Говорят «особо опасные»

БЕСЕДА С ЛЕОНИДОМ БОРОДИНЫМ

Бородин Леонид Иванович, род. 14.04.1938 г., писатель. Арестован 13.05. 1982 г., осужден на 10 лет особого режима плюс 5 лет ссылки. Статья 70, часть 2.

Публикация книг на Западе, издание «Московского сборника», написание статей. Ранее: 1956 г. — краткое ременный а реет по политическим мотивам.

1967–1973 гг. — статьи 70, 72. Участие во Всероссийском социал-христианском союзе освобождения народа. Освобожден в 1987 г.

Вопрос: В чем состояли ваши разногласия и конфликты с системой? Какие способы сопротивления и борьбы с системой или отдельными ее проявлениями вы избрали? Каковы были цели вашей деятельности? Достигли ли вы, хотя бы частично, своих целей? Была ли ваша деятельность хоть в какой-то мере обусловлена личными причинами?

Ответ: Все началось в 1956 году, с событий после XX съезда партии. Эти события застали меня сознательным, идейным комсомольцем, убежденным в правильности всего того, что ранее происходило в стране. И вся новая информация о Сталине буквально обрушилась на меня, привела в полном смысле слова к внутреннему надрыву. Вырос я в семье идейных коммунистов. Любил Сталина, верил ему.

Мероприятия 1956 года меня не удовлетворили, вызвали ощущение полуправды. И вот с того момента я начал добиваться правды, правды полной.

Жил я в Сибири, в глуши, мой родной край — Байкал. Город всегда был мне чужд и непонятен. В своих поисках правды пошел по традиционному пути. Мое поколение выросло на революционных фильмах, на конспирации, на подпольных «пятерках» и сталинских «тройках». Вот и стал создавать конспиративную группу. У нас не было необходимого идейного стержня, недоставало человеческого материала. Но что-то делать было нужно. Все люди имеют разный порог социальной чувствительности, у меня этот порог повышенный. Не мог сидеть сложа руки. 60-е годы в нашей стране стали периодом создания подпольных групп, типографий, кружков. Тогда мы, молодые люди — мои единомышленники, считали себя революционерами, готовящими новую революцию. Известна была ленинградская группа Ронкина, выдвинувшая лозунг: «От диктатуры бюрократии — к диктатуре пролетариата».

Отчаявшись найти то, что я искал, в Сибири, переехал в Ленинград. Встретился здесь с подпольной организацией «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа». Это была антикоммунистическая организация, и я вступил в нее, хотя во многом не разделял ее программы. К 1964 году распространилось мнение о возможном возрождении сталинизма. Я считал, что для предотвращения этого можно вступить в любой союз. Вступил в ВСХСОН совершенно сознательно.

В основе программы лежало теоретическое положение о том, что страна готова к отказу от коммунизма. Нет только сил, способных возглавить движение протеста. Это было заблуждением. Программой предполагался роспуск компартии, Советов и их полная ликвидация без компромиссов. План руководителя ВСХСОН Огурцова сводился к «дворцовому перевороту», вооруженному захвату власти, нас было всего 30 человек. Лично у меня было еще резко отрицательное отношение к Хрущеву — за его полуправду, за то, что и он сам участвовал в событиях, происходивших при Сталине. В 1967 году членов нашей организации арестовали (впервые меня арестовывали, точнее задерживали, еще в 1956 году — за выступление против Хрущева, за создание студенческого кружка в Иркутском университете).

Руководители «Союза» обвинялись по 64-й статье (измена Родине), рядовые — по 70-й (антисоветская агитация и пропаганда). Всего сидели 22 человека. Я был рядовым. Поскольку считал, что страна не готова к преобразованиям, то и после ареста остался при мнении: наша организация была неорганична историческому времени.

Как и многие мои товарищи, я вступил в нее просто из отчаяния, из-за отсутствия альтернативы. Мой мотив был прост: партия не способна ни на какие позитивные шаги, происходит загнивание государства, что может привести к кровавому взрыву. А я — противник крови, ее в нашей истории было достаточно.

