Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

13. Унижение

Пока русский посол демонстративно мочился в воды залива Нагасаки, в Эдо проходили горячие споры о будущем японской цивилизации и ее отношении к иностранным государствам. Резанов даже и не подозревал, что его появление вызвало усиление политической борьбы между сторонниками сёгуната Токугавы – клана, который начиная с 1603 года управлял Японией от имени императора, и такими слоями населения, как купцы, которые могли получить выгоду от торговли с Россией.

Конечно, вопрос был не только в том, разрешить или не разрешить русским торговать с японцами. В первую очередь он затрагивал основу, на которой сёгунат держался почти два столетия. Речь идет о политике самоизоляции. По-японски эта политика называлась «сакоку» (sakoku), и окончательно она оформилась при сёгуне Токугава Иэмицу, который правил Японией с марта 1632 года. Иэмицу окончательно укрепил власть своего клана, и после 1637 года фактически закрыл страну для иностранцев. Исключение, как вы уже знаете, составляли только голландцы, которые с 1641 года имели свое торговое представительство на искусственном острове-резервации Дэдзима близ Нагасаки¹. О том, насколько значима была политика самоизоляции для сёгуната, говорит тот факт, что после 1858 года, когда запреты были сняты, сёгунат просуществовал всего лишь десять лет².

Во времена сёгуната Токугавы широко были распространены идеи кокугаку (kokugaku), учения, созданного в противовес традиционным восточным религиям и западным философиям. Последователи кокугаку делали акцент на самобытность и превосходство японской культуры, развивавшейся по особым законам, отличным от законов другого мира. Когда голландцы кланялись баньёси, они тем самым демонстрировали свое подчинение сёгуну, а следовательно, и признание особого места Японии среди других стран. Резанов, как мы помним, кланяться не желал. Он не понимал, что раздражавшие его ритуалы и поклоны – это не только дань вежливости, а видимые проявления неоконфуцианской вертикальной иерархии, которая лежала в основе философии кокугаку. Поэтому Резанов казался консерваторам из Эдо не просто воплощением нежелательного натиска христианского Запада на закрытую страну, но на духовном уровне – вызовом японской цивилизации в целом³.

Страсти кипели, но переводчики ничего не рассказывали Резанову о том, что происходит в Эдо (откуда им знать подробности), а лишь рассыпались в извинениях и просили «еще немного подождать». Резанов попытался сменить тактику. Он слег в постель и сообщил, что заболел, а заболел потому, что «к нему относятся не как к другу, но как к государственному преступнику» и что ему «совершенно необходимо ступить ногами на твердую землю»⁴. Странно или нет, но Резанову удалось добиться своего. Власти Нагасаки, бесспорно, боялись ослушаться приказов из Эдо, но того, что высокопоставленный гость может умереть на корабле, они боялись еще больше. В то время на оконечности мола Мегасаки было местечко под названием Умегасаки – «Стрелка сливовой рощи», где никто не жил. На территории этой «рощи» появились рабочие и за три дня возвели из бамбука домик и ограду вокруг него. За Резановым приплыла лодка, и с почестями, под барабанную дробь, он и его свита были доставлены в этот домик. Так на японскую землю ступил первый, с момента закрытия страны, иностранный посол.

Территория «посольства» была «такой маленькой, что сложно себе представить»⁵. Голый, посыпанный песком участок длиной и шириной примерно в два корпуса «Надежды». Власти распорядились, что ночевать в «посольстве» могут не более девяти русских. Несмотря на спартанские условия, все офицеры с нетерпением ждали своей очереди, чтобы провести ночь на суше. Ратманов поинтересовался, когда же им наконец предоставят японских женщин. Резанов, сидящий в привезенном с «Надежды» кресле с двуглавым орлом, счел этот вопрос смешным и громко рассмеялся. Переводчики «глубоко вдохнули и не проронили ни слова»⁶.

