Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

10. От тюрьмы Ньюгейт до Бразилии

В середине лета ночи на Балтике очень короткие. Солнце практически не уходит за линию горизонта. Рано утром 26 июля 1803 года иеромонах Гидеон сотворил молитву на палубе «Надежды» и вернулся на «Неву», где была его каюта. «В восемь утра с хорошим ветром силой двенадцать верст в час»¹ два корабля вышли из Кронштадта и поплыли в сторону Балтики. Санкт-Петербург, где в этот час солнце играло на шпилях Петропавловской крепости, остался позади, и Николай Резанов, конечно же, не знал, что ему больше не суждено увидеть родной город.

«Я с тоской смотрел на поднимающиеся вокруг корабля волны и с каждым их взлетом думал о неопределенности и тайнах судьбы человеческой», – описывает свое состояние иеромонах Гидеон и добавляет, что на ум ему пришел образ из «Книги премудрости Соломона», где бренная человеческая жизнь сравнивается с прохождением «корабля, идущего по волнующейся воде, невозможно найти следа, ни стези дна его в волнах»².

В три часа дня офицеры «Надежды» и штатские участники экспедиции собрались на первый обед в кают-компании. Из двадцати двух человек, сидевших за столом, только девять были русскими. Практически все офицеры «Надежды», которой командовал Крузенштерн, и «Невы» (Лисянский) были немцами из Прибалтики (исключение – первый лейтенант Макар Ратманов и второй лейтенант Петр Головачев). Четвертый лейтенант «Надежды» Герман Людвиг Левенштерн, лифляндский дворянин, некоторое время плавал на английских судах. Когда в 1797 году он перешел в русский флот, он ни слова не говорил по-русски. Но потом научился и даже получил русское имя – Ермолай Иванович. Лейтенанты Левенштерн, Ромберг и Беллинсгаузен, мичманы Отто и Мориц Коцебу, а также лейтенант Отто фон Бистам попали в экспедицию по поручительству Крузенштерна. Отцом мичманов Коцебу был Август фон Коцебу, тот самый, который по просьбе императора Павла составлял письмо Наполеону с вызовом на дуэль. Он был трижды женат, и две его последние жены были кузинами Крузенштерна. В 1819 году его на глазах семьи зарезал студент Карл Людвиг Занд – как говорят, за «излишнюю любовь к России». Палубным врачом был эстонец Карл Еспенберг, внебрачный сын одного из друзей Крузенштерна (он же лечил семью капитана и был действительно хорошим врачом).

Так как в ходе экспедиции предполагалось вести научные наблюдения, в ее состав, по рекомендации Академии наук, вошел ботаник Федор Брынкин (Бринкин). В Копенгагене к экспедиции должны были присоединиться немецкие ученые: астроном и профессор физики Иоганн Каспар Горнер из Гёттингенского университета и Вильгельм Готфрид Тилесиус из Лейпцига.

От Российско-Американской компании были Федор Шемелин – человек уже немолодой и большой любитель выпить, а также Филипп Каменьщиков – хороший лоцман, знавший воды Кадьяка как свои пять пальцев.

В составе посольства Резанова были кроме него четыре человека. Майор Карл (Ермолай Карлович) фон Фридерици – картограф, астроном и член Петербургской Академии наук. Граф Федор Фоссе – подполковник, ранее он служил в полиции. Степан Курляндцев – выпускник Академии художеств, где он учился в статусе «постороннего ученика», но окончил ее с серебряной медалью; в плавание его взяли делать зарисовки всего необычного. И, наконец, лейтенант Преображенского лейб-гвардейского полка граф Федор Иванович Толстой.

