Живой Журнал. Публикации 2014, январь-июнь

Рогожские бани (2014-05-29)

Рогожские бани исчезли так, как исчезли Сущёвские — на их месте не дом, а пустое место.

Память народная стёрла этот момент — а вот крайние даты дела «Рогожских бань Управления бытового и коммунального обслуживания Дзержинского района (Коммунального треста Ждановского района) — 1957–1970.

Удивительно то, что это небольшое, по московским, конечно, меркам, место, связано с тремя банями, располагавшимися кучно. Городское начальство, как мы помним, ещё с начала XIX века старалось бани рассредоточивать, но тут рядом до конца XX века стояли бани Рогожские, Трудовые и Хлебниковские. (Не говоря уж о том, что в 1915, скажем, году, Рогожские бани стояли на Крутоярском переулке, скатывающемся к Яузе, ныне пустынной улице).

Конечно, Рогожских бань, вернее «Рогожских бань» в смысле самой привязки к Рогожской слободе было несколько — и в разные времена бани с таким названием вырастали, как грибы, в разных местах. Я, было, даже начал сомневаться, не соединяются ли в памяти местных жителей Рогожские, скажем, и Хлебниковские, что находились в пределах прямой видимости друг от друга. Тем более, и адрес у Рогожских указывается странный — «Площадь Ильича, 51».

Надо оговориться, что то пространство, что открывается человеку, вышедшему из метро «Площадь Ильича», называется площадь Рогожская Застава. Теперь это площадь, расположенная поверх Рогожской Сенной площади (или просто — «Сенной площади»), и старой площади Рогожской Заставы.

Тут, собственно и проходил Камер-Коллежский вал, на котором находилась в XVIII веке застава.

Тут же, много ранее находилась Рогожская ямская слобода, именованное по направлению на село Рогожь, что стало городом Богородском, потом переименованным в Ногинск.

В 1919 году Рогожская Сенная площадь переименовали в площадь Ильича.

В 1923 году площадь Рогожская Застава переименована в площадь Застава Ильича.

В 1955 они слились.

В 1994 вернулось, наконец, прежнее имя.

Теперь мы можем вернуться к нашим баням.

Несмотря на довольно большой номер дома, это не опечатка, повторяется он в справочниках разных лет. Причём Хлебниковские бани назывались в тридцатые-пятидесятые годы прошлого века банями № 1 Банно-прачечного треста Пролетарского района, бани на Заставе Ильича — банями № 2, а Трудовые бани — № 3.

(Четвёртый номер имели бани по адресу Крутицкое вал, 3, пятый — новые Тюфелевские бани, и шестой — бани в Рогожском посёлке).

«Наши» Рогожские бани стояли у самой площади, на их месте ныне паркуются машины и начинается палисадники многоэтажек по чётной стороне Рогожского вала.

Место-то (в широком смысле) у них было особенное — эти места давно связаны со старообрядцами, с их обособленной жизнью.

Павел Богатырёв[18] в своих воспоминаниях пишет: «Рогожская застава была одною из самых оживленных застав. Все прилегающие к ней улицы и переулки были сплошь заселены ямским сословием и спокон веков живущими здесь купцами и мещанами. Большинство этих обитателей принадлежало к древлепрепро-славенной вере “по Рогожскому кладбищу”. Эта жизнь по-древлепрепрославленному создала особый быт, выработала свои условия; здесь нравы и обычаи резко отличались от остальной Москвы, особенно от её центра. Пришлый элемент появился здесь только с постройки Нижегородской железной дороги[19]. Новизна, принесенная этими пришельцами, долго не прививалась к старому строю жизни, но, в конце концов, одолела, и Рогожская, как хранительница старых заветов, рухнула и слилась под давлением духа времени с остальным обществом.

Рогожская Палестина велика — в ней в конце шестидесятых годов было пятьдесят две тысячи коренных жителей, девятнадцать церквей и пять монастырей да ещё Рогожское кладбище. Жизнь тогда была здесь замкнутая, постороннему почти невозможно было проникнуть сюда.