В итоге я получил 6 лет лагеря: отбывал в Мордовии и Владимире. Выйдя из заключения, я решил: «от верхов» ждать нечего, страна придет к распаду. И стал связывать надежды с христианской внецерковной оппозицией, считая, что сам институт церкви должен стоять в стороне от политики. Я поддерживал самиздатский журнал «Вече», редактируемый Владимиром Осиповым, пытался издавать и свой собственный журнал. Удалось выпустить три номера «Московского сборника», в котором обобщались статьи по национальной и религиозной тематике. Я не сумел справиться с изданием журнала. Сменил множество мест: дворника, сторожа, кочегара и так далее.

В 1977 году меня вновь судили. На сей раз за отказ от показаний по делу Александра Гинзбурга. У меня были жесткие принципы в таких вопросах, кроме того, я сидел вместе с А. Гинзбургом и Ю. Галансковым, они были моими друзьями. В конце концов суд вынес решение о штрафе.

К этому времени (1978) я начал публиковаться за границей, в том числе в «Посеве» вышла моя «Повесть странного времени». Я написал ее, сидя во Владимирской тюрьме, и переправил на волю в письмах к родителям. В 1982 году я был вновь арестован за свои книги, за распространение литературы «в целях подрыва советской власти». Я бы не называл все, что делал, сопротивлением, нет, это была просто моя жизнь. У меня были иллюзии, что возможно создание национал-христианской оппозиции, не конфронтирующей с официальной идеологией. Слишком рыхлая мысль. Я считал, что если и появится в стране подлинная личность, способная произвести изменения, то вне партии. Партаппарат, в моем представлении, был обречен на закостенение.

Я — государственник. Анархия для меня неприемлема, так же как неприемлемы цели и средства борьбы, которые бы подталкивали к новым кровавым эксцессам. Крови, революций было достаточно. Что касается достижения поставленных мною целей… Все, что произошло сейчас, — мое полное личное фиаско. Я никогда не допускал и сотой доли того, что именно в партии возникнет такой человек, как Горбачев. События развернулись неожиданным образом. Возможности партии представлялись мне только в «отуплении» государственных функций и ужесточениях. Сейчас же проявилась способность государства к саморегуляции. Такого раньше не допускал и в мыслях.

О личных причинах, подтолкнувших меня к избранному жизненному пути, говорить определенно вряд ли можно: наоборот, все противоречило этому. В семье я получил идейное коммунистическое воспитание, был комсомольцем, родители — коммунистами. Отца моего расстреляли в 1939 году, но на мои убеждения его гибель не повлияла.

Вообще-то я бы с большим удовольствием работал в школе. Учительство — мое призвание. Но не мог ужиться с полуправдой.

Мне легко давалась учеба, освоение профессий, всегда везло. Пединститут закончил за три года, в 25 уже директорствовал в школе, был в Сибири депутатом. Готовился защищать диссертацию, успел поступить в спецшколу милиции… Ушел из нее сразу после XX съезда.

Вопрос: Как вы относились к возможному аресту? Шли на него сознательно, рассчитывали степень риска или были убеждены, что сможете его избежать, действуя строго в правовых рамках?

Ответ: Когда в 1981 году арестовали одного из моих знакомых, меня предупредили: следующий — вы. Еще в 1979 году мне предложили уехать из СССР. Я отказался и, хотя получил предупреждение от КГБ, продолжал писать. Ничего не мог с собой поделать — потребность писать стала естественной и непреодолимой. Арест в 1982 году не был для меня неожиданным. Я готовился к нему морально, знали о нем все: жена, дети, знакомые. Но я жил как ни в чем не бывало. Конечно, боялся, но сказал чекистам: «Берите, это ваше дело». Мне не было ясно, в чем состояла моя «антисоветская деятельность». Я просто жил, писал книги, получал литературу из-за границы, давал ее читать другим.