Вообще-то, в экспедицию Толстой попал случайно: за него перед Резановым хлопотала семья. В его биографии много путаницы, и очевидно только одно: он был совершенно неуправляемым человеком, бретёром, и даже послужил прототипом одного из героев Ивана Тургенева («Бретёр» – Авдей Лучков). Он учился в Морском кадетском корпусе, но по его окончании был определен в элитный Преображенский полк. Толстой неплохо рисовал, пробовал себя, как, наверное, многие юноши его круга, в литературном творчестве и ни в какое плавание не собирался³. Зато в команду уже был записан его двоюродный брат Федор Петрович Толстой, также выпускник Морского кадетского корпуса. Впоследствии он станет известным художником и скульптором, а тогда Федор Петрович уже посещал Академию художеств как вольнослушатель и в море тоже не стремился. И тут случается нечто такое, что Федору Ивановичу срочно понадобилось скрыться. Он был известным дуэлянтом, чуть что – хватался за шпагу и метко стрелял. Самая первая его дуэль состоялась в шестнадцать лет, и не с кем-нибудь, а с полковником бароном фон Дризеном, командиром его полка. Дризен от дуэли благоразумно отказался, но за всю свою жизнь Федор Толстой убил на дуэлях одиннадцать человек.

В 1803 году Федору Ивановичу Толстому шел двадцать второй год, и он имел репутацию человека порочного: «все то, что люди дурного делали, он делал в десять раз больше»⁴. У него было полно картежных долгов, да тут еще, по его собственным утверждениям (которые были очень и очень противоречивыми), вскрылась связь с замужней женщиной. Подумав, двоюродные братья решили совершить рокировку: на корабль идет Федор Иванович, а Федор Петрович остается. Резанов согласился; его никто не обманывал, он знал о замене, но вот чего он не знал, так это то, что Федор Иванович Толстой окажется не только психопатом, но и пьяницей. В экспедиции и без него было достаточно сильно пьющих людей, но графу в этом деле, казалось, не было равных. Он начал пить задолго до выхода экспедиции в море и не планировал останавливаться. Толстой и два других офицера «не отказывали себе в удовольствии и пили до глубокой ночи <…> они веселились, смеялись, валяли дурака и шумели. Главным пьянчугой был граф Т.»⁵.

В первый же день плавания возникли проблемы. «Надежда» была перегружена багажом, который в беспорядке сложили на палубе, и судно стало опасно крениться на правый борт. Резанов и половина «штатских» мучились «морской болезнью». В суматохе, возникшей во время отплытия, бесследно исчезли золотые часы Резанова, золотая табакерка Толстого и трубка Шемелина. Обыск личных вещей всех находящихся на судне (а таковой произвели) ничего не дал. Но… Резанов приказал не осматривать личные вещи японцев, хотя многие считали, что именно они и были причастны к воровству.

Ближе к вечеру все разошлись по своим крохотным каютам, где принялись писать письма и делать записи в дневниках.

Практически каждый член экспедиции вел дневник, в котором описывал свои впечатления, а также споры и разногласия, возникающие на корабле. Некоторые, а именно Крузенштерн, Лисянский, Лангсдорф и Тилесиус, позже опубликовали свои дневниковые записи, дополнив их прекрасными иллюстрациями. Самыми честными (и не лишенными юмора) были дневники четвертого лейтенанта «Надежды» и картографа экспедиции Германа Людвига фон Левенштерна. Он писал по-немецки, иногда вставляя русские и английские слова. В конце XIX века эти дневники отредактировал один из немецких родственников моряка. При редакции исчезли рассказы о том, как офицеры кутили с женщинами в портах, но почему-то был оставлен русский мат, который Левенштерн часто использовал⁶. Дневники Левенштерна будут опубликованы только в 2003 году. «Ну что ж, мои дорогие, все те, кому доведется читать эти строки в будущем, – писал лейтенант, – проявите снисходительность к автору этих строк. Я человек страстный и описывал все то, как оно было и чему сам был свидетелем».

Третьего августа корабли прибыли в Копенгаген. Несмотря на первые потери – матрос Усов упал за борт и «стал несчастной жертвой кровожадного Нептуна»⁷, как выразился иеромонах Гидеон, в устах которого упоминание языческого бога звучит странновато, – все на борту пребывали в бодром расположении духа. Резанов снял самый большой номер в одной из лучших гостиниц города и, видимо, решил развеяться. «Ради любопытства Р. посетил все танцзалы и бордели города, – строчит в дневнике целомудренный Левенштерн после насыщенного событиями дня. – Я не мог отклонить его приглашение вместе пообедать… Р. в «Летних садах» настолько забылся, что с орденом [Св. Анны] на груди помчался за уличными девками, а потом стал залезать на крыши домов. Мы шли за ним, словно нас тянули за волосы…» Тянули или не тянули, но Левенштерн отобедал с Резановым и на следующий день.

