Живая книга о Ельцине

Нужна серьёзная корректировка стиля и методов совместной работы. При этом необходимо исходить из понимания того, что президент и его время принадлежат не ему самому, а России.

Представляются назревшими следующие меры:

1. Решительно пересмотреть Ваше отношение к собственному здоровью и вредным привычкам.

2. Восстановить стабильность рабочего режима и плотность трудового графика. Исключить неожиданные исчезновения и периоды восстановления. Это даст возможность обеспечить фактически отсутствующее ныне политическое планирование, исключить импровизации и случайные акции.

3. Обеспечить личное и постоянное участие президента в политическом планировании в сотрудничестве с помощниками.

4. Вернуться к активному использованию всех форм политических контактов и консультаций: с фракциями, партиями, лидерами, исходя не из личных симпатий и антипатий, а повинуясь политической логике и целесообразности.

5. Способствовать политической подпитке новыми идеями и впечатлениями посредством постоянных встреч с лидерами общественного мнения, интеллектуалами, независимыми аналитиками.

6. Восстановить контакты с населением через телевидение, радио, выступления перед большими аудиториями. Выступления президента по радио и телевидению должны стать регулярными и оказывать прямое воздействие на формирование общественного мнения.

7. Предпринять усилия для восстановления образа президента-демократа: поменьше помпы, закрытости. Изживать и не позволять навязывать себе "царские" привычки.

8. Пересмотреть практику культурного досуга. Чаще бывать в театре, на концертах, выставках, на стадионах. Избегать сложившегося однообразия отдыха, который сводится к спорту с последующим застольем.

9. Коренным образом пересмотреть ставший неэффективным стиль поездок по стране. Каждая поездка должна быть насыщена серьёзным политическим содержанием и давать ощутимые политические дивиденды.

Борис Николаевич!

При необходимости можно было бы расширить перечень назревших мер и корректировок. Но нужна Ваша воля и решимость внести эти корректировки. Нужно тесное взаимодействие с командой.

В сложившихся условиях фактор времени имеет решающее значение. Начинать нужно сейчас, не откладывая. Необходимо перехватить политическую инициативу.

Готовы помогать Вам, работать вместе с Вами во имя интересов демократической России. Верим в Вас!»

Это письмо Ельцину вручили в самолёте, когда он летел на отдых в Сочи, примерно через неделю после скандала в Берлине. Задержка была вызвана тем, что сразу по возвращении из Германии Ельцин должен был принимать председателя КНР Цзян Цзэминя, который 2 сентября приехал в Москву с официальным визитом.

Ельцин стоически выдержал все официальные мероприятия и лишь 6 сентября, после отъезда китайского лидера, решил полететь в Сочи, на море. В конце сентября ему предстоял официальный визит в США. Все его помощники были единодушны в том, что он сам тяжело переживал скандал в Берлине. И хотя он рычал и обижался на это «письмо семи», тем не менее весь оставшийся месяц держал себя в руках и старался привести себя в форму перед очень важным визитом.

Нет нужны комментировать это письмо. Оно говорит само за себя. В нём ясно и прямо перечислены все проблемы, которые уже невозможно было скрывать. Именно поэтому мы привели его полностью.

Не прошло и года с момента расстрела Белого дома, а от прежнего Ельцина не осталось и следа. Уже не было рядом ни Бурбулиса, ни Гайдара, давно забыты были все планы реформ, а центр политической и экономической жизни переместился в правительство. Остался лишь немолодой зависимый от алкоголя человек, который, получив в свои руки практически неограниченную власть, не очень понимал, что с ней делать, но при этом маниакально за неё держался.

К тому же он отчаянно не хотел стареть, перемежая бесконечные застолья интенсивными занятиями теннисом и баней.

Пока Ельцин отдыхал в Сочи, 13 сентября в Москве на 2-й Тверской-Ямской улице был взорван автомобиль, в котором находился лидер «Ореховской» ОПГ Сергей Тимофеев, по кличке «Сильвестр». Тимофеев скончался на месте. Так Березовский отомстил за покушение на него.

Авторитет Березовского в Президентском клубе сильно вырос: в кругу этих людей ценились такие брутальные проявления «мужского» поведения. Разумеется, никто в открытую не подходил и не поздравлял Березовского. Но все делали значительное лицо и понимающе кивали. Круто, мол, серьёзный парень, наш человек.

25 сентября Ельцин улетел в Вашингтон. Переговоры в Белом Доме с Биллом Клинтоном достаточно быстро продвинулись в части экономического сотрудничества и привлечения американских инвестиций в Россию, но в политической части всё было не так радужно.

Во-первых, снова встал вопрос о подписанном в Москве почти два года назад договоре СНВ-2, который так и не был ратифицирован ни Верховным Советом, ни Думой. Ельцин вяло пообещал продавить этот вопрос, но и он, и Клинтон понимали уже, что это выше его сил.

Для того, чтобы добиться его ратификации, Ельцин должен был убедить в необходимости этого не только коммунистов и аграриев, но и собственных генералов. А решить обе эти задачи одновременно ему было явно не под силу. В его ситуации вступать в спор и с парламентом, и с военными (создавая почву для их объединения) было очень рискованно.

Во-вторых, американцы подняли вопрос о военно-техническом сотрудничестве России с Ираном. И стали настаивать на его прекращении, поскольку Иран не соглашался свернуть свою атомную программу и вообще был недружественным Западу государством.

Ельцин же пытался убедить своих собеседников в том, что Иран не так страшен, и что сотрудничество с ним очень выгодно для России. Тогда ему недвусмысленно предложили выбрать, что ему более выгодно: сотрудничество с Ираном или с США.

Ельцин предложил компромисс: Россия продолжит выполнять контракты, которые были подписаны ещё в 1988 году, но новых заключать не будет. Американцы с кислой миной вроде кивнули, но все в российской делегации поняли, что их собеседники не восторге от этого предложения.

И, наконец, в-третьих, Ельцин предложил США признать все республики бывшего СССР (быть может, лишь за исключением стран Балтии) – «сферой жизненных интересов России». Клинтон деликатно признал наличие таких интересов, но предложил использовать для их защиты уже имевшиеся механизмы ООН и СБСЕ/ОБСЕ.

Это решительно не понравилось Ельцину, который настаивал на том, что Россия не обычная республика, возникшая на руинах СССР (как все остальные), а постоянный член Совета Безопасности ООН, ядерная держава, что она входит в G-8 и является правопреемницей СССР. И поэтому Россия (коль уж Клинтон признал наличие у неё жизненных интересов в этом регионе) имеет право создавать собственные механизмы реализации этих интересов.

В итоге обе стороны убедились в наличии фундаментальных политических разногласий. Для Клинтона было большим сюрпризом обнаружить, что Ельцин стал заложником формулы «в холодной войне нет победителей» и реально считал, что СССР ничего не проиграл, а значит Россия, как правопреемница, должна наследовать его положение в мировой политике.

Так формула, придуманная западными политиками для того, чтобы не ранить самолюбие русских, русскими была воспринята безо всякой иронии, и Россия буквально стала претендовать на роль, которую раньше играл СССР (и которая довела его до экономической и политической катастрофы).

Ельцин понял, что американцы ожидали от него совсем другого, и что на широкомасштабную экономическую помощь, равно как и на ускоренную интеграцию России в западные институты, рассчитывать в таких обстоятельствах не стоит.

Впрочем, ему, видимо, сохранение за Россией статуса «великой державы» и «наследницы Ялты» было важнее, чем быстрое преодоление кризиса, экономический рост и строительство демократических институтов. Поэтому ни по одному пункту политической повестки дня он американцам не уступил, чем в значительной степени дезавуировал и достигнутые днём раньше экономическое договоренности.

Клинтон смотрел на ситуацию иначе, чем Ельцин. Он не понимал, как страна, которая находилась в тисках тяжелейшего экономического кризиса и нуждалась в широкомасштабной экономической помощи (в том числе и прежде всего – от США) могла при этом претендовать на равное место в мировой политике.

Клинтон был сноб, и его снобизм был отягчён ещё и учебой в Оксфорде. И он, и его однокашник по Оксфорду Строуб Тэлботт (отвечавший в администрации Клинтона за Россию) сошлись на том, что Россия должна была определиться: либо она хотела помощи, но тогда не претендовала на место в мировой политике наравне с США, либо она хотела иметь все регалии великой державы, а в этом случае ни о какой серьёзной помощи не могло быть и речи.

Таким образом, этот визит дал ответ на вопросы, будет ли дальше развиваться процесс трансформации России в рыночное демократическое государство, и будут ли российский «план Маршалла» и особые отношения с Америкой. И ответ был отрицательным. Эта была плата за имперские амбиции России. После этого почти вся экономическая помощь России сосредоточилась исключительно в рамках стандартных процедур МВФ и мирового Банка и, в итоге, эти вопросы тоже ушли под Черномырдина.

Нельзя сказать, что это было исключительно решением Ельцина. Мы уже неоднократно писали, что он был плоть от плоти своего круга и своей эпохи. Представление о роли России как равной США стране было общим местом для всей тогдашней российской элиты. И этот подход никогда не менялся.

Было это правильно или нет – не нам судить. Скажем только, что ВВП России было в десять раз, а население – вдвое меньше американского. Примерно равными были лишь ядерные арсеналы. Но, так или иначе, позиция Ельцина была такой, и оснований менять свой подход он не видел.

Из Вашингтона Ельцин улетел с ознакомительной целью в Сиэтл. Там у него было время проанализировать прошедшие переговоры, и он, пробыв на западе США около суток, улетел обратно в Москву с тяжёлым сердцем.

По плану он должен был залететь ещё в Ирландию и провести давно запланированную встречу с тамошним премьер-министром Альбертом Рейнольдсом. Но всё вышло совсем иначе…

На борту президентского лайнера Ельцин закатил грандиозную пьянку. Причём напился до такой степени, что у него случился сердечный приступ. Когда через десять часов самолёт приземлился в ирландском Шенноне, и у трапа российского президента ждал премьер-министр Рейнольдс, Ельцин спал в полуобморочном состоянии, и не было никаких шансов его разбудить.

Вместо Ельцина к главе ирландского правительства вышел первый вице-премьер Сосковец и, извинившись и проведя протокольную встречу, буквально черед час поднялся обратно на борт самолёта, который и вылетел в Москву.

Через день пришедший в себя Ельцин растерянно объяснял журналистам, что он «просто проспал», и что виновата во всём его охрана, которой он за это «врезал».

Все в окружении Ельцина поняли, что никакие их демарши и письма значения уже иметь не будут. Осталось принять эти «особенности» Ельцина как данность и подстраивать график работы под циклы его «заболевания».

Часть 3.

Работы у Ельцина было много. «Дирижирование» в Берлине и «крепкий сон» в Шенноне, вкупе со всеми другими примерами вполне раблезианского поведения, не прошли даром для авторитета Ельцина и всей федеральной власти в целом. Призрак сепаратизма, казалось бы, уже полностью изгнанный из России (за исключением Чечни) опять начал бродить по регионам. Или так могло лишь показаться Ельцину и его ближайшему окружению.

Впрочем, было уже не так важно: существовал ли он в тот момент реально или был лишь ночным кошмаром президента. Важно, что Ельцин воспринимал этот призрак как реальность, а потому решил, что он имеет дело с экзистенциальной опасностью для России, и тут уж все методы были хороши.

Через три дня после инцидента в Ирландии он подписал указ о том, что выборы глав администраций субъектов федерации должны производиться только с разрешения президента. И немедленно отменил выборы губернатора Приморского края, назначенные на 7 октября.

Надо ли говорить, что этим указом он нарушил и дух, и букву своей собственной конституции, которая гарантировала право субъектов федерации самим определять структуру своих органов власти (статья 77).

Но, как уже бывало не раз, почувствовав угрозу собственной власти, Ельцин не очень церемонился с соблюдением законов. Даже в тех случаях, когда угроза существовала только в его собственном воображении.

Впрочем, не исключено, что Ельцин осуществил этот демарш лишь для острастки, чтобы все, до самого Владивостока, поняли: в России есть президент, и нрав у него крутой. И чтобы не хихикали в кулак и знали своё место. И чтобы не делали неправильных выводов из ельцинских «приключений».

Продемонстрировав свою власть местным «князькам», Ельцин решил заняться экономикой. А экономическая ситуация в стране была тяжелая. ВВП в 1994 году к концу сентября упал почти на 10% (а по результатам года падение составит 12.6%). Инфляция к этому моменту составила 136% (к концу года – 215%). А номинальный ВВП в текущих долларах был около 400 миллиардов (для сравнения в 2021 году – 1700 миллиардов). То есть при той же примерно численности населения, что и сегодня, экономика России была в четыре с лишним раза (!) меньше.

К тому же собираемость налогов и таможенных платежей была ниже всякой критики. Мало того, что Ельцин фактически ликвидировал доходы казны от импорта алкоголя и сигарет (о чем мы уже писали в начале этой главы), он ещё, поддаваясь лоббистскому давлению со стороны «красных директоров» и их представителей в Думе, заваливал правительство поручениями об отсрочках по налогам для тех или иных предприятий. И уклоняться от исполнения этих поручений удавалось не всегда.