Через некоторое время Резанов решил, что бамбуковый домишко – жилье, недостойное посла Его Императорского Величества. Но другого не предлагали, и тут в дело вмешался случай. Через переводчиков Крузенштерн попросил завести «Надежду» в док, так как днище корабля стало подтекать и надо было заняться починкой. Японцы согласились, но возник вопрос, где разместить команду. Было предложено занять большую китайскую джонку, однако русские отвергли это предложение потому, что на джонке, в основном предназначенной для плавания по рекам, было слишком мало места, а потолки во внутренних помещениях были настолько низкими, что даже низкорослые не могли выпрямиться. Как писал Левенштерн, «в мире не существует корабля более нелогичного, чем это изобретение китайцев». В итоге для жилья пришлось переоборудовать склад на территории Умегасаки, но команда, как только японские плотники закончили свою работу, вернулась на корабль – и Резанов с ними, пока склад специально для него делали более комфортным.

Весь декабрь Резанову говорили о том, что курьеры из Эдо якобы задерживаются из-за наводнений, и переводили разговор на то, какие именно предметы необходимы послу в его резиденции. «Да сколько же ему нужно кастрюль, сковородок и чайников? <…> Скоро они, наверное, начнут интересоваться, что пьет посол: кофе или чай, что носит на ногах: сапоги или туфли, и сколько девушек ему приготовить, – писал раздосадованный Левенштерн и эмоционально восклицал: – Господи, дай нам терпение выдержать японские церемонии и русские капризы!»

Офицеры «Надежды» развлекали себя рисованием, чтением и переводами. На юте Еспенберг обучал братьев Коцебу фехтованию. Тоска… Да тут еще выяснилось, что крысы, коих немало было в трюме, умудрились забраться в бочки с вином, так что теперь кроме омерзительного по вкусу рома, загруженного еще в Петропавловской Гавани, пить было нечего. «Настроение было ужасным из-за холодной и штормовой погоды, – писал Лангсдорф, который обычно проявлял оптимизм. – Все на борту находятся в раздраженном состоянии и чувствуют, что их терпение подошло к концу»⁷.

Когда резиденция была готова, началось, как сказали бы сейчас, настоящее шоу. Сначала – соблюдение всех тонкостей протокола с непременными поклонами и разговорами ни о чем. Потом за Резановым и его свитой прислали роскошную лодку – ту самую, с геральдическими эмблемами, принадлежавшую даймё, правителю княжества Хидзэн. Посла разместили в каюте со стенами из лакированного дерева, окна были прикрыты шторами из фиолетового шелка, на которых золотом был вышит герб князя. (Увидев все это великолепие, Резанов тут же распорядился выставить у дверей солдат с российским стягом.) Лодка была парусно-гребной, но из уважения к послу ее тянули за собой на буксире еще несколько лодок. Вероятно, звучала музыка, но об этом никто не оставил воспоминаний.

Новая резиденция посла оказалась ненамного лучше прежней: одноэтажный дом с бумажными перегородками; на полу, правда, лежали красивые ковры. Площадь территории – сорок на пятьдесят шагов, с трех сторон участок окружало море, а с четвертой сделали высокий забор из бамбука. Резанова со свитой ждал обед из жареной оленины, гусей, диких уток и риса. Все бы ничего, но вечером, когда японцы ушли, пишет Лангсдорф, входивший в свиту, «двери нашего жилища закрыли, и мы почувствовали, что со всех сторон нас окружают часовые»⁸.

Зато на борту «Надежды» офицеры были вне себя от радости: «Наконец-то посольская чума сошла с корабля»⁹.

Резанов украсил дом большими зеркалами (почти в человеческий рост) и настенным ковром с изображением Александра I (и то, и другое – подарки сёгуну, пока что не востребованные). Переехал в резиденцию и один из аппаратов, производящих электрические разряды. Часы в виде слона тоже были здесь.

Так как заняться послу было нечем, он начал активно учить японский язык при помощи переводчиков и составлять русско-японский словарь.