Вопрос: Как вы перенесли переход из вольной жизни в заключение? Как происходили арест, следствие, какие конкретные обвинения вам предъявили? Допускали ли вы на следствии компромиссы, признали вину или продолжали отстаивать свои убеждения? Наиболее яркие впечатления этого периода?

Ответ: У меня уже был опыт первого ареста, поэтому перенес очередное заключение довольно легко. Во всяком случае шока не было.

13 мая 1982 года меня взяли на улице. В квартире провели обыск. Во время следствия инкриминировали изготовление, хранение и распространение антисоветской литературы; книги, изъятые при обыске рукописи. Были против меня и показания. Я только настаивал на изменении формулировки: «изготовление рукописей» — изготовить можно табуретку, шкаф — книги я все-таки писал.

Показания давал, когда они касались лично моих взглядов: излагал их. Меня упорно заверяли, что никто из упомянутых лиц не будет привлечен к ответственности, никто не пострадает. Но имен не называл. Это и было причиной того, что мне дали «полную» 70-ю статью и назначили лагерь «особого режима» (его еще на жаргоне называют «полосатым» — заключенные одеты в форму с поперечными полосами, как у зебры).

Вину я не признал. Все было стандартно, все повторялось, все до скуки, как и в предыдущий раз — восемнадцать лет назад… И люди, с которыми я встретился, были те же, старые знакомые, с кем сидел раньше. Мы пересекались еще в Мордовии.

Вопрос: Какова была тактика вашего поведения в тюрьме или лагере? Имели ли конфликты с администрацией, допускали уступки?

Ответ: Старался избегать конфликтов с администрацией. «Прессовали» не больше, чем других. Скажу: у некоторых положение было значительно хуже. О тактике поведения. Есть линия, когда человек каждым шагом утверждает свое кредо, открыто демонстрирует свои убеждения. Так было у меня в первый раз.

В 1982 году я специально не уходил от конфликтов с администрацией, но и не провоцировал их, не напрашивался. Наверное, повлияли годы — возраст. Раньше-то мы все были молодые. Любили «качать права». А теперь и здоровье было не то, да и срок большой. Десять лет плюс пять лет ссылки — дело нешуточное. А выжить нужно, еще хотелось писать книги.

Руководствовался принципом не нарушать нравственных правил, не идти на компромиссы. Меня, правда, и не пытались вербовать, даже намеков не было. В моей повести «Правила игры» заключенный выбивает чекисту челюсть за подобное предложение. Повесть эту хорошо знали чекисты, посадившие меня…

Думал только об одном: «Суметь выжить, успеть еще что-то написать». Невозможность писать была непереносимой. Ведь сам не заметил, как писать-то начал. Но подчеркиваю: решил выжить, не нарушая «правил игры».

Вопрос: Расскажите об условиях содержания в заключении, что было самым трудным?

Ответ: Самым трудным для меня была невозможность писать.

Условия жизни определялись правилами «особого режима» — камерное содержание. Поскольку повара были свои, сами заключенные, то на питание не очень жаловались. Люди работали на себя, поэтому старались. Следует отметить, что питание было несоизмеримо лучше, чем даже в следственном изоляторе КГБ в Лефортове. Сравнивать с бытовыми зонами просто не приходится. Даже увеличился «ларек» (право пользования скудной продуктовой лавкой на территории лагеря).

В других лагерях жалуются на холод, сравнивая температурные условия с пытками. У нас были не только свои повара, но и свои кочегары — они старались на совесть. По правилам мы имели право на переписку, одно письмо в месяц. Свиданий с близкими Часто лишали. У меня нарушений не было, и ко мне администрация особенно не придиралась.

Морально в заключении было привычно. Вокруг — достойные, интеллигентные люди. Интересного общения хватало. Это была некоторая компенсация за лишения. Никаких серьезных конфликтов со своими товарищами по заключению не имел. Я прибыл в лагерь в очень тяжелом физическом состоянии. Сказались длительная пересылка, изнурительное следствие. Когда я оказался, наконец, в камере, ко мне все прекрасно отнеслись, я почувствовал отзывчивость и теплоту замечательных людей. А я ведь был единственный русский среди них и они знали, какие обвинения — в национализме, чуть ли не в фашизме — мне предъявляли.