Бюджет 1994 года после длительных дебатов был принят Думой только летом. Полгода страна жила по правилу «секвестра», то есть по среднемесячным расходам прошлого года. Уже в момент принятия бюджет был нереалистичным. Указанный в нем годовой дефицит в 36% к тому моменту был уже перевыполнен.

Центральный Банк в огромных количествах печатал деньги как для покрытия бюджетного дефицита, так и для кредитования предприятий, которые погрязли в беспрецедентном кризисе неплатежей.

В таких условиях кризис был неизбежен. И он случился. 11 октября произошло резкое падение курса рубля по отношению к доллару. Рубль в течение дня упал почти на 40%. На рынке началась паника. Этот день вошел в историю как «чёрный вторник 1994 года».

Причина кризиса состояла в том, что многие российские банки (Мостбанк, Альфа-Банк, Нефтехимбанк и другие), пользуясь несовершенством правил валютных торгов, играли против рубля. ЦБ и Минфин до какого-то момента с помощью валютных интервенций пытались удерживать курс, но потом, когда валютных резервов у ЦБ осталось только 300 миллионов долларов (то есть в 2000 (две тысячи) раз меньше, чем теперь), решили отпустить рубль в свободное плавание, и он рухнул.

И хотя потом, буквально через три дня, курс рубля вернулся практически к прежним значениям, на Ельцина это событие произвело сильное впечатление. Помимо прочего, видимо, накопилось и раздражение по отношению к правительству в связи с тем, что оно, по мнению ельцинского окружения, стало набирать силу.

Ельцин и здесь решил показать «кто в доме хозяин», поскольку в результате последних скандалов в Берлине и Шенноне, авторитет Ельцина сильно пошатнулся и в правительстве. Поэтому Ельцин отправил в отставку исполнявшего обязанности министра финансов Дубинина, а председатель Центрального Банка Геращенко после беседы с Ельциным сам подал в отставку.

Помимо этого, Ельцин поручил Совету Безопасности (СБ) провести расследование и выяснить причины произошедшего, после чего улетел в Санкт-Петербург встречаться с английской королевой Елизаветой II. Это был первый визит главы британского королевского дома в российское государство за всю историю двухсторонних отношений, ведущих отсчёт с 1553 года.

В начале ноября на совещании в СБ, где обсуждались итоги расследования «чёрного вторника», Ельцин объявил строгий выговор первому вице-премьеру Шохину, который курировал в правительстве экономический блок.

В ответ Шохин сказал, что он готов нести ответственность за такого рода эксцессы и в дальнейшем, но тогда хотел бы, чтобы все кадровые назначения в его блоке, включая назначение нового министра финансов, не делались без его одобрения. Ельцин с этим согласился.

Буквально через день журналисты спросили у Шохина, как он оценивает нового министра финансов Владимира Панскова. Так Шохин узнал, что Ельцин назначил нового министра финансов. Назначение прошло даже без согласования с Черномырдиным. Президент просто поставил правительство перед фактом. Ельцин торжествовал: таким манером он, по его мнению, поставил зарвавшихся министров во главе с их премьером на место и показал, кто тут главный. Видавший виды Черномырдин стоически снёс эту оплеуху, а терпение у Шохина лопнуло, и он подал в отставку.

Шохин вообще довольно скептически оценивал Ельцина. Вот как он его характеризовал: «У меня Борис Николаевич иногда особые чувства вызывал… Я несколько раз был в таком жутком состоянии духа, когда я боялся, что мы осрамимся на весь мир. Он мог упасть со сцены, он на час пропускал визиты к президентам и королевам, потому что его не могли привести в чувство, он просто выпадал полностью в осадок, терял сознание, а не просто засыпал… У него были друзья: Коржаков, Сосковец, Барсуков, Грачёв. Они наливали «до краёв». А у них была привычка пить всё подряд, что ни нальют. Вот на переговорах полчаса перерыв – они уже тащат ящик водки. …Все это знали, поэтому эти ребята, Коржаков и компания, подписывали любые бумаги у него. Они им манипулировали, используя его слабость и усугубляя её. Указы президента появлялись странные, сколько раз мне были звонки от Бориса Николаевича: «Вы почему не выполняете моё поручение?» Меня сильно не любили Коржаков с Сосковцом, я им мешал что-то гнуть.»

Так Шохин, вслед за Гайдаром и Фёдоровым, пересел в кресло депутата Думы (только в его случае не от партии «Выбор России», а от партии «ПРЕС»). Он продержался всего лишь на девять месяцев дольше чем они. На его место, по предложению Черномырдина, был назначен Анатолий Чубайс.

Кадровая политика Ельцина обладала своими особенностями. Он никогда не давал человеку достаточно полномочий для выполнения поставленной перед ним задачи. Он всегда делал так, чтобы ему обязательно их не хватало.

В такой ситуации назначенный им чиновник вынужден был обращаться к нему за поддержкой. И даже если он, в конце концов, выполнял поставленную перед ним задачу, это всегда выглядело так, что без Ельцина этого бы не случилось. И поэтому любой министр или вице-премьер, когда рассказывал о своих достижениях, всегда совершенно искренне говорил, что «пришлось обратиться к Борису Николаевичу», «Ельцин помог», «выручил», «сделал звонок» и так далее.

Так было и с Чубайсом. Назначив его первым вице-премьером, ответственным за весь экономический блок, он одновременно назначил министром финансов Владимира Панскова, который долгое время работал в администрации президента и, следовательно, мог напрямую, в обход Чубайса, выходить на Ельцина.

Но и этого Ельцину показалось мало. Он снял Чубайса с должности председателя Государственного комитета по управлению государственным имуществом (ГКИ) и назначил на этот пост приглянувшемуся ему ещё летом губернатора Амурской области Владимира Полеванова, который был открыто нелоялен Чубайсу и его политике приватизации.

Полеванов тут же приступил к ревизии всей той деятельности, которую осуществлял Чубайс со своей командой, и буквально через несколько дней начал выступать с публичными заявлениями о том, что эта политика «подрывает национальную безопасность», и что приватизацию следует немедленно остановить и чуть ли не повернуть вспять.

Полеванов не был злонамеренным консерватором или противником демократии и рынка. Забегая вперед, скажем, что по окончании своей государственной карьеры он вернулся в знакомую и понятную ему геологию и построил весьма прибыльную золотодобывающую компанию. В данном же случае он представлял собой яркий пример человека, профессионально совершенно не готового к той должности, на которую его поставил Ельцин.

Разумеется, он тут же сорвал аплодисменты у «красных директоров» и коммунистов, и это только распалило его. Геолог, почти буквально вышедший из сибирской тайги и сразу получивший всероссийскую трибуну, не стал сдерживать себя в выражениях и наслаждался своей «минутой славы». Он решил начать «расследование антигосударственной деятельности команды Чубайса», причём провести его силами службы безопасности президента.

Стало ясно, что за Полевановым стоит Коржаков, который, видимо, решил, что он уже достаточно поднаторел в управлении государством, и настала пора попробовать себя на поприще экономических реформ. В тот момент он набрал такую силу, что безо всякой натяжки считался вторым человеком в государстве. Чем-то вроде помеси Алексашки Меньшикова при Петре Первом с Малютой Скуратовым при Иване Грозном.

Так Ельцин в характерной для себя манере ответил на предложения правительства о том, как продолжать приватизацию, и о её «денежном» этапе. Напомним, что эти предложения с лета лежали у него на столе. Стало ясно, что к тому времени у него были другие планы на то, что делать с государственной собственностью, и правительственные наработки с этими планами явно не совпадали.

Ельцин не стал откладывать в долгий ящик демонстрацию своего взгляда на то, как должна выглядеть приватизация, и 29 ноября подписал указ о создании на частотах государственного первого федерального канала (охват аудитории – 180 миллионов зрителей) акционерного общества «Общественное Российское Телевидение» (ОРТ).

Одним росчерком пера, без всяких аукционов и конкурсов, фактически бесплатно, он передал принадлежавший государству огромный ресурс политического влияния и потенциальный источник огромных доходов в руки Березовского, который к тому моменту был всего лишь крупным автодилером. И всё его отличие от других потенциальных претендентов на этот уникальный государственный медиаресурс состояло лишь в том, что он был лично знаком с Ельциным, и Ельцин считал его лояльным себе человеком.

Можно было бы добавить, что Ельцин, возможно, испытывал к Березовскому признательность за финансирование издания своих мемуаров. Но поскольку мы уверены в том, что Ельцин никогда ни к кому не испытывал благодарности, то и тут мы этого утверждать не станем.

И пусть вас, дорогие читатели, не обманет то обстоятельство, что в своём указе Ельцин контрольный пакет акций (51%) закрепил в государственной собственности. Внутри кремлёвской команды было сразу жёстко оговорено, что государство останется пассивным акционером, а все решения внутри ОРТ будет принимать Березовский. Позже мы объясним, как эта договорённость реализовывалась на практике, и приведем тому массу примеров.

Указ о передаче Первого канала Березовскому был плодом лоббирования не только Коржакова, которого в это время Березовский уже публично называл своим другом. Важную роль в его подписании сыграл и Валентин Юмашев, которого все в узком кругу звали «Валей» и который к тому моменту стал настолько близок Ельцину, что фактически был ему как сын.

Здесь сошлось несколько факторов. Во-первых, Юмашев (1957 года рождения) действительно годился Ельцину (родившемуся в 1931 году) в сыновья. Во-вторых, говорят, что Ельцин всегда мечтал о сыне. (Впрочем, о сыне мечтает почти каждый мужчина, и в этом не было ничего удивительного). В-третьих, они много времени проводили вместе, ещё когда писали первые ельцинские мемуары. Юмашев был вхож в его семью, в его дом, и никогда не упускал возможности быть рядом. Его мягкие манеры и внешние доброжелательность и бесконфликтность оказывали на Ельцина благотворное воздействие.

Всегда взвинченный и уставший от стресса (как в силу реального давления власти и ответственности, так и от перманентной абстиненции) Ельцин отдыхал в его обществе. И семья очень любила, когда «Папа» проводил время с Валей.

Надо сказать, что и Юмашев, выросший без отца, тоже тянулся к Ельцину. Человек внутренне несильный, он всегда мечтал о покровительстве, о возможности переложить на кого-то груз ответственности и даже саму необходимость принятия решения. Ему больше по душе была роль советника, помощника.

И тогда, и позже он позиционировал себя как человека, который предлагает своему патроны альтернативы. А уже сам выбор и ответственность за него – удел лидера, альфа-самца, могучего и брутального вождя. Ельцин подсознательно принял это распределение ролей. Оно как нельзя лучше подходило к его собственному пониманию своей роли в «стае». К тому времени он уже устал от храбрых и амбициозных сподвижников типа Гайдара и Бурбулиса, или, тем более, Хасбулатова и Руцкого.

Березовский мог назвать Юмашева своим другом – ещё с большим основанием, чем Коржакова. Березовский в советское время серьезно занимался прикладной математикой и, в силу склада своего ума, мог быстро оценить бизнес-перспективы такого своего позиционирования. Своё продвижение внутри ельцинского «двора» он выстраивал вполне прагматично, как генералы в генеральном штабе планируют войсковые операции.

Например, однажды поняв, что это будет хорошо воспринято членами Президентского клуба, он, не особенно задумываясь, принял православие, хотя был евреем, а в то время не было уже никаких причин отказываться от веры отцов и становится выкрестом.

Он сделал это, по его собственному признанию, в апреле 1994 года. То есть тогда, когда он только входил в Президентский клуб, и ему нужно было преодолеть вполне понятную настороженность, которую испытывали к нему, человеку совершенно другого круга, все эти вояки вроде Коржакова, Барсукова и Грачёва.

Очень скоро он опутал сетью мелких услуг и «бескорыстной» дружбы всех приближенных Ельцина, кто этого хотел. И прежде всего – Коржакова и Юмашева. Это были два кита, на которых Березовский строил своё влияние и свой образ человека, который «решает вопросы». Скоро слава о нём как о сверхвлиятельном человеке поползла по Москве. Его дружбы стали искать влиятельные министры и силовики. К концу 1994 года в его офисе на Новокузнецкой улице уже нельзя было протолкнуться от генералов и чиновников, желавших засвидетельствовать своё почтение и «обсудить интересную тему».

Чтобы понять атмосферу Президентского клуба и царившие в нём нравы, нужно знать, что недавний эпизод со взрывом Сергея Тимофеева («Сильвестра») не был чем-то из ряда вон выходящим. Так, например, 17 октября от взрыва мины-ловушки, заложенной в его дипломат, погиб журналист газеты «Московский комсомолец» Дмитрий Холодов, который был известен коррупционными разоблачениями министра обороны Павла Грачёва. Так же, как и в случае с «Сильвестром», все члены Президентского клуба опять глубокомысленно подмигивали друг другу и одобрительно хлопали Грачёва по плечу, хотя он никогда официально не обвинялся в этом преступлении, а спецназовцы ВДВ, арестованные по подозрению в убийстве Холодова, были оправданы судом. И хотя пресса открыто обвиняла Грачёва в убийстве, это никак не сказалось на отношении к нему ни членов Президентского клуба, ни самого Ельцина.

Идея получить в своё распоряжение федеральный телевизионный канал пришла в голову Березовскому потому, что он увидел, какие власть и влияние дают медиа, если они находятся в правильных руках.