Двадцать четвертого декабря Резанов заявил, что недоволен работой главного переводчика Мотоки Шодзаемона, и попросил назначить на его место Сукедзаемона, которому он больше доверял. Возможно, Резанов начал понимать японскую речь настолько хорошо, что мог на слух определить неточности перевода, допускаемые Мотоки. Или же он просто сорвал свою злость по поводу явного неуспеха миссии на человеке, которого видел регулярно и которого, опять же возможно, подозревал в срыве миссии.

Однажды Резанов совершил попытку пройти за ограждения и пообщаться с местными жителями. Информацию об этом оставил в своих дневниках Левенштерн, который не был свидетелем инцидента, а только слышал о нем. По словам Левенштерна, Резанов каким-то образом оказался за забором и «присоединился к толпе японских носильщиков, которые совершенно не собирались перед этим дураком расступаться… Резанова толкали со всех сторон, и он в конце концов вернулся в дом».

Атмосфера в резиденции была не самой дружественной. «Ах ты, каналья, растак твою мать, сейчас же прикажу солдатам головой тебя в нужник окунуть», – накинулся Резанов на сотрудника Российско-Американской компании Федора Шемелина, когда увидел, что тот использует бивень нарвала в качестве трости. (Этот перл был записан по-русски Левенштерном, который присутствовал при разборке между Резановым и Шемелиным.) В нужник он купца не окунул, но приказал солдатам сторожить пьяного Шемелина, чтобы тот «не разбил ценные подарки». Левенштерн писал также, что в ночь инцидента Резанов, одетый в теплый японский халат, подаренный ему Доеффом, ходил из угла в угол в своей комнате и, держась за голову, тихо матерился. Сохранился рисунок Левенштерна, на котором изображен держащийся за голову Резанов и солдаты, выводящие Шемелина¹⁰.

За время пребывания в Умегасаки нервы у Резанова совсем расшатались. Как-то китайская джонка в заливе дала несколько залпов по неизвестной причине – это заставило Резанова в панике выбежать на улицу с криком о том, что «Надежда» находится под огнем. Фридерици пошутил, что «стрельба – это пустяки; вот когда начнут строить у нашего дома виселицу, тогда можно начать волноваться». Другие члены экспедиции также были на грани. Ратманов и Фридерици, поругавшись, попросили у Резанова пистолеты, чтобы стреляться, но потом вспомнили, что ни пуль, ни пороха все равно нет. Левенштерн развлекался тем, что ловил на «Надежде» крыс и убивал их электрическим током при помощи машины Гальвани. Один из пяти японских моряков, приплывших вместе с русскими, по имени Мадзуира, попытался перерезать себе горло при помощи украденной у кого-то из солдат бритвы. Невероятно, но японские власти не разрешили Лангсдорфу оказать помощь истекающему кровью мужчине: с берега доставили врача-японца, и он наложил на рану повязку. Здесь нужно пояснить, что японцам, по каким-либо причинам покинувшим страну, запрещалось возвращаться на родину (запрет действовал с XVII века). В данном случае причины были очевидны – форс-мажорные обстоятельства, шторм, выбросивший моряков на русские берега, но власти Нагасаки без разрешения из Эдо не могли принять своих же соотечественников, и бедным японцам пришлось жить среди русских – сначала на корабле, а потом в резиденции Резанова.

«Мы пережили много штормов и неудобств и вот наконец достигли незнакомой страны, где ожидали, что нас встретят, может быть, и не как друзей, но, по крайней мере, как людей, к которым надо относиться с уважением», – сетовал Лангсдорф, которому оставалось рассматривать японцев сквозь щели в бамбуковом заборе. С другой стороны забора на него смотрели, «как в Европе смотрят на диких зверей в цирке». А как иначе, когда «Резанов в длинном халате и ночном колпаке расхаживает без штанов»?

Лангсдорфу и Тилесиусу нечего было изучать, и они развлекались тем, что препарировали свежую рыбу, до того как она попадет на кухню. Лангсдорф склеивал из «очень тонкой, легкой и прочной местной бумаги» воздушные шары, поднимавшиеся в небо благодаря теплому воздуху (снизу помещалась горящая соломинка, смоченная в спирте). Его первые опыты имели такой большой успех, что восхищенные переводчики попросили повторить. Лангсдорф смастерил огромный шар: более трех метров в диаметре и пять метров в высоту. С одной стороны шара он нарисовал российского двуглавого орла, а с другой – монограмму императора Александра I. Шар благополучно взлетел, но, к несчастью, упал на соломенную крышу сарая какого-то купца. После этого городские власти вежливо попросили, чтобы все последующие запуски происходили только тогда, когда ветер будет дуть в сторону моря.