Вопрос: Расскажите об обстоятельствах освобождения, было ли оно для вас неожиданным? Какую подписку вы дали при освобождении, была эта подписка тактическим шагом или отражала ваши сегодняшние убеждения?

Ответ: Неожиданным для меня было не только освобождение, но и все начавшиеся в стране события. Как и для большинства из нас. Предположения, конечно, были. Мы ведь получали всю прессу, газеты, журналы, слушали радио, смотрели телевизор. Но дальше предположений дело не шло.

Перед освобождением меня перевезли в Лефортово, где продержали четыре месяца. Мне сообщили, что есть намерение меня освободить, и предложили высказать свои соображения по поводу происходящих в стране событий и дать критическую оценку своей предыдущей деятельности. От последнего я отказался, и мое заявление в итоге состояло из трех фраз и не противоречило моим действительным убеждениям; я написал: «События в стране принимаю, дальнейшее свое заключение считаю бессмысленным, прошу рассмотреть вопрос об освобождении». Мне объяснили, что дело, однако, сложное: все-таки статья 70, часть вторая, т. е. преступник-рецидивист, вдвойне особо опасный. Неопределенность длилась четыре месяца. Я ждал; ждал и возвращения назад в зону.

После третьего месяца даже сам попросил вернуть меня в лагерь. И только тогда чекисты сказали мне, что принято положительное решение об освобождении. Показали даже поздравительную телеграмму от американских писателей. Со мной работал чекист Губинский, тот же следователь, который меня и сажал.

На тактические шаги я никогда в жизни не шел. Действительно считаю: нынешнее событие в стране — это уже кое-что. Что будет дальше — не знаю. Мы и на это не надеялись. Сейчас есть возможность каждому себя проявить. Что это? Саморегуляция системы, революционные изменения? Посмотрим.

Придя из тюрьмы домой, я заметил одно изменение. Из окна моей комнаты видно дерево — оно за эти годы выросло на три метра. Пока что я счастлив, счастлив, что могу снова писать. Я уже не верил, что такое случится.

В государстве Брежнева на воле мне делать было нечего. Но я не политик. И если случится возврат к прошлому, то расплачусь и за теперешние иллюзии. Платить в жизни нужно за все. Я допускаю, что нынешние изменения выражают органическую потребность общества. И если принять на веру слова Горбачева о «предкризисном состоянии», то, быть может, требовать всего сразу, в один день, и нецелесообразно. Сейчас все предъявили массу требований. Возникло множество разнонаправленных групп, кооперативных объединений. Но стоит ли сразу хотеть всего? Ведь для меня, например, от Брежнева до Горбачева прошли дни. Так стоит ли искушать судьбу? Мои интересы никогда не касались Запада, хотя образование получил в основном на европейском материале, на европейской литературе, истории. Волновали же прежде всего проблемы России: пьянство, коррупция, отвыкание народа от труда, ломка семейных, межчеловеческих отношений. В Сибири раньше не пили, сейчас же страшное творится. И причины вымирания от алкоголизма значительно глубже, чем широкая торговля водкой. Я глубоко заинтересован в решении проблем своего народа. Коррупция разъедает не только чиновников, но и народ. Коррупция стала естественной нормой отношений. Пока говорят, что семья плохая, она еще существует. Когда начинается свободная любовь — семья распадается. Будут преследовать верующих или нет, но они есть. Трудно представить, что государство признало за церковью право религиозной пропаганды. Государство-то атеистическое. Но вот когда нет Бога, тогда все дозволено, тогда — распад, по Достоевскому. И коррупция — признак распада, когда все можно…

Социализм — это организация атеистического общества, таково мое предположение. Но как бы государство ни было плохо, без государства будет распад общества. Здесь следую Гегелю. На сегодня наше государство атеистично. Да и качество религиозности имеющейся — это вопрос. Но при всем этом самое страшное другое. Безансон говорил, что русские — это нация, погибающая от пьянства. Можно погибнуть от чего угодно, от алкоголя — самая чудовищная смерть.