У него перед глазами был пример Владимира Гусинского, который в 1993 году создал телекомпанию НТВ и выкупил контрольный пакет акций радиостанции «Эхо Москвы», а к концу 1994 года был уже очень влиятельным человеком, дружбы с которым искали все более-менее значительные фигуры в России.

Гусинский был по-своему замечательным человеком. В конце 80-х он основал несколько фирм и банк «Мост». Пользуясь близким знакомством с мэром Москвы Лужковым, он добился того, что деньги городской казны хранились у него в банке. А это были значительные суммы. Достаточно сказать, что в то время бюджет Москвы был лишь в семь раз меньше федерального и при этом (в отличие от федерального) – профицитным.

На обслуживании московского бюджета банк Гусинского быстро вырос, а практически все заработанные деньги он тратил на укрепление собственной службы безопасности и на развитие своих медиаресурсов. Консультантом для развития обоих направлений он взял легендарного Филиппа Денисовича Бобкова. Бобков был полным генералом КГБ, бывшим начальником 5-го главного управления КГБ СССР (борьба с инакомыслием). Это именно он преследовал всех диссидентов, например – Солженицына, разгромил Хельсинскую группу и отправил академика Сахарова в ссылку в Горький. Всё это, впрочем, ничуть не смутило Гусинского.

Даже не имея своей метровой частоты и выходя всего лишь несколько раз в день на частоте 4-го образовательного канала, телекомпания НТВ быстро завоевала большую аудиторию и превратилась в популярный телеканал, который серьёзно влиял на общественное мнение.

Все знали, что Гусинский не всегда корректно использовал это влияние, и среди московских бизнесменов ходили прайс-листы медиа-услуг от Гусинского. Был среди них и так называемый «абонемент», то есть некая фиксированная ежемесячная плата за отсутствие в эфире НТВ упоминаний «абонента» в негативном ключе.

Аналогично Гусинский действовал и в отношении чиновников и политиков. С той лишь разницей, что в качестве платы за «абонемент» он принимал «дружбу, ничего кроме дружбы» и вытекавшие из этой «дружбы» услуги и протекции.

Одновременно и служба безопасности Гусинского, опираясь на его финансы и опыт Бобкова, вскоре превратилась хорошо организованную частную спецслужбу со своими базами данных компромата и хорошо налаженной слежкой за потенциальными противниками. С собранными таким образом «досье» Гусинский и выходил на контакт с политиками, бизнесменами и чиновниками, предлагая им свои услуги и «дружбу».

Сочетание этих двух факторов (медиа и частная спецслужба) вкупе с невероятной агрессивностью Гусинского многократно усилили его бизнес-позиции и политическое влияние. Разумеется, он щедро делился с Лужковым этими своими возможностями, превращая того в фигуру, всё более приближавшуюся по масштабу к Ельцину.

Это не могло пройти мимо внимания Березовского. Он решил действовать по двум направлениям. Во-первых, самому заполучить федеральный канал. А во-вторых, используя своё влияние, создать проблемы Гусинскому с тем, чтобы остановить его бурную экспансию.

Березовский сумел убедить Юмашева и Коржакова (а те, в свою очередь, Ельцина), что следующие президентские выборы не за горами, и к ним нужно тщательно подготовиться. Что без медиаресурсов нечего и думать выиграть президентскую гонку. И что он – тот самый человек, который может всё это организовать, поскольку у него есть деньги и талант организатора, а в его лояльности президент может не сомневаться.

Как мы уже писали, вся эта его интрига кончилась подписанием указа о создании ОРТ. И ни у кого в окружении Ельцина (а у него самого – тем более) не возникло ни одного вопроса, почему огромный кусок государственной собственности бесплатно передавался частному лицу. Почему не было никаких публичных торгов, как всё это следовало понимать, и как это называется? Почему информационный ресурс такой мощности передавался в руки Березовского с почти нескрываемой целью обеспечить победу Ельцина на следующих президентских выборах в 1996 году, и соответствовало ли это не конституции даже, а хотя бы самым элементарным представлениям о конкурентной демократии…

Все эти вопросы возникли позже, когда для реализации указа Березовский пришел к Черномырдину и Чубайсу. (Кстати, характерно, что ярый сторонник защиты интересов государства и противник «разбазаривания госсобственности» Полеванов завизировал все эти документы без малейших возражений). Но о перипетиях борьбы вокруг ОРТ мы расскажем позже, в главе про 1995 год.

Теперь же, после подписания указа, Березовский приступил ко второй части своего плана и начал убеждать всех в окружении Ельцина (включая его дочь Татьяну) в том, что Гусинский представляет собой угрозу не только власти Ельцина, но и более широко: самой демократии в России.

Благо выискивать аргументы для этого было не нужно: одного упоминания генерала Бобкова и созданной им службы безопасности было достаточно, чтобы Коржаков и вся его компания насторожились. Уж они-то знали цену этому серому кардиналу Андропова.

Ну, а рассказы о том, как Гусинский злоупотреблял свободой слова рэкетируя бизнесменов и политиков, только добавили красок в эту и без того живописную картину. Коржаков в своих мемуарах утверждает, что он поначалу держался и никак не реагировал на уговоры Березовского, но, когда он получил прямую команду от Ельцина, вопрос был решён и служба безопасности президента (СБП), которой руководил Коржаков, решила проучить Гусинского раз и навсегда.

Мы не можем знать, как было на самом деле, получал ли Коржаков команду от Ельцина или действовал на собственный страх и риск, но 2 декабря бойцы СБП блокировали офис Гусинского и положили всю его охрану лицом в снег. Так они пролежали несколько часов, пока не приехал спецназ московского ФСК (нынешнего ФСБ), который вызвал Гусинский (а в Москве он решал все вопросы).

Между спецназом ФСК и СБП завязалась перестрелка (!), из которой люди Коржакова вышли победителями (хорошо, что всё обошлось без жертв), а спецназовцы ФСК удалились прочь, так и не выручив сидевшего в осаде медиамагната. Набив (для острастки) морды охране Гусинского, бойцы СБП тоже покинули место битвы, пообещав всем своим противникам, включая Гусинского, большие проблемы.

На следующий день Ельцин своим указом уволил руководителя Московского ФСК Евгения Савостьянова. В кулуарах говорили, что он так и не смог внятно объяснить почему он послал свой спецназ по звонку Гусинского, в то время как такого рода вызовы – епархия соответствующих подразделений ГУВД.

Кроме этого, Ельцин встретился с Лужковым, и через короткое время большинство бюджетных счетов Москвы перекочевали из банка «Мост» в созданный специально для этого «Банк Москвы». Лужков понял, что дружба с Гусинским, помимо выгод, может доставлять и проблемы. Поэтому он решил не класть все яйца в одну корзину. Нет, он, разумеется, не порвал с Гусинским, но решил слегка дистанцироваться от него. Уж слишком конфликтным и беспардонным был этот новоявленный «гражданин Кейн».

Таким образом, версия Коржакова о том, что вся эта потасовка у офиса Гусинского не была его самодеятельностью, а действовал он, если не по указанию, то с согласия Ельцина, выглядит достаточно убедительно.

Разумеется, будучи полностью занятым такими «важными» делами, Ельцин просто не успевал по-настоящему заняться проблемами с Чечнёй. А там, параллельно со всеми описанными выше «чёрными вторниками» и прочими московскими интригами, постепенно развивался полномасштабный кризис.

Глава 10. Ельцин. Война.

Часть 1

С начала октября 1994 года чеченский кризис перешел в горячую фазу. Вооруженная Москвой антидудаевская оппозиция (Временный Совет Чеченской Республики – ВСЧР) становилась всё активнее, причём уже не только в Надтеречном районе, но и по всей Чечне на неё смотрели как на серьёзную альтернативу Дудаеву. Авторитет оппозиции рос, но Дудаев вынужден был с ней мириться, поскольку не имел достаточно сил, чтобы атаковать своих противников. К середине октября в Чечне установилось неустойчивое равновесие.

Успех Автурханова и его соратников (что бы теперь не говорили участники тех событий) был основательным. Он объяснялся, прежде всего, тем, что антидудаевская оппозиция объединяла достаточно харизматичных и ярких людей, пользовавшихся определённой поддержкой в своих тейпах. А кроме того – тем, что Москва в этот раз повела себя умнее и не выпячивала свою роль в этом противостоянии.

Это, с одной стороны, давало всем понять, что у Автурханова, Гантамирова и даже у Хасбулатова есть основательная как материальная, так и военная поддержка из Москвы. Но, с другой стороны, не делало их московскими марионетками в глазах простых чеченцев. Всё выглядело так, что серьёзные люди в Чечне хотят прекратить беспредел дудаевских радикалов, и серьёзные люди в Москве их, разумеется, поддерживают. Попросту говоря, Автурханов был тем же Дудаевым, только, в отличие от него, сумевшим договориться с Москвой.

Такой имидж ВСЧР был очень важен: любой намёк на то, что этот совет всего – лишь декорация, и создатели его – не более, чем кремлёвские статисты, в той ситуации полностью уничтожал их шансы быть принятыми всерьёз чеченским народом и возглавить его.

Первый ход сделал ВСЧР. 15 октября 1994 года с севера, со стороны Старой Сунжи, в Грозный вошла колонна бронетехники и грузовиков с автоматчиками. Это был сборный отряд антидудаевской оппозиции во главе с Умаром Автурхановым, "хозяином" Надтеречного района Чечни.

Почти сразу же в город подтянулись отряды Беслана Гантамирова и Руслана Лабазанова. Мирные жители недоумённо взирали на воинственную колонну. Началась автоматная пальба и даже стрельба из гранатомётов. «Ополченцы» дошли до президентского дворца Дудаева – здания бывшего обкома КПСС – и расположились там. Верные Дудаеву формирования бежали из города.

По замыслу тех, кто планировал эту акцию, после того как формирования ВСЧР захватили бы Грозный, в Чечню должны были войти внутренние войска МВД РФ в «целях предотвращения эскалации внутричеченского конфликта и для защиты мирного населения». Вся эта акция была спланирована сотрудниками ФСК под руководством Савостьянова и Степашина.

И Черномырдин, и руководитель президентской администрации Филатов стремились оказать помощь и ФСК, и ВСЧР, но у руководства МВД (Ерин и Куликов) была на этот счёт другая точка зрения. Известные своей «храбростью» ещё по событиям 3–4 октября 1993 года, Ерин и Куликов были полны скепсиса относительно возможностей ФСК. И, видимо, считали себя ущемлёнными тем, что вся эта операция разрабатывалась чекистами без их участия.

Позже Куликов в своих мемуарах писал об этом периоде так: «Командование внутренних войск в секреты государства по поводу Чечни тогда не посвящалось, а точка зрения российских генералов из МВД вряд ли всерьёз интересовала президента: советчики и разведчики были преимущественно не из нашего ведомства… Не исключаю и того, что взоры высших руководителей страны тогда были обращены исключительно на полки архивов бывшего КГБ, где, по общему разумению, и должны были находиться самые точные рецепты борьбы с национализмом и сепаратизмом". Комментарии здесь излишни…

В итоге после захвата Грозного силами ВСЧР никакого обещанного ввода внутренних войск в Чечню в целом и в Грозный в частности не случилось. Ерин и Куликов, никому не сообщив, просто решили этого не делать.

По воспоминаниям Филатова, вместо того чтобы ввести войска в Чечню, Ерин добрался до Ельцина и сообщил ему, что "всё происходящее в Чечне требует серьезной проверки, и нужно понаблюдать несколько дней за развитием событий…"

Когда стемнело, и стрельба утихла, в три часа ночи, не дождавшись обещанного подкрепления, отряды ВСЧР начали покидать Грозный. Итог этого штурма – семь убитых, сгоревший танк и несколько потерянных БТРов.

Победа, фактически, уже была в руках у ВСЧР. Чтобы закрепить её, требовалось лишь поставить у власти в Чечне любого из оппозиционно настроенных Дудаеву чеченских политиков, пользовавшихся хоть какой-то популярностью у народа. Но сделать это, разумеется, стало бы возможным только лишь после того, как МВД выполнило свою часть плана. Но оно этого не сделало. И отряды оппозиции покинули столицу Чечни.

На следующий день, 16 октября, отряды Дудаева вернулись в Грозный. Весь авторитет ВСЧР, с таким трудом завоёванный, рухнул в одночасье. Простые чеченцы увидели воочию, что никакой поддержки из Москвы у этих «серьёзных» людей нет. Таким образом, Дудаев оказался единоличным правителем Чечни. Вся оппозиция ему скукожилась до уровня опереточных заговорщиков.

Позже Ельцин в своих мемуарах написал, что с лета 1994 года он вплотную занимался проблемой Чечни. Это не так. Вряд ли руководство МВД не стало бы выполнять свою часть плана, который был разработан под руководством президента и им одобрен. Ведь в октябре 1993 года они не посмели его ослушаться, хотя и отчаянно трусили.

Скорее всего, именно потому, что Ельцин отстранился от всей этой проблематики, они и чувствовали себя так вольготно. Полномочий Черномырдина (и тем более Филатова) было явно недостаточно для того, чтобы заставить их подчиняться. И это было одним из «завоеваний» ельцинской конституции, которая фактически вывела силовиков из-под власти правительства и подчинила их напрямую президенту.