Резанов веселился как мог, и его, если верить Левенштерну, нисколько не волновало мнение окружающих. «Из окна своего отеля он не пропускает ни одной девушки на площади, чтобы не послать ей воздушный поцелуй и не прокричать что-нибудь. Еще он громко смеется над своими собственными шутками, – пишет Левенштерн. – Приблизительно около полудня на площади появилась молодая девушка со своим рукоделием (в те годы проститутки часто ходили по улицам, делая вид, что продают рукоделие. – О. М.). Р. позвал ее в номер. Потом Р. добыл девушку для Фридерици, но, так как тот ее не хотел, Его Превосходительство сам ее поцеловал. Ну и дела! Р. думает только о девках, и больше ни о чем».

Разумеется, Резанов ходил не только по борделям. В один из дней в обществе офицеров и иеромонаха Гидеона он посетил королевский дворец, где им был оказан прием. На монаха, кстати, судя по его записям, произвела большое впечатление зеркальная комната: «В удивительно расставленных зеркалах человек видит себя и все вокруг, словно все это находится на огромном от него расстоянии».

Приехавший в город 24 августа Георг фон Лангсдорф без труда нашел шумную русскую компанию, расположившуюся в отеле Sieur Rau. Ему было 29 лет, и он уже успел получить степень доктора в Гёттингенском университете. Кроме медицины (у него был даже опыт работы полковым хирургом в Вест-Индии) Лангсдорф интересовался ботаникой и вел активную переписку с самыми известными учеными-ботаниками. В 1803 году Лангсдорф стал иностранным член-корреспондентом Императорской Академии наук в Петербурге, а уже после экспедиции, в 1812 году, он получит звание экстраординарного академика[53].

Для многих молодых европейцев, особенно тех, кто занимался наукой, служба в России открывала возможность сделать карьеру гораздо быстрее, чем у себя на родине. В этом смысле Лангсдорф не был исключением. Он неоднократно обращался в Петербургскую Академию наук с просьбой дать ему возможность принять участие в русской кругосветной экспедиции, но ему вежливо отказывали. Лангсдорфа это не остановило. Приехав в Копенгаген, он стал умолять Резанова «взять его в качестве платного участника экспедиции». Также он обещал быть личным врачом Резанова. В выпущенных в Лондоне в 1811 году мемуарах Лангсдорфа есть его портрет. Он был худым и угловатым молодым человеком с неглупым выражением лица. Приложив все усилия, он сумел очаровать Резанова и Крузенштерна (Лангсдорф, хотя и был немцем, никак не был связан с капитаном, они никогда не были знакомы и даже не слышали друг о друге). Для просителя нашли крохотную каюту рядом с каютой Шемелина в самом низу.

За время стоянки корабли подготовили к долгому путешествию через Атлантику, вокруг мыса Горн и далее – в Тихий океан. Прежде всего пополнили запасы пресной воды и заново переложили груз в трюме, чтобы избежать опасного крена во время океанских штормов. Резанов не захотел расстаться хотя бы с частью подарков для японцев, зато при его согласии на берегу оставили 300 пудов (то есть почти пять тонн) муки.

Переход через Северное море чуть было не закончился трагедией. Шемелин, проходя с зажженной свечкой около порохового склада, лишь чудом не взорвал корабль, а во время первого сильного шторма обитатели кают-компании «толкались локтями, падали и кричали, переживая то, что им еще раньше не приходилось», – писал Левенштерн. «Они бесконечно стонали и блевали» ⁸, – безжалостно добавляет он. После одного из штормов, по словам Левенштерна, он наблюдал северное сияние: «Свет поднимался, как столбы огня»⁹.

В проливе Ла-Манш «Надежду» и «Неву» несколько раз останавливали британские военные корабли, подозревая, что под русским флагом могут идти французские суда. У Крузенштерна, Лисянского, Левенштерна и многих других офицеров была возможность увидеть своих бывших сослуживцев. Капитан фрегата Virginia Беррисфорт, старый знакомый Крузенштерна, предложил Резанову и его свите пересесть на его быстроходный корабль и на нем дойти до Ширнесса, портового города на небольшом острове Шеппи в эстуарии Темзы, оттуда было рукой подать до Лондона. Резанов согласился, так как русские корабли все равно планировали зайти в английскую столицу, а после нее – в Фалмут.