Где-то в конце января, когда Резанов страдал от ревматизма и болей в груди, один из переводчиков по имени Тамехатиро раскрыл ему «страшный секрет» – будто бы сёгун недавно вызвал в Эдо двести сановников, чтобы еще раз проконсультироваться по вопросу, стоит ли устанавливать торговые отношения с Россией. Резанов только вздохнул, однако источники свидетельствуют, что к началу XIX века к установлению контактов с внешним миром в Японии стремилось все больше людей. К примеру, переводчики неоднократно говорили Резанову, что жители Нагасаки ничего не имеют против торговли с Россией. Известный японский исследователь Могами Токунай (1755–1836), участник многих морских экспедиций, писал пару десятилетий спустя после эпопеи Резанова, что «русским симпатизировали люди в разных частях страны», а художник Сиба Кокан (1738–1818) утверждал, что в Японии достаточно дешевого риса, которым можно торговать. Многие самураи, владевшие большими наделами земли, прекрасно понимали, что могли бы хорошо заработать на продаже излишков того же риса. За счет налогов от продаж государство могло бы субсидировать освоение крайнего севера японских островов, пока что мало обжитых¹¹.

Но всего этого русский посол не знал. Унижения продолжались. Когда Резанову сообщили, что следующая встреча с губернатором Нагасаки состоится только через месяц, потому что нужно сшить специальные церемониальные одежды, он буквально рассвирепел. «С*ать я хотел на вашего губернатора и на его одежды! – кричал он. – Хватит меня за дурака держать!» Переводчики поспешили успокоить посла подарками – лакированными шкатулочками. «Ваши постоянные жалобы будут иметь самые серьезные последствия, – предупредили они. – Вы же не хотите получить в подарок из Эдо меч, которым вам придется сделать себе харакири?»¹²

Жестоко страдая от ревматизма, Резанов, чтобы облегчить боль, соорудил себе в центре комнаты «шалаш» из парусины, ковров и соломенных циновок и в этом «шалаше» проводил большую часть времени, греясь перед жаровней с горящими углями. Выглядел он ужасно, а жившие с ним члены посольства отмечали, что никто из них «не носит такого грязного белья и носков». Дело не в том, что он был неаккуратным, – сейчас мы все прекрасно знаем, что безразличие к своему внешнему виду является одним из признаков депрессии. Или душевного заболевания.

«Он настолько не в себе, что уже начал составлять письменный план ведения войны», – писал Левенштерн. Резанов неоднократно говорил переводчикам, единственным японцам, с которыми регулярно общался: «Может, убить вас всех, чтобы мое дело быстрее продвигалось?» К нему даже позвали японских докторов, которые поставили совершенно правильный диагноз: посол страдает от «плохого настроения и испытывает душевный дискомфорт»¹³.

Первого марта Резанову сообщили, что он не поедет в Эдо для личной встречи с сёгуном – для встречи с послом в Нагасаки прибудет один из высших чиновников. В ожидании аудиенции Резанов разрывался в крайностях: то он ждал фатального провала, то строил оптимистичные планы относительно построения России как тихоокеанской державы. Однажды он начал возбужденно говорить о взаимовыгодной торговле аляскинскими мехами, китайской мануфактурой и японским зерном и рисом, обустроив центр торговли на Камчатке. На следующий день, как пишет Левенштерн, он шептался в уголке с Шемелиным о том, как бы украсть что-нибудь из подарков японскому императору. Также Левенштерн сделал рисунок, как Резанов выдает деньги из ларца с надписью «Казна» своему «приятелю Шемелину».