Вообще, к мемуарам Ельцина (начиная со второй книги) нужно относится как к его апологетике. Ведь их писал не Ельцин, а Юмашев. И целью они имели не описание реальности (пусть даже с какой-то одной, субъективной точки зрения), а её формирование. Эта юмашевская беллетристика являлась не более, чем попыткой убедить публику в том, что Ельцин всё время своего президентства был дееспособен, отдавал себе отчёт в том, что происходило вокруг него, и все решения принимал осознанно и вполне самостоятельно. Разумеется, мотивы такой попытки более чем прозрачны: в противном случае советник демиурга сам превращался бы в демиурга, а бывший демиург – в зиц-председателя Фунта. А демиургом быть совсем не хотелось, даже задним числом, потому что роль демиурга предполагает ответственность, в то время как роль советника – нет.

Всё, что мы знаем о тех событиях, говорит за то, что в 1994 году Ельцин включился в работу по преодолению чеченского кризиса лишь после 15 октября. Чем он занимался до этого – более-менее понятно из изложенного выше. По всей видимости, Филатову, Черномырдину и Степашину (возможно с помощью Коржакова и Барсукова) удалось всё-таки объяснить Ельцину, какую прекрасную возможность упустила Москва, не поддержав ВСЧР в самый ответственный момент.

Ельцин был опытным администратором и обладал к тому же феноменальным политическим чутьём и интуицией. Он быстро понял весь масштаб провала, и, после многочисленных совещаний, было принято решение попробовать повторить штурм Грозного.

Характерно, что и Ерин с Куликовым, и Грачёв в своих мемуарах категорически отрицают тот факт, что они знали об этом втором готовившемся штурме. Но это – не правда.

Так, например, в результате этих совещаний в конце октября была издана директива генерального штаба МО РФ о передаче ВСЧР 40 танков Т-72. И Северо-Кавказским военным округом эти танки были переданы. Вряд ли передача такого количества тяжёлого вооружения осуществлялась в тёмную, без посвящения военных в детали готовящейся операции.

Кроме этого известно, что в рабочую группу, возглавляемую министром по делам национальностей Егоровым, входил представитель министерства обороны – первый заместитель Грачёва, генерал армии Колесников.

Также не секрет, что в соответствии с разработанным планом, экипажи для этих 40 танков сотрудники ФСК вербовали среди военнослужащих Кантемировской дивизии. И снова трудно себе представить, что это было сделано без согласования с Грачёвым.

Уже завербованные танкисты прибывали в Моздок, в расположение частей внутренних войск МВД. Заместитель Куликова, генерал Анатолий Романов неоднократно звонил Куликову и рассказывал ему о том, что происходило с этими людьми. Куликов это подробно описывал в своих мемуарах, но при этом попытался убедить читателя, что он ничего о готовящемся штурме не знал. Он предлагает поверить в то, что Савостьянов и Степашин прислали завербованных танкистов в распоряжение генерала МВД, но при этом не дали ему никаких инструкций на их счёт.

Короче говоря, вся мемуаристика, которая существует по этому вопросу, состоит из бесконечных рассказов всех участников подготовки предполагаемого второго штурма Грозного и свержения Дудаева о том, что они к этой подготовке не имели никакого отношения.

Даже Степашин убеждает теперь всех в том, что в тот период он на работе по каким-то причинам отсутствовал (отпуск? болезнь?), и его обязанности исполнял Савостьянов, который, помимо руководства московским управлением ФСК, был ещё и заместителем Степашина и, как его заместитель, курировал Северо-Кавказский регион.

Таким образом картина вырисовывается довольно странная: проводились бесконечные совещания, многие из них под председательством Ельцина. На этих совещаниях присутствовали премьер, руководитель администрации президента, министры, генералы и так далее. Но никто ничего не знал, ни за что не отвечал, а всё делал один Савостьянов, на свой страх и риск и (что самое главное!) – по собственной инициативе.

И как-то так у него ловко всё получалось, что его сотрудники спокойно вербовали в Кантемировской и Таманской дивизиях танкистов, откуда-то у него брались деньги на это, ему выделялись без разговоров боеприпасы, топливо для танков, завербованных им людей везли через всю страну, их принимали, заранее зная куда их потом везти, кормили, поили, вооружали…

И никто ни разу не спросил: куда вы, ребята, собрались? Зачем вам столько оружия? По чьему приказу мы вам его выдаем, и по какой статье нам его списывать? И это делали не подчинённые Савостьянова. Это делали подчиненные Грачёва, Ерина и Куликова. То есть тех самых военачальников, которые, как они утверждают, ни сном ни духом не ведали о готовящемся штурме…Если кто-то верит в эту галиматью – ради Бога.

Но реальность состояла в том, что 17 ноября ВСЧР совместно с московскими “коллегами” начал уже детальную подготовку к штурму Грозного. Из Москвы в Моздок прибыла большая группа офицеров во главе с генералом Колесниковым (напомним – первым заместителем министра обороны Грачёва).

26 ноября начался второй штурм Грозного силами ВСЧР. Рано утром двумя колоннами, в которых были танки и грузовики с автоматчиками, с севера и северо-запада атакующие вошли в город и двинулись к его центру, к президентскому дворцу. Поначалу они, как и в первый раз, не встретили никакого сопротивления. Всем участникам штурма в тот момент казалось, что им предстоит лёгкая прогулка, и что противник, потрясённый их мощью, разбежится, не оказав никакого сопротивления.

Танкисты были настроены очень благодушно, они останавливались на красный свет светофоров, или чтобы спросить у местных жителей дорогу, или чтобы купить сигарет, воды и тому подобное. Вскоре по городу разнеслась информация, что это никакие не чеченцы. Это русские, более того – не местные.

К тому моменту чеченцы и так уже не сильно жаловали ВСЧР: кто в Чечне станет уважать людей, так глупо и бездарно выпустивших власть из рук? Тем более, что она буквально уже была у них в руках! Но когда грозненцы поняли, что ВСЧР был только вывеской, и в город вошли именно русские танки, скепсис и насмешливость по отношению к ним сменились открытой ненавистью.

Но наступавшие не могли заметить этого изменения в настроении людей. Они продолжали ехать в центр города. А пока они ехали, чеченцы из пассивных наблюдателей за разборками двух враждовавших группировок превратились в ярых сторонников Дудаева. “Русские с оружием пришли в наш дом!” – думали они. “Свершилось то, о чём нас всегда предупреждали старики: русские пришли нас убивать. Все последние тридцать лет, после того как они разрешили нам вернуться из депортации, русский волк рядился в овечью шкуру. И вот он её сбросил. К оружию, братья! Теперь уже нет полутонов. Мир стал чёрно-белым. И генерал Дудаев – наш вождь.”

Чеченцы указывали танкистам неверную дорогу. Местные мальчишки сыпали им в бензобаки песок. Им давали напиться, после чего они уже не вылезали из туалета. И в конце, уже на подступах к дворцу, их хладнокровно расстреляли из гранатомётов.

Это был полный и очевидный разгром. Из сорока танков вывести из города удалось только восемнадцать. 21 танкист был взят дудаевцами в плен. Количество погибших точно неизвестно. Во всяком случае, 61 человека посчитали пропавшими без вести. Все остальные бойцы ВСЧР просто растворились. Кто-то бежал обратно в Урус-Мартан и Надтеречный район, кто-то был убит в перестрелке, кто-то перешел на сторону Дудаева.

И опять повезло мужественным Ерину с Куликовым: по плану (как и в прошлый раз) они, после предполагавшегося занятия бойцами ВСЧР Грозного, должны были ввести в Чечню внутренние войска. Но, поскольку ничего из этого штурма не вышло, они с лёгким сердцем отвели в места постоянной дислокации приготовленные для этой цели части, которые были заранее сосредоточены на границах Чечни и ждали только команды.

На следующий день, 27 ноября, Дудаев уже демонстрировал перед телекамерами всего мира пленных, которые открыто признавались, что они – российские военнослужащие, нанятые по контракту ФСК. Это были семь солдат и сержантов, один старший прапорщик, семь лейтенантов и старших лейтенантов, пять капитанов и один майор.

Первым отозвался Грачёв. Он заявил, что российская армия в этом конфликте участия не принимает и “единственное, что я знаю, что с каждой стороны – и на стороне Дудаева, и на стороне оппозиции – воюет большое количество наёмников”. Таким образом он открестился от пленных. Строго говоря, он был прав: формально они были наёмниками.

Но дальше он сказал фразу, которую ему припоминают и по сей день: “...Если бы воевала российская армия, то по крайней мере одним парашютно-десантным полком можно было бы в течение двух часов решить все вопросы”.

Так же наёмниками российских танкистов счёл и командующий внутренними войсками МВД генерал Куликов. Вот как он писал в своих мемуарах: “По правде сказать, когда я впервые услышал о так называемых “добровольцах”, я полагал, что ФСК рассчитывает привлечь для своей операции действительно опытных людей. Другой вопрос как это “наёмничество” выглядит с моральной точки зрения…”

В итоге, первой реакцией Москвы был полный отказ от этих пленных: «мы не знаем кто эти люди, они – наёмники, мы их к вам не посылали». Тогда Дудаев сказал, что раз так, он их расстреляет: это, по его словам, полностью соответствовало Женевской конвенции, поскольку наёмники не считаются военнопленными. Ичкерия, в его понимании, была независимым государством, которое вело войну с напавшей на него Россией. Для того, чтобы не быть голословным, он дал приказ расстрелять одного пленного лейтенанта. Что и было тут же исполнено.

Ельцин на это прореагировал очень резко. Поздней ночью 28 ноября было опубликовано его обращение, в котором он заявил, что “остановить внутренний конфликт в Чечне не удалось”, и предъявил ультиматум: “в течение 48 часов прекратить огонь, сложить оружие, распустить все вооруженные формирования, освободить всех захваченных и насильственно удерживаемых граждан”.

Утром 29 ноября Дудаев ещё раз повторил, что если Москва не признает своих солдат, то все они будут расстреляны. На это Ельцин заявил, что “для спасения российских воинов компетентные органы предпримут все необходимые меры”. Однако всё, что сделали эти “компетентные органы” (в частности, министерство обороны) – это направили в Государственную Думу письмо, в котором утверждалось, что люди, взятые в плен в Чечне, в российской армии не служат. МВД и ФСК и подавно хранили гробовое молчание, и действий никаких не предпринимали.

Тогда 1 декабря депутаты думских фракций “Выбор России” и “Яблоко” по собственной инициативе отправились в Чечню и провели переговоры с Дудаевым. Они сумели убедить его отпустить двоих пленных и пока не расстреливать остальных. Интересно, что пока они находились в Грозном, авиация, по их свидетельству, бомбила город, хотя ни о какой военной операции в Чечне официально объявлено ещё не было.

2 декабря газета “Известия” опубликовала документы, неопровержимо доказывавшие, что пленные были наняты ФСК для осуществления этой операции. По-видимому, силовики уже решили между собой, кого сделать ответственным за этот провал, и слили информацию журналистам. Под гнётом неопровержимых фактов ФСК вынуждено было признать этих солдат своими сотрудниками на контракте.

3 декабря на помощь депутатам от “Выбора России” и “Яблока” в Грозный приехали депутаты от ЛДПР, которые уговорили Дудаева отпустить ещё двоих пленных. После этого, 5 декабря, депутаты по инициативе Юшенкова и Явлинского предложили Дудаеву обменять себя на пленных солдат. Он это предложение отверг, однако отпустил ещё семерых. При этом он потребовал, чтобы этих семерых у него официально принял представитель министерства обороны. Депутаты смогли договориться с Грачёвым, и 8 декабря его представитель забрал пленных солдат.

Но Ельцина вся эта депутатская “челночная дипломатия” уже не интересовала. Он закусил удила и прямо шёл к самому радикальному сценарию разрешения конфликта. Ещё 29 ноября Совет Безопасности РФ принял решение о военной операции против Чечни. Ельцин ещё раз выдвинул Дудаеву ультиматум: либо в Чечне прекратится кровопролитие, либо Россия вынуждена будет пойти на крайние меры.

Характерно, что к моменту этого ультиматума никакого кровопролития в Чечне уже не было. Конфликт фактически закончился, хотя и не в пользу России. И, следовательно, если говорить о риске потенциального кровопролития, то он исходил уже от Москвы, а не от Грозного. Ельцин прямо заявил Дудаеву: либо вы сложите оружие и признаете себя субъектом Российской федерации, либо мы начнём войну с вами.

3 декабря, после перестрелки у офиса Гусинского, Ельцин, наконец, уволил Савостьянова (этот конфликт был, видимо, последней каплей). Все силовики выдохнули: стрелочник был найден, и, значит, ельцинский гнев в этот раз миновал всех остальных.

Все, конечно, прекрасно понимали, что едва ли не главной причиной поражения стала бездарно спланированная первым заместителем Грачёва, генералом Колесниковым, военная операция по штурму Грозного. Теперь уже каждый знает, что города с многоэтажной застройкой нельзя брать танками. К тому же атаковавшие не имели даже актуальных карт города.