Меня называли националистом, за это осуждали на Западе и судили здесь. Я никогда не был националистом, это слово никогда не употребляли и члены «Социал-христианского союза». В демократическом движении 60 — 70-х годов была струя откровенно проза-падническая. Например, идеи Померанца о том, что русские — это византийско-татарские недоделки и должны исчезнуть. Или концепция Амальрика, изложенная в книге «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», суть которой проста: русские — дрянь. И вот на фоне этих течений было другое течение, только по контрасту называемое русским национализмом. Но дело не в национализме. Дело в том, что русское сознание попросту не вмещалось в тему правозащитного движения. Мала была ему эта тема. Русские, я имею в виду народ, не пошли в правозащитное движение, и оно во многом свернулось к эмиграции, ставшей одной из основных проблем.

Правозащитное движение прошло по самому тонкому слою общества. Наши проблемы оказались значительно глубже, чем проблема выезда. КГБ, правда, не различает всех этих отгенков и тонкостей: для них всё едино — «антисоветская деятельность».

Вопрос: Как вы оцениваете годы, проведенные в заключении, дала ли вам что-нибудь тюрьма? Изменились ли ваши убеждения, отказались ли вы от дальнейшей деятельности?

Ответ: В отличие от первого срока, последнее заключение не дало мне ровным счетом ничего. Первый срок был полезен, интересен впечатлениями, определил всю мою жизнь. Последнее заключение — выброшенные из жизни годы. У меня в жизни никогда не было выбора, в том числе и в вопросе эмиграции. Я не могу уехать, это для меня невозможно, я пуповиной связан с Россией.

На меня и на мои убеждения повлияли не сроки заключения, а происходящие события, свалившиеся как снег на голову. Я оказался к ним неподготовленным. Мы всегда претендовали на прогнозы, концепции, философские построения. То, что произошло, — случилось вопреки всем моим концепциям и убеждениям. Изменилось прежде всего государство, а не мои взгляды. Государство выявило новые потенции и возможности, и я уже не берусь ничего прогнозировать. В 70-е годы мы возлагали надежды на христианское возрождение и только на этом пути искали решение проблем общества. Считали, что другого пути не заложено самой историей. Надеялись на мирный процесс такого возрождения.

Вопрос: Что вы думаете о происходящих в СССР переменах, о политике гласности и перестройки? Намерены ли вы принять личное участие в этих новых процессах, в чем видите свою роль и роль различных слоев общества?

Ответ: Пока никак не вижу своей роли в новых процессах, еще не знаю, в какую сторону могу двинуться.

Мне приходилось уже сталкиваться с людьми, которые хотят резни и крови. Одни надеются половить рыбку, пока бьют русских, другие… Я до сих пор имею наивность видеть в русском народе и хорошие черты. Поэтому, естественно, хотел бы лучшего варианта. Любого, кроме крови и распада. Не принимаю лозунга: «Сначала расчистим, потом построим!» Однажды уже расчистили — и что построили? Я занимался историей Франции периода с 1789 по 1848 год. Сколько там за это короткое историческое время было процессов, крови! Учтем, что темп истории был тогда замедлен. Мы же, говоря о переменах, говорим даже не о годах, а о месяцах, и мне очень хотелось бы надеяться на необратимость происходящих в нашем обществе процессов. Даже допускаю необратимость. Ну а реакции были всегда и везде.

Люди, вступающие в оппозицию к Горбачеву, — это современные сталинисты. Я уже сейчас встречал тех, кого называют противниками Горбачева. Поверьте, они страшные люди. Громадная масса их находится в хозяйственном аппарате. Прекрасная ситуация сложилась: хозяйство, экономика в развале, а хозяйственники процветают. Естественно, они будут приветствовать любую оппозицию Горбачеву.

Они ежедневно читают газеты от корки до корки, смотрят телевизор от начала до конца в надежде увидеть или услышать хоть намек, хоть малость, которые позволят им предсказать крах генсека.