Двадцать седьмого марта в районе Нагасаки зацвела сакура, и как раз в этот день из Эдо приехал посланец сёгуна. Переводчик, которого звали Шодзаемон, посоветовал Резанову «быть как вода, которую можно вылить в любой сосуд, и она тут же примет его форму». К сожалению, Резанов не внял мудрому совету в духе дзен. Совершенно предсказуемо посол начал задавать вопросы по протоколу (он по-прежнему панически боялся уронить свой статус). Где состоится встреча? Почему не в резиденции? Как они будут добираться? Понесут ли на носилках только его, Резанова, или всех членов посольства? Ему придется стоять, сидеть или стоять на коленях? Босиком он будет или нет? А военный эскорт – будет ли он? И так далее. Переводчики извелись. «Если ваше посольство не добьется успеха только потому, что вы отказываетесь кланяться, так и скажите своему императору!»¹⁴ – в отчаянии воскликнул один из них.

В назначенный день к мысу, на котором жили русские, подплыла уже хорошо знакомая лодка даймё Хидзэна (опять флажки, барабанщики и на сей раз гребцы – на веслах сидели 60 человек). Резанов был в камзоле камергера двора Его Величества, с брошью в виде ключей (символ камергерского чина), с орденом Мальтийского креста и орденом Святой Анны на правой стороне груди. Шпагу ему оставили, обут он был в легкие туфли. С ним была свита из четырех человек: Фридерици и Фоссе в зелено-красных мундирах, Федоров в синей военной форме и Лангсдорф в скромном черном сюртуке ученого мужа. С ними были двое солдат. Один нес штандарт, а у другого при себе были щетки, чтобы почистить господам обувь, перед тем как они встретятся с высоким чиновником. Пока процессия шла к лодке, на них глазела толпа японцев¹⁵.

Посольство высадили в месте под названием «Лестница мидий» (вероятно, это современный район Ohato no Tatsudama в Нагасаки), и русские увидели безлюдный город. Экранами из ткани и ковров были закрыты все двери и окна. Правда, «тут и там виднелась голова любопытного, который подглядывал из укрытия, – пишет в своем дневнике Левенштерн со слов Лангсдорфа. – Переводчики объяснили, что такому выдающемуся человеку, как посол, простолюдины не имеют право смотреть в лицо». Процессию встретил (и сопровождал) почетный караул из сорока восьми японских солдат и чиновников. Резанова несли на носилках, а его свита шла пешком позади. Двигались все медленно, словно на похоронах¹⁶.

Было приятно видеть, пишет уже сам Лангсдорф, «чистые и широкие улицы с водостоками и трубами, через которые уходила дождевая вода. Вдоль улиц стояли добротно построенные одноэтажные дома»¹⁷.

В доме губернатора Нагасаки русских попросили снять обувь и оставить ее в прихожей с бумажными стенами-перегородками и большой фарфоровой плевательницей в углу. Всем выдали трубки с табаком, после чего принесли чай, который, по единому мнению, «оказался крайне скверным». Посла провели в комнату, где его ждали высокий чиновник из Эдо и губернатор, за ними стояла охрана с обнаженными самурайскими мечами. Резанов, как и было оговорено, не стал кланяться, но сел на пол, поджав под себя ноги.

Аудиенция сразу не задалась. Представитель сёгуна терпеливо объяснил, что в письме Адаму Лаксману нет никакого приглашения к прибытию посольства, и посему присутствие Резанова «не соответствует нормам приличия». На это Резанов возразил, что он, являясь представителем российского императора, привез письмо в выполнение монаршей воли «с дружескими и добрыми намерениями». Чиновник кивнул и заметил, что русскому гостю, вероятно, «неудобно сидеть в такой позе». На этом получасовая встреча закончилась. Письменный ответ Резанову обещали вручить через два дня¹⁸.