Вероятнее всего, Ельцин тоже понимал, что причина неудачи глубже, чем просто плохая работа контрразведчиков. Более того, в данном конкретном эпизоде (особенно с учетом конфуза 15 октября) к ФСК вообще не могло быть серьёзных претензий. Но у Ельцина была другая логика: он знал, кому обязан своей победой 3-4 октября 1993 года, и понимал, что у него впереди – сложная военная операция, которую без Грачёва, Ерина и Куликова он успешно провести не сможет. Поэтому его гнев и обрушился не на них, а на Савостьянова. А поводом стала знаменитая перестрелка ФСК и службой безопасности президента у офиса Гусинского.

С конца ноября в администрации президента проходило одно совещание за другим. Председательствовал то Филатов, то Черномырдин. Иногда их проводил сам Ельцин. Вся тонкая игра на внутричеченских противоречиях, которую с помощью ВСЧР уже два года вели Шахрай, Егоров и Степашин, разом рухнула. После 26 ноября рассчитывать на то, что Москва сможет расколоть чеченское общество, было бы верхом наивности. И все, наконец, поняли это. Но военные были категорически против полномасштабной военной операции. Грачёв отказывался до последнего. Он говорил, что армия не готова, что у него нет частей быстрого реагирования, что для того, чтобы спланировать такую серьёзную операцию, нужно минимум полгода и много денег и так далее.

Ситуация резко изменилась после того, как на одном из совещаний под председательством Ельцина, после того как Грачёв в очередной раз начал выступать против военной операции, сидевший напротив него Черномырдин в запале крикнул ему в лицо, что он просто трус. Грачёв побледнел и сказал: хорошо, я согласен, будем воевать. Восемь раз контуженный и дважды раненый ветеран-афганец герой Советского Союза Павел Грачёв не мог после такого обвинения продолжать отказываться от военной операции. Его, как говориться, «взяли на слабо». Однако за своё согласие он потребовал, чтобы ему разрешили последний раз встретится с Дудаевым, с которым он был хорошо знаком ещё с Афганистана.

Надо сказать, что к тому времени, не дожидаясь каких-то официальных команд, 1 декабря Грачёв уже дал приказ разбомбить аэродромы, на которых базировались боевые (на самом деле – учебные) самолеты, находившиеся в распоряжении Дудаева. То есть боевые действия со стороны регулярных российских войск уже начались.

6 декабря в ингушской станице Слепцовская Грачёв встретился с Дудаевым. Вот как сам он рассказывает об этом: “Помню последнюю нашу встречу с Дудаевым в Слепцовске. Тот приехал туда в сопровождении 200 человек охраны. Я прилетел на одном вертолете лишь с 12 спецназовцами. Идём по живому коридору, все кричат: «Аллах акбар!», «Ура Дудаеву!» А я иду и думаю: «Ну всё, Грачёв, тут тебя и кончат» …

Когда мы сели за стол переговоров, нас окружила толпа бородачей. Наставили автоматы, а у меня даже пистолета с собой не было. Я понял, что толку от такого разговора не будет, и предложил Дудаеву поговорить один на один.

И вот тогда у нас состоялся обстоятельный разговор. Я ему напомнил, что мы оба офицеры, оба закончили советские военные академии, вместе воевали в Афганистане. А там Джохар бил своих братьев-мусульман куда сильнее, чем кто-либо. Ведь именно он был автором знаменитых «ковровых бомбардировок». Это когда тяжёлые бомбардировщики в особом строю, как будто транспортером, сбрасывали бомбы. Они уничтожали всё живое по «зелёнке» от Баграма до Кабула и дальше до входа в Панджшерское ущелье…

В конце нашего долгого разговора я его расколол. Он признался, что если согласится остаться в составе России, то его тут же расстреляют свои же. Слишком многое поставлено на карту.”

Разговор закончится тем, что Грачёв спросил Дудаева: “Ну, что, Джохар, будем воевать?”. На что Дудаев ответил: “Да, Паша, будем воевать!” Они пожали друг другу руки и разъехались. Больше они никогда не виделись и не разговаривали.

8 декабря Совет Федерации по собственной инициативе предпринял последнюю попытку мирного разрешения кризиса: в своём постановлении он осудил действия по силовому разрешению конфликта и предложил Ельцину “принять конституционные меры по нормализации обстановки в Чеченской республике и вокруг неё”, в том числе “повторно обратиться к лидерам противоборствующих сторон… с предложением незамедлительно прекратить вооружённое противостояние и начать переговоры по восстановлению конституционного порядка в республике”.

В Совете Федерации ещё пытались представить дело как внутричеченский конфликт, в котором Москва могла выступить арбитром. Это была достойная уважения, но уже довольно беспомощная попытка предотвратить надвигавшуюся войну.

Но события уже развивались в рамках своей неумолимой логики. Начиная с 9 декабря, Ельцин выпустил ряд указов один грознее другого, и вот 11 декабря Ельцин подписал роковой указ N 2169 “О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской республики”. В тот же день части министерства обороны и внутренний войска МВД России вошли на территорию Чечни. Началась Первая чеченская война.

Сначала руководить операцией был назначен командующий Северо-Кавказским военным округом генерал-полковник Митюхин. Но буквально через несколько дней стало ясно, что он совершенно не готов к этой роли. Митюхин впадал то в истерику, то в оцепенение. Он полностью утратил самообладание, и приехавший к нему Грачёв очень быстро в этом убедился, а поэтому взял командование на себя. Но это не могло продолжатся вечно.

Поэтому Грачёв пригласил к себе заместителя командующего сухопутными войсками генерал-полковника Эдуарда Воробьёва и приказал ему возглавить операцию. Такой выбор был логичным: это была сухопутная операция, в которой в основном использовались мотопехота и танки. А в обязанности Воробьёва как раз и входила боевая подготовка сухопутных войск. Казалось бы, от кого от кого, а от Воробьёва Грачёв точно не мог услышать, что войска не готовы.

Каково же было его изумление, когда, поразмыслив несколько секунд, Воробьёв сказал, что отказывается выполнить приказ министра, сославшись на то, что войска не готовы. Взбешенный Грачёв спросил: “А что же ты всё время докладывал, что всё в порядке, и боевая подготовка на самом высоком уровне?” На это Воробьёв развел руками и подал рапорт об увольнении из армии. В конечном итоге операцию возглавил первый заместитель начальника главного оперативного управления генерального штаба генерал-лейтенант Анатолий Квашнин.

Наступавшие вошли в Чечню тремя колоннами: со стороны Владикавказа, Моздока и Кизляра. Армия вторжения была названа “Объединённой группировкой федеральных войск” (ОГФВ) и формировалась из частей министерства обороны, внутренних войск МВД, пограничных войск и спецподразделений ФСК. В её составе были: 23,8 тысяч военнослужащих, 82 танка, почти 400 БМП и БТР, 182 орудия и миномёта, 140 боевых самолётов и 55 вертолётов.

Численность противостоявших ОГФВ чеченских формирований составляла по разным оценкам от 15 до 20 тысяч бойцов, но тяжёлого вооружения у них было значительно меньше. Всё, чем они располагали, это автоматы Калашникова, миномёты, гранатомёты и гранаты. Правда, этого оружия у них было в избытке, поскольку как мы уже писали, два года они занимались грабежом военных складов советской армии. У них было также несколько танков, некоторое количество военных грузовиков и много легкового автотранспорта.

Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов, что дудаевская армия была высоко мотивирована, имела поддержку народа и прекрасно знала местность. Чего нельзя было сказать об ОГФВ. Эта война с самого её начала была крайне непопулярной как в народе, так и в армии, солдаты не понимали, зачем их отправили в Чечню, при этом контрактной системы тогда толком не было, армия почти на 100% была призывной, и в бой бросили не обстрелянных и едва обученных мальчишек-срочников.

В дополнение ко всему, командиры подразделений не имели актуальных карт местности. Никто в генеральном штабе не озаботился освежить карты. Поэтому на руках у командиров подразделений были карты семидесятых годов, в которых зачастую не было многих объектов (микрорайонов, дорог, мостов и так далее) или, наоборот, присутствовали объекты, которых уже давно не было в реальности.

Однако, вопреки очевидным фактам, Ельцин был убеждён, что 70% чеченцев поддерживали вторжение, и только 30% являлись сторонниками независимой Ичкерии и готовы были оказать сопротивление федеральным силам. Во всяком случае, именно это ему на всех совещаниях твердил его новый фаворит – министр по делам национальностей и региональной политике Николай Дмитриевич Егоров.

Егоров был именно таким руководителем, какие очень нравились Ельцину. Прошедший, как и Ельцин, хорошую школу партийной работы, побывавший и председателем колхоза в Краснодарском крае, и руководителем всего краевого агропромышленного комплекса, Егоров в декабре 1992 года был назначен губернатором Краснодарского края. Разумеется, всякий раз, когда Ельцин прилетал в Сочи отдохнуть, Егоров непременно оказывался рядом, и неудивительно, что уже в мае 1994 года Ельцин забрал его в Москву и сделал министром.

Можно предположить, что во время отдыха Ельцин не единожды обсуждал с ним сложившуюся на Кавказе ситуацию (вряд ли, отдыхая на Кавказе, можно было обойти эту тему в разговоре с местным губернатором). И, видимо, эти обсуждения впечатлили Ельцина. Во всяком случае, мы не находим другого объяснения такому удивительному превращению регионального руководителя с аграрным бэкграундом в министра, занимавшегося тонкой и деликатной темой межнациональных и межрегиональных отношений в России.

Характерно, что поначалу, оказавшись в министерском кресле, Егоров хорошо вписался в ту линию, которую уже пару лет проводил Шахрай, и вместе они продолжили поддерживать антидудаевскую оппозицию в надежде на то, что она, усилившись, сможет убрать Дудаева, ослабить чеченский сепаратизм и (пусть поначалу совершенно формально) всё-таки признать Чечню субъектом Российской Федерации.

Но после 26 ноября Егоров занял самую радикальную позицию и стал главным мотором силового сценария. Судя по всему, эта позиция полностью совпадала с мнением самого Ельцина, поскольку уже 30 ноября он назначил Егорова своим полномочным представителем в Чечне. А 8 декабря (за три дня до начала вторжения) - “руководителем Территориального управления федеральных органов исполнительной власти в Чеченской Республике в ранге заместителя Председателя Правительства Российской Федерации”.

Можно с уверенностью сказать, что принятое Ельциным с подачи Егорова решение о военной операции в Чечне было очередным вариантом старой песни о «маленькой победоносной войне». Президент был уверен, что операция будет короткой, не приведёт к большим жертвам и укрепит его репутацию грозного, но справедливого правителя, с которым шутки плохи. Ельцин всегда был уверен, что демонстрация крутого нрава не может быть лишней, и ничего, кроме роста авторитета и уважения, не даёт.

Но не все думали так же, как Ельцин и Егоров. Во-первых, кроме уже описанного выше скептического отношения Грачёва, категорически против операции выступил его заместитель Борис Громов (в недавнем прошлом – командующий 40-ой армией – группой советских войск в Афганистане на заключительном этапе войны).

Многие другие высшие командиры (не говоря уже о среднем и младшем офицерском составе) тоже выражали своё отрицательное отношение к этому решению, о чем Грачёв неоднократно докладывал Ельцину. Своим решением Ельцин, конечно же, подверг сильному испытанию лояльность армии, поскольку офицеры и солдаты любой армии мира не любят, когда её привлекают для осуществления полицейских функций.

Военные не были единственными недовольными. Не выдержал даже всегда лояльный Ельцину Егор Гайдар. Руководимая им думская фракция “Выбор России” объявила о переходе в оппозицию к Ельцину и его правительству и выступила с резкой критикой принятого решения.

Фактически в Государственной Думе не было ни одной фракции, которая последовательно и публично поддерживала бы ввод войск в Чечню. Даже сервильная партия ПРЕС во главе с Шахраем уходила от однозначных демонстраций лояльности и отделывались округлыми фразами про необходимость поиска мирного решения и недопустимость сепаратизма.

Конечно, дудаевский режим отнюдь не был сборищем ангелов. Но, справедливости ради, нужно сказать, что бандитизм и терроризм, которые расползались из Чечни по всей России, не были инспирированы или поддержаны лично Дудаевым и его правительством. Скорее, им позволил расцвести на территории Чечни недостаток легитимности дудаевского режима. А отсутствие поддержки со стороны Москвы и породило на начальном этапе дефицит этой легитимности.

Таким образом, ту вину, которую Москва возлагала на Дудаева, по справедливости, она должна была бы с ним разделить. В конец концов, что мешало начать диалог с ним? Только то, что он разогнал «законно избранный» Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР? Но после октября 1993 года эта претензия звучала, мягко выражаясь, неубедительно. Особенно из уст Ельцина. Тогда что? Ответа на этот вопрос нет до сих пор…

Существует довольно спорная версия, что Ельцин был сильно задет поддержкой Дудаева, которую тот публично выказал ему во время противостояния с Верховным Советом. И особенно – одобрением силового разгона 3-4 октября 1993 года. Ельцин понимал, что тем самым Дудаев ставил его на одну доску с собой и превращал в демагогию (во всяком случае из уст Ельцина) все претензии Москвы к разгону «легитимного» Верховного Совета ЧИ АССР в сентябре 1991 года. Это личное раздражение против Дудаева, возможно, и сыграло решающую роль в отказе от личной встречи и в роковом решении о начале вторжения. Но так это или нет – теперь уже не узнать.