Я, уроженец Рогожской, прожил в ней почти сорок лет, насмотрелся на жизнь её обитателей и сам жил такою же жизнью, пока судьба не выкинула меня на иную дорогу. Жизнь, замкнутая и тихая для постороннего наблюдателя, катилась привольно, широко, согласно нашему понятию о ней, и мы, молодежь того времени, срывали ягодки этой жизни, и мёд не только, как в сказке, по усам тёк, а и в рот попадал. Эта замкнутость и ‘ежовые рукавицы” старших и вызывали нас на простор. Да и сами старики, хоть и осторожно, хоть и тайком от других, но жили тоже, пожалуй, не хуже нас. Им, видите ли, можно, а нам — грех. Иной отец семейства так тряхнет мошной, что небу жарко, а мошны были здоровые. Особенно у “Макария” разгуливали наши почтенные главы семейства, — куда уж нам: мы в шампанском певичек не купали, а жаркими объятиями да горячими поцелуями наслаждались.

Театров бесовских мы не знали, да и знать не хотели; литература для нас была тоже звук пустой. Дальше “Францыль Венециана” или “Гуака, или Непреоборимая верность” и тому подобных произведений мы не шли, да и то их читали больше девицы — тогда ещё барышнями не звали их, — а мы, парни, совсем не брались за книгу.

Сплетни, конечно, ходуном ходили, и немало было греха из-за них, но без этого уж нельзя.

Крепко держали наших девиц домашние аргусы[20] — так во все глаза и глядели за каждым их шагом. Тяжеловато было нашим девицам, и ходили они с опущенными глазками, как бы выражая сугубую скромность.

Сидеть день-деньской за пяльцами да взглядывать иногда на редко проходящих людей в окно, всё заставленное геранью, настурцией, резедой, — не особенно весело. Иная, может быть, что-нибудь и прочла бы, да нечего, да еще не велят читать книгу, напечатанную по-граждански, — грех, а читать давно уже знакомый псалтырь — скучно. Запела бы иная песенку, высказала бы, что накипело у неё на душе, да нельзя, — глядишь, или бабушка, или дедушка молятся, либо духовное читают, — помешать можно, в соблазн ввести.

Пройтись прогуляться — и думать не смей. Против этого гнета зарождался протест, и девушки спешили замуж, лишь бы вырваться на относительную свободу, оттого у нас и свадьбы не переводились всю осень и зиму. Вот на этих-то свадьбах и улыбалось счастье молодежи, а иногда и “дело” зачиналось, то есть новая свадьба.

По субботам и особенно перед большими праздниками ходили в баню. Женщины ходили гурьбой, всей семьей, а семьи бывали большие. Это было какое-то торжественное шествие — с узлами, со своими медными тазами, а то грех из никонианских мыться. В банях теснота, шум, возня и часто брань. За такими семьями часто посылались дровни, так как из бани идти пешком тяжело. В такие дни по улицам целый день двигался народ в баню и из бани, и у всех веники, которые тогда давали желающим даром, а желающие были все — веник в доме вещь необходимая.

— Вон Толоконниковы в баню поехали, — говорит кто-нибудь, глядя в окно.

И действительно, внушительных размеров лошадь с трудом тянет воз, нагруженный дебелыми мамашей, тетеньками, дочками, племянницами, дальними родственницами и маленькими детишками, у которых в руках баночки, пузырьки, которыми они забавляются в бане, играя водой, и почти у каждого крендель или баранка, которые они для забавы и жуют дорогой. Послебанное чаепитие было довольно торжественно»…

Пишет Богатырёв и о месторасположении этих бань: «Недалеко от Андроньева монастыря находились Рогожские бани; они были довольно грязноваты, и больше ходили в другие, тоже на Яузе, но подальше, в так называемые Полуярославские, около которых существовал развеселый трактирчик, где играл знаменитый во всем округе торбанист[21] Говорков»[22].

Новые Рогожские бани стояли прямо на углу, жителями были любимы, и любви этой способствовала сама жизнь Рогожской заставы — заводы, фабрики, рабочий люд, рядом — железнодорожная станция, с которой выходили в город те, кому не нужно было в центр Москвы, а кто приехал из дальних пригородов и области именно сюда.

И, чтобы два раза не вставать:

заст. Ильича, 51

Тел. Ж2 43 23

Извините, если кого обидел.

29 мая 2014