Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

17. Кончита

Через двадцать дней плавания «Юнона» дошла до устья реки Колумбия, то есть мест, где в наши дни проходит граница штатов Вашингтон и Орегон. Пятнадцать больных лежали на полубаке, «заражая воздух на всем корабле своим зловонным дыханием»². Провизия подходила к концу. Карта, сделанная Ванкувером, оказалась на удивление точной. Сквозь завесу дождя путешественники рассмотрели гору Святой Елены и мыс Разочарования[72]. Перед входом в устье реки находилась опасная отмель. «Юнона» ждала попутного ветра, а Резанов «строил планы перенесения поселения на Ситке в устье реки Колумбия и создания там верфи для строительства кораблей»³. В глубине материка над густым лесом они увидели дымы костров и стали подавать с корабля сигналы, на которые никто не ответил. «Юнона» оказалась в нескольких километрах от стоянки Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка, совершивших первую в истории США трансконтинентальную экспедицию⁴. Однако ни люди на борту «Юноны», ни члены американской экспедиции не знали, что они находятся так близко друг от друга.

За два года до описываемых событий третий президент США Томас Джефферсон купил у Франции за 15 миллионов долларов территорию площадью 2 миллиона квадратных километров. Часть этой обширной территории французы колонизировали сами, а часть отняли у Испании после того, как страну оккупировал Наполеон. Как бы там ни было, Наполеону было тогда не до этих далеких от метрополии земель, поэтому их продали без особых сожалений. К тому же незадолго до сделки произошло кровавое восстание рабов на принадлежавших французам островах Карибского бассейна, а Наполеону нужны были солдаты для войны в Европе. И еще одна стратегическая цель: благодаря продаже Луизианы Соединенным Штатам Наполеону удалось предотвратить вступление США с ее сильным морским флотом в войну в Европе на стороне Англии.

Многие американские дельцы считали приобретение французской Луизианы бесполезной тратой денег, даже несмотря на то, что акр земли шел всего по три цента[73]. Но Джефферсону все же удалось получить одобрение Сената на покупку. США приобрели не только территорию современной Луизианы, но и земли, пограничные всем пятнадцати существовавшим тогда штатам, а также приграничные области двух провинций Канады. После сделки с французами владения США увеличились практически вдвое и простирались от Скалистых гор на западе до Атлантики на востоке.

Капитан Льюис и лейтенант Кларк были родом из Виргинии и участвовали в войне с индейцами в долине Огайо. В 1804 году Джефферсон отправил обоих джентльменов исследовать приобретенные США земли, а также для того, чтобы пройти континент насквозь до побережья Тихого океана. На самом деле эта экспедиция была не первой, которой удалось пройти насквозь весь североамериканский континент. Первым проделал этот путь в 1793 году шотландец сэр Александр МакКензи, но Льюис и Кларк стали первыми американцами, прошедшими по этому маршруту. Во время путешествия они раздали вождям индейских племен медали, точно так же, как Баранов раздавал алеутам медных двуглавых орлов – знаков, говорящих о том, что алеуты и другие северные народы подчиняются Российской империи. Повторю, что одной из главных задач экспедиции Льюиса и Кларка стал выход к побережью Тихого океана и поиск «прямых и удобных водных путей через ничейные территории континента для ведения торговли с Азией»⁵.

Льюис и Кларк два года продвигались сначала вверх по течению реки Миссури, а потом вниз по течению реки Колумбия. В ноябре 1805 года американцы вышли к Тихоокеанскому побережью. Лагерь для зимовки был разбит на берегу реки Нетул (Netul River), в паре километров к югу от реки Колумбия, на границе территории племени чинуков. Во избежание неприятностей лагерь, получивший название «форт Клатсоп», обнесли частоколом, а питаться приходилось ягодами и вяленым лосиным мясом.

Кларк с небольшой группой побывал на побережье незадолго до того, как Лангсдорф, приплыв на байдарке, высадился на берег в районе современного городка Гавр-де-Грас, севернее устья Колумбии. Он хотел найти индейцев, но никаких индейцев не обнаружил и провел кошмарную ночь в полном одиночестве на берегу, стараясь рассмотреть в густом тумане «Юнону».