Есть и другая позиция, которую люди, проводящие перестройку, тоже никогда не примут. Позиция эта: «Гласность и перестройку — немедленно, сразу и сейчас!» А готова ли к этому «сразу и сейчас» вся страна? Всю структуру государства за один день не изменишь. Я себе сильно сопротивляюсь, чтобы не произносить преждевременных приговоров. Уверен только, что сейчас каждый должен действовать по убеждениям.

Вопрос: Происходят ли изменения в области прав человека, что нужно сделать в этом направлении сегодня?

Ответ: Я всегда был далек от этих проблем. Но, по-моему, любой нормальный человек не может иметь двух мнений по этому вопросу. Свобода слова и все другие свободы, то, что называют правами человека, — элементарные вещи, которыми должен обладать любой гражданин. Частичные изменения в этой сфере есть, как и в других. Но и здесь предсказывать не берусь.

Вопрос: Каковы ваши ближайшие планы, общественные и житейские?

Ответ: Ближайшие планы — начать писать. Но пока понять ничего не могу.

С момента освобождения весной 1987 года из Лефортовской тюрьмы в течение двух последующих лет повести и рассказы Л. Бородина выходили отдельными изданиями в ряде европейских издательств: «Галлимард» (Франция), «Коллинз» (Англия), «Гердер» (Германия), «Бомпиани» (Италия), «Дифель» (Португалия), «Квартет букс» (Англия), «Посев» (Германия).

За повесть «Расставание» была присуждена итальянская литературная премия «Гринзане Кавур». Лауреат премии французского Пен-клуба «Свобода».

В 80-е годы в различных периодических изданиях России публикуются его повести и рассказы: «Третья правда», «Божеполье», «Женщина в море», «Расставание», «Правила игры».

В 1993 году за книгу «Повесть странного времени» присуждается премия Москвы.

С 1989 года Л. Бородин — сотрудник журнала «Москва».

С 1992 года стал главным редактором этого журнала.

Живет в Москве.

Вопрос (июнь 1999 г.): Как вы оцениваете положение в России сегодня?

Ответ: Был такой короткий период во время правления Горбачева, когда с левой руки у него был Лигачев, а с правой — Яковлев.

Было состояние некоторого социального выжидания. Мне тогда хотелось, чтобы это состояние в обществе продлилось как можно дольше, чтобы общество не срывалось ни влево, ни вправо, дабы дать время сформироваться новой национально-государственной элите, чтобы за это время люди успели прочитать, что они не успели прочитать раньше, узнать, что не могли узнать раньше о нашей истории, что позволило бы выработать рецепт более или менее безболезненного выхода из кризиса и построения определенного уровня государственности. Но этого не случилось. Произошел срыв, началось быстрое полевение, темпы ускорились, закончилось это все развалом.

Когда я говорю «полевение», то имею в виду Гайдара, в противоположность коммунистам.

Вообще-то все зависит от системы отсчета. Можно сказать и «поправение», говоря о Гайдаре… (смеется. — В. П.). Как бы то ни было с правым или левым, все закончилось распадом, и в течение нескольких лет сложилась ситуация, типичная для русской смуты. Характерный признак ее — присутствие в сознании общества дискретного набора социальных альтернатив. Существует несколько равнодоказуемых вариантов исхода, например реставрация коммунизма. Есть люди, которые с успехом доказывают неизбежность такого развития. Возможен и полный распад России. Эта альтернатива тоже прослеживается и угадывается. Возможно также превращение России в сырьевой придаток.

Все эти возможности присутствуют одновременно, сейчас, по крайней мере на уровне обывательского понимания. Речь не идет о научном прогнозе. Такое положение было типично для смуты XVH века. Там тоже были варианты развития, к примеру: порабощение России поляками, распад’России как таковой, анархия или сохранение государственности под польским троном. Все эти варианты были равновозможными. Суть смуты — крах определенной системы ценностей, что порождает вакуум в сознании, взрыв «отрицательной пассионарности», если воспользоваться терминологией Льва Гумилева. В XVII веке это были, например, казаки, которые несли полное разорение стране. Сейчас это криминализация общества — тоже вспышка «отрицательной пассионарности».