Днем 30 марта, когда состоялась вторая аудиенция, с утра зарядил дождь. Был отлив, и лодка даймё села на мель. Все русские, за исключением Резанова, у которого был зонтик, промокли. По прибытии Резанов потребовал, чтобы не только его, но всю делегацию несли на носилках. Японцы согласились, однако это вызвало двухчасовую задержку. Члены посольства сидели в кружок на лодке у жаровни, курили и попивали чай, а в это время их рисовал японский художник. Как пишет Лангсдорф, у рисовальщика особое восхищение вызвали «треуголка с перьями, что была на Резанове, а также его ордена, лента, знаки офицерского различия, пуговицы камзола, шейный шарф и цепочка от часов»¹⁹.

В доме губернатора Резанову вручили свиток, который переводчики приняли из рук посла «с величайшим почтением». Они сказали, что это письмо из Эдо является «знаком особой благосклонности» сёгуна. Однако содержание письма было далеко от желаемого. «Узы дружбы могут быть весьма обременительны для слабого партнера дружеского союза… Япония – страна скромная и не имеющая больших запросов, а следовательно, она не нуждается в заморских товарах… Все, что нам необходимо, мы получаем от торговли с голландцами и Китаем. Мы не хотим, чтобы в страну ввозили предметы роскоши. Наше собственное производство крайне ограничено… в Японии нет достаточного количества лакированных коробочек, чтобы загрузить ими ваш огромный корабль»²⁰, – говорилось в нем. Но и это еще не все. Далее говорилось о том, что сёгун не может принять не то что подарки, но даже письмо русского императора, потому что, если он сделает это, ему придется ответить в том же духе, то есть направить в Россию посольство, что в ситуации, когда у Японии «нет больших судов для такого путешествия и нет столь ценных подарков», абсолютно нереально. И наконец: «Законы Японии запрещают поддерживать связи с иностранцами, и нарушение этих законов вызовет возмущение в стране».

Затем Резанову вручили и перевели еще два свитка. Один, подписанный членами совета сёгуна, подтверждал все выше сказанное, а второй был от губернатора Нагасаки, который вежливо сообщил, что русское посольство в любой момент может отплыть назад; продукты, необходимые для путешествия, будут отправлены на «Надежду».

Резанову пришлось принять это. Чтобы сохранить лицо, он попытался расплатиться с японцами за продукты и за ремонт корабля, включая, разумеется, стоимость материалов, однако японцы категорически отказались принимать деньги: «Не имеет никакого значения, сколько мы у вас примем: один талер или пятьсот, все равно это будет считаться торговлей». Было также отвергнуто предложение о том, что русские корабли впредь могут доставлять на родину потерпевших крушение японских моряков. «Если случится несчастье, пострадавших надо передавать голландцам, которые и вернут их к родным берегам».

Японцы, хорошо знавшие о характере Резанова, стремились всеми силами предотвратить вспышку гнева. Представитель сёгуна подарил посланнику на прощание двадцать четыре халата. В самом конце аудиенции через переводчика Шодзаемона был задан вопрос: «Объявит ли русский император войну против Японии?» Резанов заверил, что объявлять войну никто не собирается.

Посольство отправилось восвояси под проливным дождем. Пешком. На этот раз почетного эскорта им не предоставили – до лодки понурую группу сопровождали несколько человек с фонарями на палках.

Русский император не объявил войну Японии. Зато сам Резанов готов был немедленно вступить на тропу войны. В этот день он долго разговаривал с переводчиками. «Тело не может впитать назад пот, который выступил на коже. Точно так же Япония не в состоянии изменить древние законы, которые были приняты»²¹, – объяснил Резанову Шодзаемон, который был сторонником открытия границ и торговли с Россией. Но существовало и другое мнение: «О вас говорят по всей Японии и считают, что вы очень сильно отличаетесь от голландцев. Русские гораздо более гордые, гораздо более вспыльчивые и горячие, и вы смотрите на нас свысока».