Резанов хотел посетить Лондон, чтобы собрать кое-какую информацию. Он понимал, что строить Русскую Америку ему придется при помощи каторжан, а англичане вот уже пятнадцать лет отправляли преступников в Австралию. Гостя вежливо принял начальник тюрьмы Ньюгейт, где как раз готовили к отправке в бухту Ботани-Бей партию заключенных. Резанова поразила гуманность, с которой англичане обращались с преступниками. В России было совсем по-другому: Резанов сам видел, как в Иркутске каторжанам на морозе поливали ледяной водой бритые головы.

Постепенно разговор перешел на несколько неожиданную тему – начальник тюрьмы стал рассказывать о научном эксперименте, который незадолго до этого провел в его тюрьме итальянский профессор Джованни Алдини, племянник доктора Луиджи Гальвани. Сам Гальвани проверял свои научные гипотезы, пропуская ток через тела обезглавленных преступников в Болонье, а теперь и его племянник проделал то же самое в Лондоне. Он пропустил ток через тело казненного Джорджа Фостера, который утопил свою жену и маленького ребенка в канале. Об этом эксперименте писали в газетах, в частности в Newgate Calendar: «Челюсти казненного задрожали, мускулы лица задергались, и один из глаз открылся». Служащему коллегии хирургов мистеру Пассу, «присутствовавшему во время проведения эксперимента, стало так неприятно, что он вернулся домой и вскоре после этого умер от страха». Электрические машины Гальвани были в то время очень популярны при королевских дворах. Такой машинкой пользовалась, как вы, наверное, помните, Екатерина Великая, бившая током свою прислугу. Самое невероятное, что Резанов купил пару машин Гальвани, чтобы показать сёгуну чудеса европейской техники.

Пока Резанов узнавал то, что ему нужно, в тюрьме, Лангсдорф исследовал «сухую и неплодородную местность Корнуолл», и его поразило, что шахты, в которых добывали олово, а их было довольно много в этих местах, протянулись даже под морским дном.

Офицеры двух кораблей, пока позволяло время, развлекались на балах и приемах.

Резанов вернулся на «Надежду» в карете, загруженной сектантами, табакерками и разного рода мелочами, которые он купил офицерам в качестве подарков. Корабли подняли паруса и снова вышли в море. Предстояло переплыть Бискайский залив и остановиться на Канарских островах.

На оснастке кормы висели огромные мешки с кочанами капусты. На одном из мешков свила гнездо трясогузка, «распевавшая свою невинную песню», но потом ее схватил и раздавил один из японских моряков, что очень расстроило впечатлительного Левенштерна¹⁰. Тилесиус и Фридерици, сдружившись, нашли себе пристанище в одной из шлюпок на палубе, где могли курить, читать и писать, никому не мешая и, главное, где им никто не мешал. По словам Лангсдорфа, в тот период экспедиция являла собой некое подобие плавучего симпозиума платоников: «В составе нашей экспедиции были ученые мужи, направившиеся в путь для сбора знаний, и поэтому мы не скучаем». У Крузенштерна была хорошая библиотека, и он выдавал книги всем желающим. «По утрам мы читали, писали, рисовали, измеряли высоту солнца и высчитывали расстояние до Луны… Такие занятия располагали к умным и полезным разговорам, шуткам и хорошему настроению». «Гражданские», или «штатские», наблюдали за дельфинами, летучими рыбами, акулами, китами и птицами. По вечерам в кают-компании накрывали ужин, и все вели беседы за «пуншем с хорошей едой»¹¹. Устраивали также концерты, в которых «первой скрипкой был Ромберг, Резанов играл на второй скрипке, Тилесиус на контрабасе, Лангсдорф на альте, Фридерици и Хорнер – на флейтах»¹².

Команды и пассажиры кораблей наносили друг другу визиты. Иеромонах Гидеон однажды напился с Толстым так, что уснул на палубе. Толстой залил воском его бороду, а когда она прилипла к палубе, наставил на бороде оттисков личной печати капитана, которую украл из каюты Крузенштерна¹³. Как только батюшка проснулся, Толстой заявил, что, если тот сломает печати, это будет равнозначно государственной измене. Поверил Гидеон или нет, но ему пришлось отрезать бороду, которая осталась приклеенной к деревянной палубе.