Но всё это после 11 декабря уже не имело никакого значения. Три группировки российских войск: западная “владикавказская” (командующий – генерал-лейтенант Чиндаров), северная “моздокская” (командующий – генерал-лейтенант Чилиндин) и восточная “кизлярская” (командующий – генерал-лейтенант Рохлин) выдвинулись из мест сосредоточения в сторону Грозного. Перед ними была поставлена задача уничтожить группировку противника и захватить Грозный.

Из всех трёх только северная группировка могла сразу зайти на территорию Чечни: западной нужно ещё было пересечь Ингушетию, а восточной – населенную чеченцами территорию западного Дагестана.

Поэтому северная группировка раньше всех вышла к пригородам Грозного: уже на следующий день, 12 декабря, она подошла к посёлку Долинский, расположенному в 10 километрах на северо-запад от Грозного.

Восточная группировка была блокирована местными чеченцами-аккинцами в районе Хасавюрта. Во избежание кровопролития Рохлин принял решение изменить маршрут движения и пойти дагестанскими степями, минуя населённые пункты. Это отняло некоторое время, но позволило избежать потерь с обеих сторон и выйти к селению Толстой-Юрт в 15 километрах на северо-восток от Грозного к 15 декабря.

Труднее всего пришлось западной группировке. При прохождении по территории Ингушетии, она в нескольких местах была блокирована местным населением. А в районе селения Барсуки ей пришлось вступить в настоящий бой. Всё это задержало продвижение западной группировки: обойдя Сунженский хребет, она вышла к пригородам Грозного лишь к 17 декабря.

Тем временем северная группировка уже вступила в бой за Долинский, который длился несколько дней. Заняв посёлок, она продвинулась ближе к Грозному и к 20 декабря заняла позиции у его окраин. Восточная группировка уже 19 декабря вышла к Аргуну и предместьям Грозного, блокировав его с востока. А западная группировка лишь 21 декабря смогла заблокировать город с запада.

Российское командование намеренно не препятствовало местным жителям въезжать и выезжать в город с юга. По замыслу операции этот выход из города оставлялся свободным, чтобы им могло воспользоваться мирное население. Тем самым предполагалось минимизировать невоенные потери. В действительности же, южным проходом в полной мере воспользовались войска Дудаева, что помогло им хорошо подготовиться к обороне города.

Этой обороной руководил начальник штаба чеченской армии – опытный полковник-артиллерист Аслан Масхадов. Он с отличием закончил тбилисское высшее артиллерийское командное училище и ленинградскую военно-артиллерийскую академию и, по отзывам сослуживцев, был блестяще подготовленным – и теоретически, и практически – офицером. Масхадов, не теряя времени, проводил обучение бойцов, организовывал пункты сопротивления и пути отхода, создавал в подвалах домов склады боеприпасов и так далее. За те несколько дней, что удалось выиграть чеченцам от задержки российских войск местными жителями, он успел сделать максимум возможного в тех обстоятельствах. Грозный был готов к обороне намного лучше, чем 26 ноября.

В последних числах декабря обе стороны закончили все свои приготовления и ждали начала штурма. Наконец, команда российским войскам поступила, и они двинулись на город. Начался знаменитый «Новогодний штурм Грозного».

Часть 2

Решение о штурме Грозного было принято 26 декабря 1994 года Советом безопасности РФ под председательством Ельцина. Штурм Грозного начался 31 декабря 1994 года. Накануне российские войска провели перегруппировку и сменили командование. План предусматривал взятие города за одну (новогоднюю) ночь силами группировок, действующих с четырёх сторон:

С севера (командующий – генерал-майор Константин Пуликовский).

С запада (командующий – генерал-майор Николай Петрук).

С северо-востока (командующий – генерал-лейтенант Лев Рохлин).

С востока (командующий – генерал-майор Николай Стаськов).

Суть разработанного руководителем штурма генерал-лейтенантом Анатолием Квашниным плана состояла в том, чтобы с войти в город с этих четырёх сторон, оставив южную часть Грозного незаблокированной: через неё мирное население могло бы беспрепятственно покинуть город на время боевых действий.

Руководивший действиями дудаевской армии Аслан Масхадов разгадал этот план сразу, как только началось вторжение российской группировки в Чечню, и заранее эвакуировал из города всех желавших – то есть тех, у кого в Чечне были родственники. В городе остались только боевики и нечеченское население, которому некуда было уезжать. На них и пришёлся основной удар наступавших российских войск.

Южным же коридором воспользовались не мирные жители, а масхадовцы, которые организовали через него ротацию и пополнение своих войск, подвоз боеприпасов и эвакуацию раненых.

План Квашнина предусматривал также, что восточная группировка генерала Стаськова будет имитировать основной удар, а когда все силы боевиков будут брошены на его отражение, три остальные группировки ударят им в тыл и во фланги. В реальности же этого не произошло.

Группировка Стаськова вышла на штурм из района Ханкалы около 11:00, быстро завязла в локальных боях на подступах к центру города, и была остановлена на противоположном от дудаевского “Президентского дворца” (сейчас на этом месте построен торгово-развлекательный комплекс “Грозный-молл”) берегу Сунжи, не дойдя до него примерно полтора километра. Коммуникация как внутри группировки, так и с командованием была утеряна, поэтому, кроме всего прочего, она попала под дружественный огонь своей же артиллерии.

Группировка понесла большие потери, была рассеяна и лишь небольшим отрядам российских военных удалось с боями самостоятельно выбраться из города. Наиболее боеспособные её части (129 мотострелковый полк и один из батальонов 98-ой дивизии ВДВ) попробовали зацепиться в городе и заняли круговую оборону в районе кинотеатра “Родина” (сейчас на этом месте стоит ресторан “Грозный-сити”).

Лишь в 20:45 они смогли наладить связь с командованием и сообщить, что впереди перед ними завалы из железобетонных конструкций. И если к ним на помощь не придёт техника для разбора этих завалов, то они не смогут двигаться дальше. Им, конечно же, пообещали помощь. Но помощь (конечно же) не пришла.

Добавим, помимо прочего, ещё одну важную деталь: план Квашнина предусматривал, что вслед за наступающей армией пойдут внутренние войска МВД и, по мере продвижения армии вперёд, будут выставлять блокпосты и зачищать местность с тем, чтобы обеспечить наступающим прочный тыл и линии снабжения.

Но, видимо, у руководства МВД на этот счёт опять было какое-то своё мнение. Поэтому никаких внутренних войск в тылу у наступавших не оказалось, и чеченские боевики окружили их со всех сторон. В результате и эта часть восточной группировки должна была с большими потерями выбираться сквозь засады чеченцев обратно в Ханкалу.

Поскольку с самого начала план Квашнина фактически провалился, действия и других группировок тоже пошли не так, как изначально предполагалось.

Войска западной группировки, которые должны были ударить в тыл дудаевским формированиям, растянулись огромной колонной длинной в 100 км от Владикавказа до Грозного. И когда первые части в 7:30 утра 31 декабря уже входили в Грозный, последние ещё только выходили из Владикавказа.

Первоначально им было дано задание взять железнодорожный вокзал, а уже оттуда идти штурмом на “Президентский дворец”. Но в ходе операции войска западной группировки заблудились в городе и вышли не юго-западнее “Президентского дворца” (где находится железнодорожный вокзал), а северо-западнее, в район городского рынка (теперь там рынок “Беркат”). Там они были сначала блокированы, а потом окружены чеченскими боевиками. Ни о каком штурме “Президентского дворца” не могло быть и речи.

Сначала россияне заняли круговую оборону и стали ждать подмогу. Но когда шедшие им вслед части западной группировки были разбиты на подступах к Грозному, в Андреевской долине, у них не оставалось другого выхода, как, разделившись на небольшие группы, пробиваться обратно на запад, туда, откуда они и вошли в Грозный.

Войска северной группировки, напротив, проскочили мимо городского рынка и вышли как раз к железнодорожному вокзалу, то есть туда, куда должна была выйти западная группировка. Поскольку войска северной группировки тоже оказались растянуты, то её авангард был окружен на вокзале и практически полностью уничтожен.

Авангардом северной группировки были 131 (майкопская) бригада и 81 мотострелковый полк. Всю вторую половину дня и всю новогоднюю ночь они вели бой в окружении и просили о помощи. Но находившийся в Моздоке командующий северной группировкой генерал Пуликовский связь войсками фактически утратил, поэтому не знал реальной ситуации и не мог объективно оценить обстановку. Помощь к ним так и не пришла…

Единственная группировка, которая справилась со своей задачей, была северо-восточная группировка генерала-лейтенанта Рохлина.

Среди командующих группировками Лев Рохлин был единственным, кто имел реальный военный опыт командира: он командовал полком в Афганистане. Поэтому с самого начала он не стал слепо выполнять команды своих начальников, сидевших за сотни километров от Грозного. Во-первых, он не стал наступать по Петропавловскому шоссе, как было предусмотрено планом и где его ждали засады чеченцев, а загодя выслал своих спецназовцев, которые захватили мост через речку Нефтянка чуть в стороне от этого шоссе. По этому мосту он и вошёл в Грозный там, где его никто не ждал.

Он сходу занял городское кладбище, потом – консервный завод, затем с боем был занят комплекс городской клинической больницы №1, где и закрепился его авангард. До “Президентского дворца” оставалось чуть больше километра.

Однако самое главное, что отличало Рохлина (помимо творческого подхода к выполнению команд), была его полная автономность при выполнении боевой задачи. Он не надеялся на помощь других группировок, вышестоящих командиров и уж тем более – на помощь внутренних войск.

Его группировка вышла на штурм раньше всех (в 6:00), вся целиком, не растянувшись в длинную кишку. Он заранее выставил охранение по флангам, выслал вперёд разведку и оставлял позади себя собственные блокпосты, не надеясь на то, что внутренние войска МВД выполнят эту задачу.

Таким образом, даже находясь уже в центре Грозного, он не оказался в окружении и сохранил связь со своими тылами. А значит, мог получать боеприпасы, вывозить раненных и пополнять резервы.

Двигался он медленно. Начальство из Моздока и Москвы кричало на него и требовало ускорить продвижение, ставило в пример другие группировки, которые будто бы уже вышли к “Президентскому дворцу”, но он отвечал, что ничего не слышит, что связь ужасная, и продолжал двигаться тем темпом, который считал нужным.

Лев Рохлин был тёртый калач, настоящий боевой генерал. Он был много раз ранен, в том числе – в позвоночник, и обладал теми качествами, которыми и должен обладать настоящий полководец: он берёг своих солдат и уважал противника. Поэтому он воевал надёжно и осмотрительно, осторожно и основательно.

Он не лез в глаза начальству и всегда предпочитал оставаться в тени. Когда распределяли группировки, многие генералы хотели возглавить восточную, поскольку именно она (по плану) должна была сыграть ключевую роль. А поскольку в тот момент никто не сомневался, что штурм будет быстрым и успешным, то все были крайне удивлены, когда Рохлин не стал бороться за то, чтобы стать “усмирителем Грозного”, а предпочёл возглавить северо-восточную группировку, роль которой изначально воспринималась как сугубо вспомогательная.

Но когда его группировка оказалась единственной, которая выполнила свою задачу и закрепилась на подступах к “Президентскому дворцу”, главная роль в штурме Грозного как-то сама собой досталась ему – за неимением других претендентов.

Итогом новогоднего штурма был фактический разгром российских войск. Сохранившая боеспособностью группировка Рохлина – это было всё, чем в реальности располагало российское командование в центре города. Остальные части, потеряв до 30% своего состава, вынуждены были вернуться на те свои тыловые базы, откуда утром предыдущего дня они вышли на эту операцию.

Рохлин позже вспоминал, что всю новогоднюю ночь и весь день 1 января он не получил ни одного приказа и даже ни одного звонка от вышестоящих командиров. Все его начальники пребывали в шоке от случившегося. А сам Грачёв (по утверждению того же Рохлина) напился до изумления. Тем более, что 1 января у него был день рождения…

На следующий день Квашнин произвёл перестановки и перегруппировки.

Во-первых, остатки северной группировки перешли в подчинение к Рохлину, и вся эта объединённая группировка получила название Северной. По сути дела, все дальнейшие операции в Грозном осуществлялись её силами.

Во-вторых, он сменил командующего западной группировкой и вместо генерал-майора Петрука назначил генерал-майора Ивана Бабичева. Но это уже не имело существенного значения, поскольку все остальные войска действовали как вспомогательные по отношению к группировке Рохлина.

Рохлин же полностью изменил тактику операции и перед любой своей атакой предварительно активно использовал артиллерию. В течении недели его группировка была усилена сводными отрядами морской пехоты Северного и Балтийского флотов, а также остатками боеспособных частей бывших восточной и западной группировок.

Но основу своего плана – незакрытый южный фланг – Квашнин оставил в неприкосновенности. Хотя уже всем было понятно, что это ошибка. Но факт остаётся фактом: у Масхадова в течении всего времени боёв за Грозный был свободный проход на юг, в горные районы Чечни, откуда он получал помощь людьми и оружием.