Когда в последние дни марта 1806 года «Юнона» маневрировала, стараясь войти в устье реки Колумбия, экспедиция Льюиса и Кларка собиралась в обратный путь. Льюис еще раз выслал людей на побережье, чтобы посмотреть, есть ли поблизости корабли, но те никаких судов не увидели, видимо, «Юнона» стояла так, что ее было трудно заметить с берега. Русские и американские первопроходцы могли бы встретиться на побережье Тихого океана, но этой встречи, увы или не увы, не случилось.

Двадцать второго марта (за день до выхода экспедиции Льюиса и Кларка из форта Клатсоп) от цинги умер один из больных на борту «Юноны». По мнению доктора Лангсдорфа, еще восемь человек были при смерти. «Больным становилось все хуже, и у нас не было никаких лекарств от цинги… надеяться можно было только на то, что мы достанем на берегу овощи и свежее мясо»⁶. Сильный ветер сносил судно к скалам, и «Юнона» чуть было не разбилась, но Хвостов в трезвом состоянии оказался неплохим капитаном: по его приказу одновременно были сброшены два якоря, которые остановили корабль буквально в восьми метрах от опасного места. Посовещавшись, решили больше не пытаться войти в устье реки Колумбия, а плыть дальше на юг. Под крики всеобщего ликования Резанов приказал открыть последнюю бочку спиртного. «Всей команде, не жалея, налили пунша из русско-американского бренди, в который для вкуса добавил сахара и купороса, – писал Лангсдорф – Все выразили свое восхищение вкусом». Купорос – это, по сути, серная кислота, поэтому можно только догадываться, какого вкуса было бренди производства Российско-Американской компании.

Двадцать седьмого марта 1806 года при попутном ветре «Юнона» на всех парусах шла к заливу Сан-Франциско. Еще одно подтверждение точности карт Ванкувера: как пишет Лангсдорф, корабль «мог войти в бухту в темноте»⁷, но Хвостов решил дождаться утра, и утром «Юнона» подплыла к северным границам вице-королевства Новая Испания.

В 1493 году папа римский Александр VI Борджиа взял глобус и провел на нем линию, разделяющую испанские и португальские сферы влияния. В Новом Свете граница вертикально прошла по территории современной Бразилии. Испанцы считали, что земли к западу от этой границы-меридиана принадлежат им. В 1513 году испанец Васко Нуньес де Бальбоа спустился с Панамского перешейка и вышел к берегам Тихого океана, после чего испанцы стали считать эти земли собственностью короны. Живший в ту же эпоху в Севилье писатель Гарсия де Монталво (Garcia Ordonez de Montalvo) писал о мифическом «острове под названием Калифорния, расположенном близко от рая на земле». В Калифорнии де Монталво было королевство, которым управляла королева Калафия. В этом королевстве не наблюдалось мужчин, а «жили, как амазонки, одни только черные женщины». С легкой руки писателя название «Калифорния» стали употреблять, говоря о прибрежных территориях к северу от Мексики.

Первыми эти места исследовали не испанцы, а английский корсар сэр Фрэнсис Дрейк. В 1579 году Дрейк доплыл до Пойнт-Лома (Point Loma), расположенного в районе современного Сан-Диего, и назвал эти земли Новым Альбионом. Исследовав побережье, он отправился на север и скорее всего доплыл до современного Сан-Франциско, а может быть, и до острова Ванкувер вблизи западного побережья Канады. Фрэнсис Дрейк был первым европейцем, который прошел на своем корабле вдоль северо-западного побережья Америки, но английская корона не стала претендовать на эти земли и объявлять их своими владениями.

Только в середине XVIII века, после экспедиции Беринга и появления в Америке русских колоний, испанские власти решили наконец превратить лакомую Калифорнию в испанскую колонию. В 1768 году испанские переселенцы основали в Мексике порт Сан-Блас. Затем на протяжении двадцати лет вдоль побережья курсировали испанские морские экспедиции, которые делали карты и дошли вплоть до Кадьяка. Это правда: в 1788 году представители двух империй действительно встретились. Испанский фрегат San Carlos зашел в бухту Трех Святителей, и лейтенант Гонзало Лопез, капитан корабля, угощал Евстрата Деларова вином и медовыми бисквитами, а год спустя инцидент в заливе Нутка (вы читали об этом выше) чуть было не вызвал мировую войну. К тому времени испанцы уже основали на западном побережье Америки девятнадцать католических миссий, защищенных военными гарнизонами, называемыми по-испански presidios. Самой северной и самой поздней по времени основания стала миссия, заложенная в марте 1776 года. Ничего особенного: церковь, ферма и, как положено, presidio. Миссия была францисканской, и назвали ее в честь святого Франциска Ассизского Сан-Франциско.