Что происходит дальше? Такое состояние общества начинает фиксироваться всеми институтами власти, конституционными, юридическими. Многие люди очень даже заинтересованы в сохранении той ситуации, которая сложилась. Трудно себе представить, как из этой ситуации вырваться, ведь она закреплена юридически. Заданы правила игры.

Я лично не вижу выхода из создавшегося положения. Ну, изберут новых депутатов — по тем же правилам, нового президента — по тем же правилам. А между тем отрицательные тенденции усиливаются, усиливается вынужденный, подчеркиваю, вынужденный сепаратизм окраин уже собственно в России.

Практически отпадает Север, люди оттуда уезжают. Парализованный Дальний Восток создает вакуум для Китая. Да и в центре России все больше заброшенных районов. Я сегодня не вижу какого-либо выхода из этой драматической ситуации юридическими приемами и средствами. Совершенно не вижу, даже не могу себе этого представить. Хотя я могу и ошибаться, я ведь не политик и не владею искусством политической стратегии.

Я считаю, что возможен только «македонский» способ. Разрубить «гордиев узел», как в известной поговорке.

Мне приходилось заниматься историей XVI века. Была совершенно безнадежная ситуация, и неожиданно, вопреки всей тенденции к разрухе и развалу, появляется ополчение Минина и Пожарского. Казаки, которые только что были страшной чумой страны, вдруг превращаются в союзников и вместе с ополчением освобождают Москву от поляков, дают решающий голос на новую династию, голосуют за Михаила Романова. Никакой простой логике все это не поддается. Почему казаки, которые еще вчера не имели никакой идеи государственности и, кроме как погулять по Руси, ничего не хотели, вдруг становятся приверженцами идеи русской государственности?

Вот на такое своеобразное историческое чудо я и надеюсь. На внезапное и нестандартное изменение ситуации. А если еще проще, то я считаю, что сегодня ничто, кроме национальной диктатуры, не способно решить проблемы России.

Сегодняшняя ситуация с НАТО перечеркнула демагогию о правах человека и продемонстрировала, что сегодня, как и двести, и тысячу лет назад, решающим фактором является сила.

И чтобы стране выжить, ей тоже нужно стать сильной. И вот этот главный приоритет и должен быть признан. Народ должен осознать потребность в силе. Сейчас силы нет. Ведь сила рождается и из определенного экономического состояния, но прежде всего из определенного духовного состояния.

Иногда говорят о дворцовых переворотах в коридорах власти. Это никакие не перевороты. Происходят банальные перестановки в пределах избранных правил игры. И нет и не может быть никакой реакции правозащитной. О каких правах может идти речь? Сегодня родоначальники правозащитной идеи продемонстрировали, что если можно убить хотя бы одну сербскую девочку в интересах девочки албанской, то никаких принципов в мире в действительности не было и нет, а есть только сила.

Уже сегодня известно, что в Сербии погибло больше людей, чем в Косово, где Милошевич подверг население репрессиям. А ошибки НАТО, когда бомбы попадали в мирное население и в Косово?

Сегодня перечеркнута правозащитная демагогия. Сохранена терминология, но реальные действия перечеркивают все. Осталась сила, как и тысячу лет назад.

Грех так говорить, ведь страдают и сербы, и косовары, но то, что случилось, в каком-то смысле благо через зло, что ли. Теперь ни у кого нет тех идей, на основании которых перекраивали Россию в течение последних 6–7 лет наши «западники».

В каком-то смысле действия Америки санкционируют все что угодно.

Если можно в интересах одного народа уничтожать другой народ, например в интересах албанского меньшинства бомбить сербское большинство, тогда тем более в интересах какого-то большинства можно спокойно разбомбить какое-то меньшинство. Сейчас все санкционировано, и у нас есть все основания откачнуться от всех иллюзий, которые пришли от Запада, и начать формировать свою национально-государственную идеологию и политику.

