональных лидеров на президентское окружение, сменившее за последние полтора года пятерых премьеров. На все эти доводы президентские приближенные лишь возражали, что "Степашин - слабый". На то, чтобы окончательно убедить в этом Ельцина, ушло три дня. Как утверждают в Кремле, последние события на Северном Кавказе сыграли в этом убеждении не последнюю роль.”

Непонятно как события в Дагестане могли повлиять на Ельцина в вопросе отставки правительства (особенно когда по конституции силовики, минуя премьера, напрямую подчиняются Ельцину). Тем более, что Степашин 8-го уже вылетел в Дагестан. Но когда на следующее утро он вернулся из Дагестана, решение об его отставке уже было принято.

9 августа, в полдень по центральному телевидению выступил Ельцин. Выглядел он получше, чем в Кельне на саммите G7, но на его одутловатом лице красовались очки. (Ельцин впервые выступал на публике в очках). Видимо в тот момент они ему были необходимы, чтобы хорошо видеть текст телесуфлера.

Ельцин медленно, сосредоточено и четко зачитал свое обращение к гражданам России. Он сказал: “Уважаемые россияне! Сегодня я подписал указ о выборах в Государственную думу. Они состоятся 19 декабря. Точно в срок, как и предусмотрено Конституцией и законом. Фактически дан старт избирательному марафону. Это будет очень непростой и ответственный период. И потому прошу вас с особым вниманием и даже пристрастием оценивать то, как поведут себя участники политической гонки. Я обещал, что выборы в Думу пройдут в честной борьбе, и уверен: что вашими избранниками станут достойные и порядочные люди.

Но нельзя забывать и о том, что ровно через год будут президентские выборы. И сейчас я решил назвать человека, который, по моему мнению, способен консолидировать общество. Опираясь на самые широкие политические силы обеспечить продолжение реформ в России. Он сможет сплотить вокруг себя тех, кому в новом, XXI веке предстоит обновлять великую Россию. Это секретарь Совета Безопасности, директор ФСБ России - Владимир Владимирович Путин.

Сегодня я принял решение об отставке правительства Сергея Вадимовича Степашина. В соответствии с Конституцией, я обратился в Государственную думу с просьбой утвердить Владимира Владимировича путина в должности председателя правительства России. Убежден: работая на этом высоком посту, он принесет большую пользу стране и россияне будут иметь возможность оценить человеческие и деловые качества Путина. Я в нем уверен.”

Последние слова он произнес с нажимом, делая большие паузы: “Я. В нем. Уверен.” Это звучало весомо и твердо. Не было сомнений, что это плод его серьезных раздумий, а не экспромт. Во всяком случае, именно такого эффекта добивался Ельцин и те, кто писал ему этот текст.

За несколько часов до этого, Ельцин принял Степашина у себя на даче. «Там были будущий президент Владимир Путин, Аксененко (зачем? - АК) и Волошин. Попросил написать меня заявление об отставке, я отказался. Увольняйте так. Попросил тогда завизировать указ о назначении Владимира Путина первым вице-премьером – тогда такая процедура была. Я завизировал, я Владимира знаю, он достойный человек. Вот так и произошла смена караула», – рассказывал позже Сергей Степашин.

Затем, в шесть часов вечера, по новостям передали репортаж с заседания правительства, которое открыл Степашин. Он зашел в зал заседаний правительства, прошел к председательскому месту, буркнул “Здравствуйте!” и начал садиться в кресло. Потом передумал и снова встал. “Садится не буду, чтобы не засидеться. Да, Николай Емельянович?” - громко прошептал он сидящему рядом Аксененко. (Видимо это был намек на неудачную майскую попытку Аксененко стать премьером).

Степашин выпрямился, глубоко вздохнул и сказал: “Очень тяжелая сегодня обстановка в Дагестане, на Кавказе. Я только что прибыл оттуда. Пожалуй, мы можем действительно потерять Дагестан…. Ну а теперь, о текущем: утром я был у президента. Он подписал указ о моей отставке. Поблагодарил за хорошую работу и отправил в отставку. Исполняющим обязанности назначен Владимир Владимирович Путин, секретарь Совета Безопасности и директор ФСБ…” На этом репортаж заканчивался.