Несмотря на это, Рохлин методично продвигался к “Президентскому дворцу” с севера. 7 января он взял здание института нефти и газа, 12 января – грозненского университета, а 13 января начал штурм здания Совмина (теперь это парк у мечети “Сердце Чечни”).

Взятие здания Совмина имело важное значение: оно примыкало непосредственно к “Президентскому дворцу”, из него удобно было этот дворец обстреливать, поэтому в случае взятия здания Совмина “Президентский дворец” был бы фактически обречен.

Бой за это здание вёлся шесть дней. Обе стороны проявили чудеса героизма. По свидетельству многих участников Первой Чеченской (как россиян, так и чеченцев) – это был самый напряжённый и отчаянный бой за всю войну. Он не прекращался ни днём, ни ночью, но, в конце концов, 19 января Рохлин взял здание Совмина и стал готовится к штурму “Президентского дворца”.

Однако Масхадов, понимая, что “Президентский дворец” ему не удержать, в ночь с 18 на 19 января вывел оттуда своих бойцов, и утром солдаты Рохлина вошли во дворец без боя.

Но чеченцы отнюдь не собирались сдаваться. Отойдя от центра Грозного три километра на юго-восток, они укрепились в районе площади Минутка и навязали там российским войскам новое сражение. Битва за Минутку и её окрестности велась до конца января.

К началу февраля федеральные силы полностью контролировали не больше половины Грозного. В остальных районах оставались очаги сопротивления, а в пригороде Грозного Черноречье (теперь – Алды) с войсками Рохлина вёл беспрестанные бои “Абхазский батальон” Басаева. Но, наконец, чеченцы и тут отступили перед превосходящими силами противника и ушли в горы.

Всё, что происходило в Грозном, без всякой цензуры транслировалась по всем каналам телевидения, освещалось в газетах и обсуждалось как в Думе и в правительстве, так и на улицах. Ужасная кровавая бойня, по сравнению с которой даже недавние трагические события 3-4 октября 1993 года в Москве смотрелись детской забавой, произвела на российское общество шокирующее впечатление.

Произвела она должное впечатление и на Ельцина. До него, наконец, стало доходить, что такое реальная война, и почему хорошо знавший это Павел Грачёв был категорически против того, чтобы её начинать. До сих пор никогда не воевавший и даже не служивший в армии Ельцин смотрел на войну глазами сугубо гражданского человека, знакомого с ней по фильмам о Великой Отечественной. И вот она из области мифов и мемуаров перешла в разряд жестокой реальности.

Уже в ночь на 10 января Ельцин публично обратился к чеченской стороне с предложением о перемирии в гуманитарных целях. Но это перемирие просуществовало лишь до утра. Уже утром того же дня оно было нарушено (обе стороны, разумеется, обвинили в этом друг друга), и бои возобновились с ещё большим ожесточением.

31 января, после того как стало ясно, что город фактически взят, Квашнин сложил с себя командование ОГВ и передал его уже известному нам генералу Анатолию Куликову – командующему внутренними войсками МВД.

Хотя Ельцин не и имел никаких иллюзий относительно храбрости и полководческих талантов Куликова, а также его лояльности, он, тем не менее, вкладывал в это назначение особый смысл. Им он хотел показать, что военная операция закончена, и настал черёд чисто полицейской работы.

Первое, что сделал новый командующий, было абсолютно необходимым и очевидным: он создал, наконец, южную группировку, которую возглавил генерал-майор Геннадий Трошев. Эта группировка тут же выдвинулась из Ханкалы, где была сформирована, и блокировала Грозный с юга. Город окончательно перешёл под контроль федеральных сил, хотя ещё примерно с месяц время от времени в нём вспыхивали перестрелки с засевшими в подвалах чеченскими боевиками. Россияне выдвинулись и южнее Грозного – на шоссе Ростов – Баку.

Однако, Куликов принимал не только такие очевидные решения. Были среди его решений и довольно странные. Так, например, 11 февраля он решил отправить главную ударную силу российской армии при штурме Грозного, Восьмой гвардейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Льва Рохлина обратно в пункт его постоянной дислокации – в Волгоград.

Это случилось после того, как Рохлин отказался от присвоения ему звания героя России за взятие Грозного. Свой отказ он сопроводил словами: “В гражданской войне полководцы не могут снискать славу. Война в Чечне – не слава России, а её беда”. Куликов знал, что Ельцин был зол на Рохлина за этот отказ, и поэтому предпочёл избавиться от самого сильного и самого авторитетного в действующей армии генерала.

Хотелось бы особо отметить, что, хотя командующий войсками в Чечне был генералом МВД, тем не менее подчинённые ему генералы и воинские части были по большей части армейскими (в том числе и Трошев). Это лишний раз показывало, что назначение Куликова было лишь символическим актом. Разумеется, операция и по масштабу, и по задачам оставалась вполне военной, и до перехода к чисто полицейской рутине было ещё очень далеко.

Начавшаяся война обнажила все проблемы армии, которые до этого времени не так бросались в глаза. Войска были укомплектованы срочниками, только что прошедшими “учебку”. Из командиров взводов мотострелковых полков больше половины были выпускниками военных кафедр гражданских вузов, отслуживших срочную службу. Кроме этого, армейские части были вообще недоукомплектованы, и для десанта “на броне” приходилось заимствовать личный состав внутренних войск, сводные отряды ОМОНа, СОБРа и так далее.

Все проблемы хронического недофинансирования армии вылезли наружу: не хватало техники, оружия, боеприпасов, обмундирования, финансов, словом – всего, что нужно армии, чтобы вести крупномасштабную военную операцию. В стране, которая находилась в тисках тяжелейшего экономического кризиса, денег на такую войну попросту не было. И это прискорбное обстоятельство стало теперь для Ельцина не просто цифрами в таблице или слёзными жалобами генералов и чиновников на совещаниях, а грубой реальностью, выраженной в трупах солдат и в уничтоженной технике.

Примерно в середине января у Ельцина состоялось знаковое совещание с Черномырдиным и его новым первым замом – Чубайсом. Вопрос стоял просто: что нужно, чтобы профинансировать военную операцию в Чечне.

На этом совещании Чубайс прямо сказал: для стабилизации экономического положения в стране в целом, как и для финансирования военной операции в Чечне в частности, необходимо было во что бы то ни стало получить кредиты от МВФ.

Но такие кредиты нельзя получить без продолжения реформ. Это значило, что необходимо было возобновить приватизацию и снова начать финансовую стабилизацию. А для этого нужно было, как минимум, заставить “красных директоров” платить налоги и лишить налоговых льгот Национальный Фонд Спорта и Московскую Патриархию.

Черномырдин и Чубайс прямо заявили, что с Полевановым во главе Госкомимущества возобновить приватизацию абсолютно нереально. К тому же он столько уже успел наговорить персонально про них, что ни Черномырдин, ни Чубайс не видели никакой возможности с ним работать.

На предложение убрать Полеванова Ельцин быстро согласился: мы знаем, что он никогда не держался за людей, пусть даже самых ему лояльных. И уже 24 января Полеванов был уволен, а на его место был назначен Сергей Беляев, кандидатуру которого предложил сам Чубайс.

Что же касается “красных директоров” и отмены льгот, то тут Ельцин не был так сговорчив и попросил подготовить на этот счёт детальные предложения. Хотя в целом он был согласен, что без решения этих проблем финансовая стабилизация невозможна, он также понимал и то, что решения, которые предлагались правительством, ударят по самым ему социально и лично близким и надёжным людям: по хозяйственной (ещё советской) элите и по его ближнему кругу – по Президентскому клубу.

Черномырдин с Чубайсом, добившись хотя бы отставки Полеванова, в целом остались довольны встречей с президентом, и, получив от него “добро” на продолжение реформ, ушли готовить предложения. У них не было иллюзий: быстро добиться от Ельцина уступок по таким важным вопросам они и не надеялись. Забегая вперед, скажем, что работа по отмене налоговых льгот началась в марте 1995 года с Национального Фонда Спорта. Потом по требованию Ельцина эти льготы были восстановлены. Потом снова ликвидированы. И окончательно этот вопрос был решён только в 1996 году.

Аналогично получилось и со льготами для Московской Патриархии: их начали отменять, потом вернули, потом опять отменили и так далее. Всякий раз, получив отказ в льготах от правительства, церковники бежали жаловаться Ельцину. Тот требовал от Черномырдина оставить всё как есть, потом, после переговоров с МВФ, Черномырдин опять отменял льготы, и снова всё повторялось. И так много раз. Льготы для церкви были, наконец, полностью отменены лишь в 1997 году.

Эта огромная по напряжению и политическим рискам работа была не так заметна, как, например, приватизация. Но она требовала больших усилий и отнюдь не добавляла тому же Чубайсу сторонников в окружении Ельцина.

Что же касается ельцинских любимчиков – “красных директоров”, то они к 1995 году просто перестали платить налоги. Они объясняли это тем, что и так несли огромные непроизводственные расходы: содержали целые города, санатории, профилактории, спортивные команды, дома культуры и тому подобное. Если они перестали бы финансировать всё это, то страна рухнула бы. А после всех этих расходов денег на налоги у них не оставалось. Они и так едва сводили концы с концами, и, если правительство продолжило бы и дальше давить на них своим фискальным прессом, то они просто обанкротились бы.

Характерно, что и выведенные из подчинения правительства силовики тоже требовали денег. Но когда правительство обращалось к ним за помощью в борьбе с неуплатой налогов со стороны руководителей госпредприятий, они разводили руками и уклонялись от поддержки совершенно справедливых требований правительства, несмотря на то что составы уголовных преступлений были налицо.

Директора, безусловно, лукавили, когда говорили, что едва сводят концы с концами. В реальности они использовали несовершенство финансовых регуляторов и осуществляли экспортную деятельность так, чтобы основной доход сосредотачивать на счетах специально созданных фирм-прокладок в офшорных зонах. А сами эти фирмы принадлежали либо им самим, либо аффилированным с ними лицам.

И с этой системой силовики тоже отказывались бороться. Постоянно общаясь с прессой, руководители силового блока рассказывали, что страна растаскивается и разворовывается, а её богатства вывозятся за рубеж. Но обвиняли они в этом не “красных директоров”, а приватизацию, частный бизнес и либеральные реформы.

В правительстве знали, что “красные директора” отнюдь не так лояльны Ельцину, как ему казалось. В реальности многие из них финансировали отнюдь не проельцинские партии, а КПРФ. А от их финансовой и политической поддержки коммунисты росли как на дрожжах.

Но Ельцин отказывался замечать это и постоянно принимал то одного, то другого директора крупной государственной компании типа Норильского Никеля или Юкоса. И с удовольствием выслушивал от них комплименты в свой адрес. Непременным атрибутом этих визитов были просьбы к Ельцину о помощи.

Ельцин редко отказывал таким визитёрам и всегда накладывал на их письма грозные резолюции с поручениями правительству. В этих поручениях он требовал либо предоставить ходатаю отсрочку по налогам, либо провести так называемый “взаимозачёт требований”, либо позволить заключить контракт в обход экспортных правил. Нередки были и поручения оказать прямую финансовую помощь в виде беспроцентных кредитов или банковских гарантий Минфина.

Одной из самых серьёзных проблем правительства была необходимость в саботаже этих поручений. Выполнить их было попросту невозможно, да к тому же и чрезвычайно вредно для экономики. Но и объяснить это Ельцину тоже было абсолютно нереально. Он искренне считал, что таким образом он увеличивает свою политическую базу за счёт авторитетных и влиятельных людей, а Черномырдин и его люди просто ничего не понимают в политике и в том, как её вести. Разумеется, это создавало серьёзное напряжение в отношениях между правительством и президентом.

Не добавила доверия между ними и история с “Общественным Российским Телевидением” (ОРТ). В указе президента от 29 ноября о создании ОРТ было сказано, что правительство должно было провести все мероприятия по его созданию в течении месяца. Но правительство сопротивлялось как могло самой идее передачи самого большого по охвату телеканала в руки Березовского. И только беспрецедентное давление со стороны вождей “Президентского клуба” (Юмашева и Коржакова) сломило тихий саботаж правительства, и на исходе января оно, наконец, одобрило документы по созданию ОРТ, и дело перешло в практическое русло.

Учредительное собрание акционеров ОРТ состоялось 24 января 1995 года. РГТРК «Останкино» стало владельцем 9% акций, ИТАР-ТАСС – 3 %, государственное предприятие «Телевизионный технический центр» (ТТЦ) – 3 %, Госкомимущество – 36 %, остальные доли принадлежали различным банкам и частным компаниям (в том числе – компании Березовского “Логоваз”), Ассоциации независимых телекомпаний, Национальному Фонду Спорта и РАО «Газпром».

И хотя государство напрямую и через свои компании владело контрольным пакетом, все прекрасно понимали, что главный телевизионный канал страны фактически передан в управление Березовскому. Те банки и частные фирмы, которые фигурировали в качестве учредителей ОРТ, были Березовским тщательно подобраны и служили не больше, чем декорацией, прикрывавшей его реальную роль контролирующего акционера. Вскоре Березовский выкупил у них принадлежавшие им акции ОРТ (как это и было заранее между ними согласовано) и стал владельцем почти всех акций, не принадлежавших государству.