Ведь у нас худо ли, бедно ли, но сохранены православие и его лозунги, его сущностные и нравственные категории, к которым даже атеисты сегодня вынуждены прислушиваться. У нас еще достаточно верующих и есть шанс отшатнуться от западного соблазна. А кому нравится играть в эти игры, пускай играют.

Но я не вижу средств, чтобы выйти из тупика. Мы именно в тупике. В национально-государственно-нравственном тупике.

Клановость, сращение криминала с властью — это все вторично.

Смута нарушила все пропорции в обществе. Криминальный элемент сегодня неправдоподобен, вопиюще непропорционален.

Возьмем бизнесменов Абрамовича и Березовского, о которых так много говорят в СМИ. Ну если бы их бранил или ругал, положим, Баркашов и РНЕ. Это было бы понятно. Но их разоблачает «Московский комсомолец». Например, журналист Хинштейн много писал о Березовском. Но от публикаций никому нет никакого вреда. Все это сплошная игра, которая никакой роли не играет. Хинштейн разоблачает олигархов. Люди говорят: какие они гады! Гады спокойно улыбаются и говорят: какие подонки эти разоблачители! Ничего не происходит. Никто никому не дает по морде, никого не сажают в итоге. Заводятся бесконечные уголовные дела, которые ничем не заканчиваются.

Когда-то, в советские времена, мы обсуждали свободу слова. Был такой пример: стоит человек в пустыне и кричит: «Долой!» Есть в этом свобода слова? Конечно нет, поскольку нет зрителя или слушателя. Нет реакции.

Сегодня иначе. Ведь свободы слова можно лишить не только отсутствием собеседника или оппонента, но и тем, чтобы дать свободу слова всем. Сегодня можно критиковать всё и всем. Но как в пустыне — реакции нет. Вот и Шендерович делает из президента полного идиота. А президенту от этого никакого урона. Думаю, что президент смотрит эту программу и хихикает. Исчезает смысл и роль слова в истории.

Сила слова исчезает. Представьте толпу, где каждый говорит свое. Это разве свобода слова? Понять ничего нельзя. Это не свобода слова, это просто гомон, люди гомонят, а не говорят.

Систему это очень устраивает. Объявили Березовского главным врагом России. Но ничего, живет человек. Завтра еще кого-нибудь объявят врагом, ну и что?

Игра. Как будто мишень из окопа высовывают. Пуляют в нее, пуляют, потом она исчезает, появляется другая мишень. И все это происходит хаотично, не планово. Нет здесь никаких заговоров мудрецов. Это имманентная органика системы.

Один депутат мне говорил, что из нынешнего положения можно выйти посредством создания «позитивно-консервативного» движения. Ровным шагом, мелким зигзагом преодолеть кризис. Я не вижу, как это можно сделать.

Сегодняшняя ситуация ведь выгодна всем: и коммунистам, и антикоммунистам, всем партиям. Вот если бы пришел человек и сказал: «Я знаю, как сделать». И объявил, всем: «На первый — второй рассчитайсь!», тогда, может быть, и изменилось бы что-то. Но такого человека, который бы «снял» ситуацию в гегелевском смысле, нет.

России нужен выход, который не укладывается в рамки обычной, простой логики.

Либералы и молодые реформаторы не могут предложить реального выхода. В основном это несчастные люди, но не они в том виноваты. Дело в истории России. Ведь наши либералы — дети бывших коммунистов, воспитанные изначально, пусть до пионерского возраста, на коммунистических идеалах. Они имели глаза и увидели, что система порочна, разочаровались в коммунистической идее. Имея доступ к Западу, увидели Запад и им очаровались. Но, в отличие от западного человека, цивилизованного, наши «западники» не получили в детстве того элементарного национального воспитания, которое получили их сверстники в нормальных странах. Они искренне захотели сделать «у нас» все, как «у них». Вот слепое это «сделать, как у них» и послужило тем инструментом, с помощью которого Россия превратилась в то, что она есть сегодня.