Через десять лет, в интервью Владимиру Познеру, Степашин сказал, что его надежды стать преемником не были беспочвенны. С ним на эту тему говорили многие люди из окружения Ельцина (Семья). Он даже конкретно указал, что, например, такого рода перспективы сулила ему Татьяна Ельцина.

Степашин вернулся из Америки полный радужных надежд. Он считал, что ему удалось растопить лед недоверия между Кремлем и Белым Домом. К тому же он возобновил заглохшее было сотрудничество с международными финансовыми организациями и крупными американскими корпорациями.

Кроме этого, он был выходец и силовых структур. В разные годы он был и директором ФСБ, и министром внутренних дел, и министром юстиции. Он от начала до конца прошел всю Первую Чеченскую войну. У него был свой опыт и свое понимание того, как решать весь комплекс кавказских проблем. Не случайно накануне отставки он успел слетать в Дагестан и понять, что там происходит что-то серьезное. Ему, видимо, казалось, что начавшаяся новая война на Кавказе позволит ему проявить себя так, чтобы у Ельцина не было сомнений в том, кто должен стать преемником.

Но Семья решила, что эта новая война должна стать трамплином для совсем другого героя. Для Владимира Владимировича Путина. Она его выбрала и теперь настал его час.

Конкретнее всех был Березовский. Уже на следующий день, 10 августа, он дал интервью газете “Труд”, в котором четко обозначил главную задачу нового премьера: «Если власть незамедлительно не сформирует и не начнет реализовывать свою стратегию на Северном Кавказе, то федерализм в России прекратит свое существование в самые короткие сроки… Отставка правительства — событие значимое, но менее важное, чем то, что происходит на Кавказе сегодня. Федерализм в нашей стране под угрозой. Россия расползается. Ни одно правительство в России — ни Черномырдина, ни Кириенко, ни Примакова, ни Степашина — ничего внятного не сделало для нормализации ситуации, и они напрямую повинны в том, что происходит сегодня.”

До этого момента федеральные власти почти никак не реагировали на события, происходящие в Дагестане. Все сопротивление боевикам Басаева-Хаттаба осуществлялось местной милицией и лишь во вторую очередь - силами расположенных в регионе армейских частей и внутренних войск.

Но все изменилось после назначения Путина и.о. премьера. Сразу после этого он вылетел в Дагестан. «Дагестан есть, был и будет составной частью Российской Федерации. А это значит, что Россия всегда придет к вам на помощь», – заявил он выступая перед руководством региона и местными силовиками.

Путин на вертолете облетел захваченный боевиками район, к которому уже начали стягиваться федеральные войска. Кое-где даже начались стычки. Именно там, в солдатской палатке, в горах, он (окруженный телевизионными камерами и журналистами) произнес такой тост: «Очень хочется по русской традиции и по традиции священной земли Дагестана, где мы с вами находимся, поднять этот бокал и выпить за память тех, кто погиб. Очень хочется выпить за здоровье раненых и пожелать счастья тем, кто здесь находится.

Но мы с вами не имеем права позволить себе ни секунды слабости. Тогда получится, что те, кто погиб, погибли напрасно. Поэтому я предлагаю сегодня эту стопку поставить, мы обязательно выпьем за них, но пить будем потом». (Меньше всего эта поездка была похожа на руководство военной операцией, а скорее - на начало президентской кампании).

11 августа (только на четвертый день вторжения!) был, наконец, подписан совместный приказ Минобороны России, МВД России, ФСБ России и Федеральной пограничной службы (ФПС) России «О проведении контртеррористической операции на части территории Республики Дагестан», которым установлен режим контртеррористической операции и определены задачи органов государственного управления в ней. В район вторжения началось выдвижение дополнительных армейских частей и внутренних войск федерального подчинения.

Разумеется, чеченские полевые командиры ожидали этого. Еще 9 августа одно из подразделений бригады Басаева заняло важную высоту Ослиное Ухо между границей Чечни и дагестанским аулом Ботлих, вокруг которого расположились основные силы боевиков. Это было сделано для того, чтобы держать под огневым контролем все дороги, соединяющие Ботлихский район с Чечней.