Через сутки, 25 января, собрание акционеров избрало генеральным директором ОРТ президента телекомпании ВИD Владислава Листьева, который 20 февраля, объявил о введении на Первом канале моратория на рекламу.

Это было сделано для того, чтобы выстроить сколько-нибудь разумную систему торговли рекламным временем, поскольку к тому моменту такой системы не было, и в этом вопросе царила полнейшая анархия. Рекламное время делили какие-то частные компании, при этом собственно каналу почти ничего не доставалось, а содержание его полностью лежало на государственном бюджете.

Поскольку сама идея Березовского, с которой он и пришел к Юмашеву и Коржакову, состояла в том, чтобы привлечь частные деньги для финансирования телевидения и снять нагрузку с бюджета, то мораторий был вполне разумной мерой, которая позволила бы сделать бизнес-модель канала более прозрачной и выявить реальный дефицит, который только и нужно было бы погашать за счёт средств частных акционеров.

Березовский втайне надеялся, что наведением элементарного порядка (например, в деньгах за рекламу) с помощью профессиональных менеджеров можно будет выстроить, как минимум, безубыточный канал, и никаких денег от него не потребуется. Или, в худшем случае, дефицит, который ему нужно будет покрывать из своего кармана, окажется незначительным, а его персональные выгоды от фактического владения каналом с лихвой его перекроют. Перед ним был пример Гусинского с НТВ, построившего вполне успешную бизнес-модель, которую мы уже описывали в предыдущей главе.

Так или иначе, но Березовский рассчитывал, что акции ОРТ достанутся ему малой кровью и, следовательно, за влияние, которое он таким образом приобретёт, ему не придется платить слишком много. Разумеется, он не рассказывал этого своим покровителям. Им он описывал драматическую картину предстоявших чудовищных трат и выставлял себя меценатом и идеалистом, готовым ради демократических идеалов и персональной лояльности Ельцину жертвовать серьёзные суммы.

Буквально через неделю после введения моратория на рекламу, 1 марта, в подъезде собственного дома Влад Листьев был застрелен. Страна, ещё не опомнившись от январских репортажей с улиц Грозного, опять была повергнута в шок: один из самых популярных телеведущих, молодой современный журналист был убит практически сразу после этой довольно спорной реорганизации на телевидении, которую затеяли Ельцин с Березовским. Тут уже только ленивый не связал эти два события вместе.

Почти сразу выступил Ельцин. Он сказал, что “произошла трагедия... Трагедия для коллектива Останкино, … для всей России. Трагедия бандитского убийства, трусливого, злобного убийства одного из талантливейших телевизионщиков”. Он приехал в Останкино и говорил, что “чувствует и свою вину”, что “возьмёт расследование под свой контроль” и так далее.

Сегодня, по прошествии уже больше четверти века с момента этого убийства, расследование всё ещё продолжается, а обвинения так никому и не предъявлены. Руководители следственных органов (прокуратура, МВД и так далее) неоднократно заявляли, что расследование вот-вот закончится, и убийцы с заказчиками будут названы, что всё уже ясно до деталей, остались только формальности, и общественность вот-вот всё узнает…

Но менялись начальники этих органов, менялись следователи, а ничего яснее не становилось. В сухом остатке, на сегодня существует (помимо маргинальных) всего лишь три версии этого преступления.

Первая: убийство заказал Березовский, которому буквально через неделю почему-то (почему?) начал мешать назначенный им же Листьев.

Вторая: это убийство заказал Сергей Лисовский, владелец крупного рекламного бизнеса, который из-за моратория нёс большие убытки (хотя в Останкино даже уборщицы знали, что мораторий – инициатива Березовского, и Листьев был всего лишь исполнителем).

Третья же версия заключается в том, что это убийство совершили люди, имевшие какие-то конфликты с Листьевым по делам, которые никак не были связаны с телевидением.

Так или иначе, но буквально через несколько дней к офису Березовского (по случайности офис Березовского находился на той же Новокузнецкой улице, что и дом Листьева, в трёхстах метрах один от другого) подъехала группа следователей, чтобы провести там обыск, а самого Березовского доставить в прокуратуру для допроса.

Охрана Березовского не пустила следователей в здание, а сам он позвонил исполнявшему обязанности генерального прокурора Ильюшенко. После этого следователи уехали и больше Березовского по этому вопросу не беспокоили. С Лисовским случилась примерно такая же история, с той только разницей, что он на допросе всё-таки побывал. Но там ему ничего предъявить не смогли (а могли ли?), и он так и остался в статусе свидетеля.

Убийство Листьева ничего в истории ОРТ не изменило. Через положенное время мораторий закончился, рекламный рынок был приведён в норму, а доходы потекли на канал и выявили огромный дефицит. Ближе к лету стало ясно, что реорганизацией рекламного рынка все проблемы каналы на решались. Реальность оказалась такова, что от Березовского требовались десятки миллионов долларов для покрытия убытков даже несмотря на то, что все рекламные деньги теперь шли в бюджет ОРТ. Надежды Березовского на получение фактического контроля над ОРТ малой кровью оказались напрасны.

Часть 3

А тем временем с начала февраля в Чечню вошли внутренние войска МВД и в равнинной ее части (включая Грозный) началось “установление конституционного порядка” (то есть установка блокпостов и зачистки). Прежде всего внутренние войска выставляли блокпосты вдоль линий снабжения действующей армии, которая уходила все дальше в горы.

В Грозном была сформирована пророссийская администрация Чечни во главе с Саламбеком Хаджиевым (бывшим министром химической и нефтеперерабатывающей промышленности СССР) и уже известным нам Умаром Автурхановым. В результате штурма Грозного город был фактически уничтожен и превращен в руины.

Без каких-либо проблем российскими войсками был занят лояльный Москве Надтеречный район. Прилегающие к нему с южного берега Терека равнинные районы Чечни тоже не оказали серьезного сопротивления. Можно сказать, что Москва к концу февраля достаточно уверенно контролировала север Чечни по линии Малгобек - Нагорное - Долинский - Первомайское - Грозный - Аргун - Гудермес - Хасавюрт.

Но дальше на юг начались проблемы: несмотря на то, что армия уже вышла на рубеж трассы Ростов - Баку, в тылу у нее оставались серьезные силы противника, который и не думал сдаваться. В соответствии с планом, пока армию продвигалась в горы, уничтожением этих сил должны были заняться внутренние войска.

И хотя генерал МВД Куликов был номинальным командующим всей группировки российских войск, тем не менее он, и особенно его подчиненный, генерал-лейтенант МВД Анатолий Романов, в основном сосредоточились на уничтожении этих групп дудаевских боевиков. Армией же командовали Трошев, Пуликовский и другие уже известные нам генералы.

Внутренние войска МВД действовали всегда одним и тем же методом. Они подходили к населенному пункту уже имея информацию от военной разведки и своей агентуры о том, есть ли в нем боевики или их нет. Окружали его и вызвав на переговоры старейшин, требовали от них, чтобы все боевики разоружились. Причем, примерно зная численность группировки противника, они требовали сдать ровно столько автоматов Калашникова, сколько бойцов было в этой группировке.

Иногда был возможен компромисс: если переговоры со старейшинами шли конструктивно, то им разрешалось создать из местных жителей “отряд самообороны”, численностью не более 50 человек. Все бойцы такого отряда должны были зарегистрироваться сами и зарегистрировать свое оружие у соответствующих сотрудников МВД.

Все остальное оружие требовалось сдать. На это, как правило, давалось не больше суток. Если боевики сдавали оружие, им позволялось остаться (если они были местные жители) и, если они хотели - то войти в состав “отряда самообороны”. Если боевик был иногородним, то ему, после регистрации, позволялось уехать по месту прописки.

В реальности это часто не выполнялось. Задержанных мужчин после установления личности не отпускали, а отправляли в фильтрационные пункты, где их “с пристрастием” допрашивали. После таких допросов многие задержанные исчезали и больше их никто не видел.

Если оружие не сдавалось или сдавалось в недостаточном количестве (это, разумеется, определялось “на глазок”), то начиналась зачистка. То есть группы вооруженных солдат внутренних войск обходили каждый двор и квартиру и обыскивали (и, конечно, отнимали) все подряд. Если у них были минимальные сомнения в лояльности обыскиваемых или им казалось, что им кто-то и что-то угрожает - они стреляли не задумываясь.

Разумеется, зачистки очень быстро стали синонимом неприкрытого ментовского произвола, мародерства и садизма. И вместо того, чтобы быть способом установления “конституционного порядка”, стали одним из самых главных факторов, провоцирующих сопротивление чеченцев и жажду мести.

После каждой такой зачистки в горы к Дудаеву уходили все новые и новые группы мужчин, которые уже не хотели ничего, кроме как мстить врагу, унизившему и ограбившему его семью. А ведь часто дело кончалось не только ограблением и унижением. Тут и там зачистки приводили к убийствам чеченцев. В том числе и мирных жителей, включая женщин, стариков и детей.

Самым громким событием такого рода была зачистка в селе Самашки, которое расположено на запад от Грозного ближе к границе с Ингушетией. Через это село проходит железная дорога на Грозный, которая служила одной из главных артерией снабжения российских войск в Чечне. Контроль над Самашками имел важное значение. Поэтому с конца февраля все генералы внутренних войск, включая Куликова и Романова, вели переговоры со старейшинами этого села о том, чтобы они сдали оружие и выгнали засевших в селе боевиков.

Было известно, что в селе скрываются дудаевские боевики, которые были готовы драться и даже заминировали подступы к селу. Источники МВД оценивали численность группировки в 250 - 300 человек. По свидетельству местных жителей, старейшины села требовали от боевиков покинуть деревню, поскольку не хотели, чтобы в селе проводили зачистку. При наличии такой крупной группировки боевиков это означало даже не зачистку, а полноценную военную операцию с обстрелом артиллерией и танками.

Наконец 6 марта командование внутренних войск приняло решение о блокировке Самашек и выдвинуло ультиматум: в течении суток старейшины должны были сдать 254 единицы стрелкового оружия. В противном случае село будет вначале обстреляно из танков и минометов, а потом туда будут введены войска.

Тогда боевики приняли решение покинуть село. Но, поскольку оно было окружено со всех сторон, то, по всей видимости, они договорились с кем-то из младших командиров, стоящих в оцеплении, тот их тайно, ночью пропустил и они ушли в горы. (Такого рода “гешефты” были довольно распространены во время этой войны). В Самашках остался только согласованный ранее с военными отряд самообороны, состоящий из местных жителей, численностью 40 человек.

На утро старейшины принесли военным, стоящим на краю села, всего 11 автоматов. Они сказали: “Это все, что у нас есть. Боевики ушли и практически все оружие унесли с собой”. Разумеется, им никто не поверил, а младшие командиры не признались, что ночью выпустили боевиков из села. Поэтому командование было убеждено, что старейшины их обманывают, а “бандиты” по-прежнему находятся в селе.

Дав еще два часа на то, чтобы им принесли оружие и не дождавшись его, военные начали стрелять по селу из пушек и минометов. Как гордо сказал позже один из их командиров, генерал-лейтенант МВД Антонов: “«это была полностью независимая военная операция войск МВД». И от себя добавим - первая из подобных. Это была проба пера для внутренних войск, которые хотели изо всех сил доказать, что тоже способны проводить войсковые операции по уничтожению крупных группировок противника не хуже, чем армия.

Все это, разумеется, до боли напоминало операцию НКВД “Чечевица” (по депортации чеченцев), проведенную 23 февраля 1944 года. И нужно это помнить, чтобы правильно понимать, что происходило дальше. Относительно того, что произошло потом, существует две версии событий.

Российская версия состоит в том, что после обстрела, когда войска пошли в атаку на деревню, отряд самообороны неожиданно оказал сопротивление и поэтому начался бой, унесший много жизней, в том числе и небольшого числа мирных жителей.

Чеченская же версия состоит в том, что когда российские танки и БМП пошли на деревню, то часть из них подорвалось на минах и остальные солдаты, озлобленные смертью товарищей, ворвавшись в деревню начали истреблять всех мужчин без разбора, в том числе и подростков. Были погибшие и среди женщин и стариков. То есть в реальности никакого боя не было, никто не собирался оказывать сопротивления, а все погибшие были результатом варварской “зачистки”.

События в Самашках вызвали большой резонанс. В результате была создана депутатская комиссия под председательством С.Говорухина, которая признав частично чеченскую версию событий, тем не менее высказалась в том духе, что количество жертв сильно преувеличено. В конечном итоге, никаких серьезных последствий деятельность этой комиссии не имела.

Однако общество «Мемориал» провело свое расследование и сделало следующие выводы:

«Зачистка» Самашек сопровождалась убийствами мирных жителей, издевательствами над задержанными, грабежами и поджогами домов. Именно в ходе «зачистки» погибло больше всего жителей села и было разрушено большинство домов.

В результате проведения операции в Самашках 7-8 апреля среди жителей села было большое количество убитых. На момент написания доклада его авторам было достоверно известно о гибели 103 жителей села, однако, по-видимому, этот список неполон. Подавляющее большинство погибших, числившихся в этом списке, не принимали участия в вооруженных столкновениях, а были мирными жителями села. Именно мирные жители села были объектом нападения в ходе «зачистки» со стороны военнослужащих ВВ и сотрудников МВД РФ.