Идиллию нарушали только постоянные стычки между Резановым и Крузенштерном, и эти стычки окружающим становилось все сложнее игнорировать. Как и у многих лютеран-прибалтов, у Крузенштерна было двойственное отношение к тому, что русские захватили Прибалтику. Но это в целом, а в частности он считал, что идея кругосветного путешествия принадлежит исключительно ему одному, и Резанов – совершенно лишний человек на борту. При этом Крузенштерн оставлял за скобками то, что экспедиция была одобрена императором благодаря усилиям Резанова и во многом организована на деньги Российско-Американской компании. Предпочитал он забыть и о том, что одной из главных целей экспедиции было поддержание колонизации Америки.

Противоречия между Резановым и Крузенштерном сводились к тому, что каждый из них якобы получил указания, свидетельствующие о том, что именно он назначен руководителем экспедиции. «Мы отплыли из России с четким пониманием того, что Р. является нашим пассажиром», – писал Левенштерн, полностью поддерживавший своего командира. «Когда Резанов показал грамоту с подписью императора, наш капитан оказался в ситуации, которая принципиально отличалось от той, в которой он отплывал от русских берегов»¹⁴. По мнению офицеров, Резанов пытался отнять инициативу у Крузенштерна, «которому принадлежала идея кругосветного путешествия; то есть Резанов отрицал факт того, что признавали во всей Европе». Самым обидным (и непонятным) было то, что Резанов ждал четыре месяца после отплытия из Кронштадта, прежде чем показать документ.

Конфликт становился все острее и совсем уж усугубился, когда корабли подошли к испанским Канарским островам. Крузенштерн хотел сделать остановку на Тенерифе, но Резанов настаивал на том, чтобы зайти на остров Мадейра, принадлежащий Португалии.

Левенштерн так описывает разговор Резанова с Крузенштерном.

«Резанов: «А почему ты не хочешь зайти на Мадейру? Я должен знать, чтобы объяснить это императору».

Крузенштерн: «Просто потому, что я считаю, что так будет лучше. Между прочим, императору совершенно все равно, где мы остановимся – на Мадейре или на Тенерифах».

Резанов ничего не ответил».

Позиция Крузенштерна ввела Резанова в подавленное и раздраженное состояние, что не замедлило сказаться. «Р. ведет себя грубо по отношению к собственным соотечественникам и очень прилично по отношению к иностранцам, – писал Левенштерн. – Я не представляю, как мы сможем долго находиться вместе с ним на борту. Он часто грубит, ведет себя необдуманно и закатывает сцены»¹⁵.

На Тенерифе все отдохнули от клаустрофобии кают-компании. Это была последняя остановка в Старом Свете. Город всем понравился, он был чистым и приятным. Лангсдорф собрал семена герани, чтобы выращивать эти цветы на Камчатке, а Резанов с Фридерици проводили время «в поисках женщин и кутежа»¹⁶. Русским не понравилось недружелюбное отношение испанцев. Местные рыбаки украли шлюпку с «Надежды», которая была оставлена без присмотра на берегу, а с Левенштерна местные женщины взяли четыре доллара и двадцать пять центов за стирку грязного белья. «Судя по всему, Тенерифы являются для Испании тем же самым, что и Сибирь для России, – писал Левенштерн. – Здесь больше проходимцев, чем в материковой Испании».

Офицеров хорошо принимали «кокетки самого высшего разряда» в салоне миссис Армстронг. Лисянскому очень понравилась англичанка, владелица заведения, вокруг которой «он ходил кругами, как кот вокруг миски с молоком» (все тот же Левенштерн). В честь русских был дан бал, и лейтенант Федор Ромберг играл шотландские танцы на испанской гитаре, а «тамошние музыканты были ужасными». Дамы заразились «кокетством хозяйки бала» и танцевали «очень вызывающе». Бедный Мориц Коцебу влюбился в некую Дельфину Кюве и даже хотел сбежать ради нее с корабля, но Левенштерн его отговорил. Когда корабли отплывали из гавани, Мориц забрался на мачту, чтобы еще раз взглянуть на свою возлюбленную¹⁷.