Уже 12 августа федеральные войска обстреляли Ослиное Ухо из “Градов”, а на следующий день отряд десантников (63 человека из батальона 108-го гвардейского парашютно-десантного полка 7-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии) под командованием майора Сергея Костина в 5 часов утра начал штурм этой высоты. Бой длился целый день и закончился полным разгромом российского отряда. Больше половины отряда было уничтожено огнем чеченских минометов и снайперами, засевшими на соседних высотах. Из 65 десантников 12 было убито (включая командира, майора Костина), а еще 25 военнослужащих - ранено. Остатки отряда вынуждены были отступить.

Можно смело утверждать, что Вторая Чеченская война начиналась для федеральных сил ничуть не лучше Первой. Ничего не стало уроком для российских генералов. Никаких выводов сделано не было, и никаких новых методов ведения войны - не выработано. Все то же закидывание позиций противника “пушечным мясом”, ведомственная неразбериха, отсутствие координации между родами войск и руководство боевыми операциями из безопасных кабинетов за десятки и даже сотни километров от поля боя.

16 августа Госдума, на внеочередном заседании в понедельник, приступила к рассмотрению предложенной Ельциным кандидатуры Путина на должность председателя правительства России. Перед заседанием Путин встретился с рядом фракций и депутатских групп.

Прежде всего, конечно, с объединенной левой оппозицией - фракцией КПРФ, прокоммунистически настроенной частью аграриев и "Народовластием". По окончании этой встречи Зюганов заявил, что в ходе полуторачасовых консультаций с и.о. премьера “рассматривались вопросы о необходимости повышения уровня жизни граждан, усиления борьбы с коррупцией, рассматривалась также ситуация на Северном Кавказе и ряд других важных вопросов”.

После встречи с Путиным фракция КПРФ собралась на заседание. В итоге было принято решение о свободном голосовании по кандидатуре Путина на пост премьер-министра. Сам Зюганов сказал, что лично он не будет принимать участия в голосовании.

Аграрная депутатская группа (36 мандатов) и другие мелкие левые фракции, после встречи с Путиным, стали еще благосклоннее к нему, чем коммунисты. Вообще, оказалось, что у Путина в среде депутатов от левых фракций есть какой-то свой, независимый от Ельцина и Кремля вес и авторитет. Они относились к нему не как к ельцинскому клерку. Они его слушали, не задавали провокационных вопросов, пытались наладить диалог.

Возможно тут сыграла свою роль его принадлежность к силовикам, возможно какие-то старые связи ФСБ (КГБ) с руководством КПРФ, возможно какие-то контакты через близких ему бизнесменов. Но этот нюанс уже тогда бросился в глаза всем независимым наблюдателям.

После встреч с левыми фракциями, начались консультации с центристами. Прежде всего - с депутатской группой "Российские регионы".

"Большинство депутатов "Российских регионов" будет голосовать за кандидатуру Владимира Путина на должность премьер-министра", - заявил журналистам лидер депутатской группы "Российские регионы" Морозов (который совсем недавно стал членом Координационного Совета избирательного блока “Отечество - Вся Россия”).

Встречи Путина с фракциями “Наш Дом - Россия” (НДР) и ЛДПР обошлись без сюрпризов, и оба их лидера (Черномырдин и Жириновский) публично высказались в поддержку его кандидатуры на должность председателя правительства.

Провел Путин также встречу с думской фракцией партии "Яблоко". Лидер "Яблока" Григорий Явлинский заявил после встречи, что большинство членов "Яблока" будут голосовать против Путина, выражая таким образом “несогласие со странной политикой президента, постоянно перетряхивающего правительство”. Однако, как отметил Явлинский, часть депутатов "Яблока" поддержит кандидатуру Путина, "исходя из того, что политический кризис должен быть максимально сокращен".

В результате голосования Путин набрал 232 голоса “за”, что составило 51,5% голосов. Он был утвержден в должности председателя правительств РФ с первой попытки. Для прохождения его кандидатуры ему нужно было набрать минимум 226 голосов. Он набрал лишь на шесть голосов больше. Характерно, что эти голоса ему дала фракция “Яблока” (включая голос самого Явлинского). За кандидатуру Путина проголосовало 18 из 30 принимавших участие в голосовании “яблочников”.

Можно смело сказать, что Путин стал премьером лишь благодаря поддержке Явлинского и его партии. Результаты голосования всех остальных фракций и депутатских групп были более-менее прогнозируемы. И лишь фракция “Яблока” проголосовала неожиданно, учитывая ее последовательную критику Ельцина и его политики.