Через некоторое время состоялась третья, последняя, встреча Резанова с посланцем из Эдо. Формальная по существу. Чиновник сообщил послу, что столь долгое время, которое потребовалось на рассмотрение вопроса о торговле с русскими, «является доказательством большого уважения к вашей стране, потому что другим странам мы бы отказали гораздо быстрее». Резанов в нарушение правил ответил ему по-японски: «Я бы хотел многое у вас купить, но вы не желаете со мной торговать, и я покидаю вас, так и не приобретя того, что мне нужно». Эти слова остались без комментариев. Резанов хотел отказаться от подарков (и от халатов, и от двадцати пяти ящиков шелковой ткани), но ему сказали, что в этом случае русским придется подождать, как на это отреагирует сёгун. Так что, пишет Левенштерн, «Его Превосходительство принял дары, чтобы мы могли обрести свободу»²².

Как вы помните, подарки от русских были отвергнуты. Что ж, матросы снова тщательно упаковали часы «Слон», ковер с портретом императора, другие ковры, аппарат Гальвани и поместили все это в трюм. Зеркала решили подарить голландцам, вместе с несколькими серебряными канделябрами и набором металлических пуговиц.

Настало время расставаться с многострадальными японскими моряками (слава богу, хоть их согласились принять). Резанов («как всегда жадный», не преминул отметить Левенштерн) трижды поцеловал каждого из них и дал каждому по двадцать дукатов (кроме этого японцы получили «зарплату моряка», составившую за все время 300 испанских талеров, которые вслед за английскими матросами все называли «долларами»). Переводчики тоже получили подарки (от которых сперва долго отказывались): глобус английского производства, карту мира, выпущенную лондонской компанией Arrowsmith, и подзорную трубу.

«Японцы, кажется, стали нас бояться. Еще бы, ведь Резанов так много говорил о войне, – записал в дневнике Левенштерн. – Они надеются на то, что мы побыстрее уплывем и расстанемся по-доброму… И правильно делают, потому что Резанов явно не в себе»²³.

Флотилия из тридцати сампанов доставила на борт «Надежды» «огромное количество провианта», подаренного властями Нагасаки. Шемелин составил список: «1627 яиц, 88 куриц, 85 уток, 20 устриц[63], 1982 фунта белого хлеба, 12 мотков веревки, 8 огромных улиток, пучок петрушки и две связки сушеных водорослей».

На «Надежду» поднялись три молодых чиновника, весьма дружелюбно настроенных. Вероятно, им хотелось в последний раз за всю свою жизнь взглянуть на европейцев и их корабль. «В отличие от местных властей, это динамичные и стремящиеся к знаниям люди»²⁴, – охарактеризовал их Левенштерн.

Среди местных жителей было довольно много тех, кто искренне сожалел о том, что русские покидают страну. Тринадцатилетняя девочка, которую русские называли мадемуазель Апша, на прощание прислала Морицу Коцебу свой собственный портрет и букет белых, зеленых и красных роз. К сожалению, мы ничего не знаем об этой юной «мадам Баттерфляй» и ее отношениях с Коцебу. По непонятным причинам (возможно, просто от злости) Резанов портрет тут же отнял.

Чтобы перевезти посольство на корабль, использовали уже не роскошную лодку даймё, а судно попроще, называлось оно «Чингодзи» и скорее всего принадлежало феодалу из городка Тикуго, расположенного севернее Нагасаки. И, разумеется, не было никакого почетного эскорта.

«Резанов стал молчаливым и уже больше не говорил ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем, – свидетельствует Левенштерн. – На протяжении всего путешествия он не отказывал себе в алкоголе. Теперь за завтраком выпивается двойная порция водки… в обед две бутылки мадеры или хереса, а к чаю он угощает нас отличным ямайским ромом». Левенштерн говорит также, что офицеры с подозрением отнеслись к столь невиданной щедрости и пришли к выводу, что Резанов совершенно отчаялся.

В четыре часа утра 5 апреля 1805 года флотилия весельных лодок, на которых находились вооруженные солдаты-японцы, взяла «Надежду» на буксир и оттащила в море. Там, в море, на безопасном расстоянии от Нагасаки (примерно в четырех морских милях) русским вернули порох и все прочее конфискованное оружие. И там же русскому послу был передан прощальный подарок – изящный сверток, в котором находились семена японских цветов. Эти семена Резанов должен был передать российской императрице, чтобы та могла вырастить японские цветы в северных садах.