После Тенерифе противоречия между Резановым и Крузенштерном обострились с новой силой, и настроение в кают-компании стало взрывоопасным. Доктор Еспенберг считал, что кофе слишком слабый, а чай – слишком крепкий, и раздражал всех присутствующих тем, что брился за завтраком и появлялся на палубе в халате. Ветер исчез, и «Надежда» дрейфовала. Стояла жара. От жары и влажности сидеть в каютах стало невыносимо, как и находиться на палубе, и все предпочитали проводить день в кают-компании. Резанов вслух учил японские глаголы, Фридерици рисовал карту испанских островов, Бринкин вслух читал книги на латыни, доктор Еспенберг обучал молодых братьев Коцебу арифметике, Беллинсгаузен делал зарисовки кораблей, Ромберг играл на скрипке, а Курляндцев «тупо смотрел на происходящее, облокотившись на стену»¹⁸. А Левенштерн сидел в своей душной каюте и писал: «Только на корабле люди могут начать так сильно враждовать друг с другом. Малейшее неудовольствие принимает чудовищные размеры <…> когда люди теряют доверие друг к другу, ссора может произойти в любой момент»¹⁹.

Увы, происходили не только ссоры… Маленькая собачка, которую Ромберг купил в Копенгагене, подружилась с кошкой, жившей у матросов «Надежды», и вся команда получала удовольствие, наблюдая за тем, как животные играют. «Они играли так смешно, что офицеры становились в круг, смотрели и получали большое удовольствие». Жара была невыносима для собаки, и она начала, не переставая, жалобно скулить. Крузенштерн приказал выбросить ее за борт, чем едва ли не до слез расстроил ее хозяина. Как пишет Левенштерн, кошка тоже была расстроена: «Она постоянно ищет по всему кораблю своего друга и грустно мяукает»²⁰.

Случился и еще один казус: одна из находившихся в трюме свиней вырвалась из клетки и бросилась за борт. Обнаружив, что свиньи умеют плавать, Крузенштерн приказал бросить всех свиней за борт, чтобы те «охладились». Визг свиней и то, что они изгадили всю палубу, «могло бы любого свести с ума». Курам, которых держали в клетках на палубе, тоже не повезло. По описаниям Лангсдорфа, они ослепли от жары и морской соли.

Крузенштерн настаивал на том, чтобы офицеры появлялись для приема пищи в форме и однажды сделал замечание Толстому, который пришел на ужин в рубашке. «Возможно, привычка ходить в русскую баню помогает Крузенштерну спокойно переносить жару»²¹, – отметил в своем дневнике Лангсдорф.

На кораблях отметили пересечение экватора. В качестве Нептуна выступил матрос Курганов, одетый в тулуп и с гарпуном в руках (трезубца на кораблях не нашлось). Потный Нептун облил членов команды морской водой. Резанов произнес патриотическую речь о том, что российский флаг впервые оказался в Южном полушарии, и подарил каждому члену экспедиции по одному испанскому доллару. Потом качали на руках Крузенштерна, а за ним и Резанова, и дали несколько залпов в воздух. «Все отлично повеселились, Резанов напился… Все были пьяны, за исключением «Надежды»²².

В начале ноября корабли были у берегов Бразилии. Шли проливные дожди, и «от влаги все стало гнить, покрываться плесенью и портиться. Как только выглядывало солнце, все вытаскивали на палубу и развешивали на снастях одежду и постельное белье», – писал Левенштерн, который, по-видимому, был аккуратистом. Разногласия между Резановым и Крузенштерном возобновились с новой силой после того, как посол «заметил за столом, что руководителем экспедиции является он. Все встали и, не сказав ни слова, вышли из кают-компании»²³. Левенштерн под словом «все» наверняка имел в виду только офицеров, потому что свита Резанова по идее должна была остаться.

Резанов, однако, не сдался – собрав офицеров на палубе, он зачитал им имевшуюся у него бумагу. «Наверное, ему хотелось дать нам понять, что он очень важная персона, – сухо отмечает Левенштерн. – Этот русский Пинетти (известный в то время фокусник. – О. М.) сообщил конфиденциально некоторым из нас, что пожаловался на Крузенштерна императору, отправив письмо из Тенерифов. Кроме этого, он недоволен, что по мере удаления от Европы ему выказывают все меньше и меньше уважения… Он перестал выходить из каюты и показывается на глаза все реже и реже»²⁴.

Резанов действительно все больше времени проводил в одиночестве, составляя доносы Александру и своим влиятельным друзьям в Петербурге. Через некоторое время это занятие примет состояние, близкое к маниакальному. Человек, который с успехом строил карьеру при трех императорах, позволил разгуляться эмоциям.

Приблизительно в сорока восьми милях от побережья Бразилии «Надежда» попала в облако бабочек, их было столько, что они заняли чуть ли не каждый сантиметр на палубе. Настоящее чудо, которое описали, наверное, все участники экспедиции.

Корабли вошли в бухту Сантус и двинулись вдоль берега. Вскоре к ним выслали лодку с португальскими таможенными служащими и лоцманом. Лоцман помог провести «Надежду» и «Неву» к стоянке напротив форта Санта-Крус, расположенного в 750 километрах южнее Рио-де-Жанейро и в восемнадцати километрах от города Носса-Сеньора-до-Дестерро (Nossa Senhora do Desterro)[54].

Резанов попытался наказать Толстого за все его «глупые шутки», свидетельствовавшие об отсутствии уважения, и запретил ему сходить на берег. А Крузенштерн – разрешил, подчеркнув, что командует здесь он. «Если ты так себя ведешь, то смолчишь, если меня и по лицу ударят», – зло сказал Резанов Толстому, садясь в шлюпку. На берегу Резанов остановился в доме губернатора, который любезно пригласил к себе «русского посланника».

Команда занялась пополнением воды и провианта. Из трюма выбросили часть бочек с солониной, квашеной капустой и свеклой, чтобы освободить место для лимонов, апельсинов и ананасов. Для улучшения остойчивости корабля с бортов сняли пушки и погрузили в трюм. Подумали также о гигиене – все белье прокипятили в чанах с щелоком и мылом.

Резанов и Крузенштерн отправили в Петербург письма с взаимными жалобами. «Бог ты мой, император, должно быть, очень удивится огромному количеству петиций из Бразилии! – иронично заметил Левенштерн. – Капитан просит защиты и справедливости. Р. не делает секрета из того, что собирается всем нам устроить неприятности. Черт бы его побрал!»²⁵

Резанов писал не только императору, и его послания действительно странные, намеков в них больше, чем реальных фактов. «Я стыжусь повторять здесь то, что выносить уже я решился», – говорится в письме морскому министру Павлу Чичагову, при этом Резанов не объясняет, что он имеет в виду. Сплошные назидания: «По крайней мере, из сего зла может произойти та польза, что перед лучшим образом предохранять каждого от неприятностей, ибо без чиноначалия нигде ничего устроено быть не может»²⁶. И тем более не понятно, каких действий Резанов ожидал от своих адресатов, учитывая, что «Надежда» была далеко в море. Думаю, это можно сравнить с сигналом SOS, который с промежутком в несколько месяцев посылал сломанный спутник на орбите и сигнал которого принимал озадаченный Петербург.

«Каждый день Р. находит новый повод для того, чтобы разозлить капитана»²⁷, – пишет Левенштерн и добавляет, что Крузенштерн обрывает любую фразу Резанова, когда тот к нему обращается. И вот это безжалостное: «Все мы ненавидим Р.»²⁸.

Крузенштерн, насколько известно, отправил письма одинакового содержания Александру I, Чичагову, Румянцеву и другим сановникам. В прилагавшейся к каждому письму записке капитан объяснил, что он был вынужден продублировать корреспонденцию, чтобы «Резанов не смог перехватить его письма». А Федор Толстой, чтобы защититься от нападок Резанова, попросил офицеров корабля письменно засвидетельствовать, что его, Толстого, поведение во время экспедиции было идеальным, ну, или близким к этому. Так как Резанов практически не упоминает Толстого в своих посланиях в столицу, эти его действия были излишними, но не исключено, Резанов устно угрожал Толстому доносительством.

Впрочем, у большинства офицеров на берегу нашлись занятия более интересные, чем наблюдать за тем, как развивается ссора Резанова и Крузенштерна. Лангсдорф, позабыв обо всем на свете, занимался ловлей бабочек и насекомых. Местные жители тоже вызывали большой интерес. «Они танцуют, смеются, шутят, поют и играют, – описывает Лангсдорф свои впечатления. – Женщины здесь очень недурны, а в среде высшего класса мы встречали некоторых, которые с полным правом считались бы в Европе настоящими красавицами… Они хорошо сложены и имеют темный цвет кожи, у них черные густые волосы и глаза, полные огня»²⁹. Русские были очень рады тому, что «даже самые пустячные подарки европейского производства: ленты, безделушки, сережки, – все это принимается с большой благодарностью»³⁰. Фридерици копировал поведение местных ловеласов, которые наполняли водой слепленный из воска шар, как бы случайно разбивали его о грудь молодой дамы на улице, после чего вытирали ей грудь платком и знакомились.

Лангсдорф с удовольствием наблюдал танцы черных рабов, «несмотря на довольно неприятный запах негров, которых запирают в небольших пространствах, и они все время потеют. <…> Танцуют они, подпрыгивая… Их главарь стоял как герой в окружении своих вассалов. На его голове было украшение из перьев и золотой бумаги, а тело украшали стеклянные бусы, браслеты и звезды, вырезанные из серебряной и золотой бумаги». Лангсдорф также побывал на рынке рабов и видел, как «несчастные и беспомощные, практически голые существа лежат на улице», выставленные на продажу за сто или сто пятьдесят долларов, что было «раз в пятьдесят дороже стоимости молодого бычка». Это зрелище привело Лангсдорфа в угнетенное состояние, но уже на следующий день он познакомился с местным любителем бабочек и насекомых сеньором Маттео Калидейро, и они вдвоем отправились ловить большой сетью «бабочек размером с птицу»³¹.

Лангсдорфу настолько понравилась Бразилия, что в 1812 году он вернется сюда, выхлопотав для себя назначение на должность генерального консула в Рио-де-Жанейро. Он купит дом и будет приглашать к себе иностранных ученых, а также инициирует комплексное изучение флоры и фауны Южной Америки и ее жителей[55].

Члены экспедиции отметили католическое Рождество и Новый год пиром, на котором ели манго с ананасами. Потом, через тринадцать дней, справили и православное Рождество.

На «Неве» во время стоянки проводили ремонтные работы, в том числе пришлось поменять фок-мачту. Левенштерн не сомневался в том, что Лисянский специально дотянул до Бразилии, чтобы избежать вопросов о том, почему корабли обошлись так дорого. «Лисянский совершенно точно нагрел руки на покупке кораблей, – писал Левенштерн, – ведь он утверждал, что они были куплены в идеальном состоянии»³².

На «Надежде» тоже произошли кое-какие изменения. Как вы помните, Крузенштерн заступился за Толстого, которого Резанов хотел наказать, а теперь выпал случай проявить принципиальность Резанову. За несущественную провинность Крузенштерн запретил художнику экспедиции Курляндцеву (члену посольства, а не команды) появляться в кают-компании. Резанов гневно выразил свое несогласие, и Крузенштерн приказал плотникам построить посредине кают-компании деревянную стенку: в одной стороне сидели офицеры, в другой – члены посольства. Сделано это было в отсутствие Резанова. «Он очень удивится, когда вернется на корабль»³³, – злорадно писал Левенштерн.

Любопытно, что ни Левенштерн, ни кто-либо другой не описал реакции Резанова, когда тот после двух месяцев пребывания на суше открыл дверь кают-компании. Впрочем, не сложно догадаться, что он почувствовал и что сказал.

В трюм загрузили десятки коробок с бабочками и насекомыми, пойманными Лангсдорфом, а в каютах поселились животные, которых приобрели члены команды. В том числе два енота, зеленый попугай, умевший произносить слово «Дурак!» (попугай принадлежал шутнику Левенштерну), и купленная Толстым обезьянка.

В состоянии необъявленной войны два командира «Надежды» выпили по рюмке рома, каждый в своей половине кают-компании, разделенной перегородкой из трехсантиметрового английского дуба. Корабли подняли якоря и поплыли на юг, в самые опасные воды Мирового океана.