Когда 28 марта 1806 года⁸ туман рассеялся, с «Юноны» увидели залив и за ним гавань Сан-Франциско. На правом берегу стоял небольшой форт с белым стенами. Резанов решил, что «бесполезно отправлять шлюпку, чтобы узнать, может ли корабль войти в гавань, потому что, если нам откажут, мы умрем с голоду»⁹. На всех парусах «Юнона» вошла в гавань. «Мы наблюдали, как забегали и засуетились солдаты около зданий presidio. Нам стали кричать в рупор о том, чтобы корабль немедленно бросил якорь. Мы отвечали: Si senor, si senor, и делали вид, что так и собираемся поступить, но в это время уже проплыли мимо форта и вошли в залив. Раздался выстрел из пушки, и мы бросили якорь»¹⁰. Из форта выехала группа кавалеристов, и Резанов приказал лейтенанту Давыдову, который тоже был на «Юноне», в парадной форме и ботфортах сесть в шлюпку и плыть к берегу. Вместе с ним он отправил Лангсдорфа. Перед отплытием Резанов проинструктировал обоих, что именно они должны сказать испанцам. А они должны были сказать, что «на корабле находятся русские, о прибытии которых должно было известить испанское правительство», и что корабль плывет в столицу Новой (Верхней) Калифорнии Монтерей (не путать с Монтерреем в Мексике), однако вынужден срочно остановиться для ремонтных работ.

На берегу посланцев ждали двадцать всадников, среди которых был францисканский монах, а также «несколько офицеров и приятной наружности молодой человек в очень странной одежде… представьте отрез шерстяной ткани в полоску, похожий на покрывало для кровати, в центре которого находился разрез, куда молодой человек просунул голову, чтобы накинуть это подобие мантии себе на плечи». Незнакомая русским одежда называлась Gala serape, или пончо; пончо носили испанские солдаты. На офицерах была форма черно-красного цвета и сапоги из оленьей кожи с «экстравагантно большими шпорами»¹¹. Языком общения оказалась латынь, на которой говорили Лангсдорф и падре Хосе Антонио Урия. Habitationes nostras in regione ad septentrionem tenemus, appelata Russia est – «Мы живем на севере в России», – объяснил Лангсдорф. К удивлению русских, монах ответил, что они ждали их прибытия, но не на одном, а на двух кораблях. Вице-король Новой Испании приказал всем гарнизонам принять русскую исследовательскую экспедицию, как только она появится. На самом деле объяснялось это просто: за три года до описываемых событий в Мадриде узнали о планируемой кругосветной экспедиции на «Надежде» и «Неве» и соответствующую информацию передали во все испанские гарнизоны в Новом Свете. Испанцы даже знали, кто стоит во главе этой экспедиции – Резанов, – поэтому именно Резанова ждали в этих краях.

Слуга помог Резанову надеть зеленый камзол камергера, который после долгих странствий и нешуточных испытаний болтался на нем как на вешалке. Не забыты были и ордена: украшенный бриллиантами орден Святой Анны и Мальтийский крест. На кишащей вшами голове Резанова красовалась треуголка. Дыхание его было зловонным от цинги, «от которой страдали все, не исключая офицеров»¹².

Резанов сел в лодку и отправился к берегу. В то время коменданта форта дона Хосе Дарио Аргуэльо не было в Сан-Франциско, так как он уехал по делам в Монтерей. Форт он оставил под присмотром сына, лейтенанта Луиса Аргуэльо. Джентльмены обменялись поклонами и любезностями, после чего лейтенант вежливо пригласил Резанова отобедать. Резанов был настолько рад после месяца в море оказаться на суше, что получил удовольствие от пешей прогулки до крепости, стоявшей на горе.

В наши дни на этом месте растут огромные деревья, посаженные американскими солдатами в 1890-х годах, но в 1806 году склоны покрывал низкий кустарник, и из форта прекрасно просматривалась вся бухта. Сам форт был скромным: барак из обожженных на солнце кирпичей с белеными стенами для солдат гарнизона. Перед бараком – небольшой плац, а по сторонам несколько аккуратных домиков.

Лангсдорфа, который, как всегда, сопровождал Резанова, опрятный вид крепости очень порадовал, она напомнила ему немецкое сельское поселение. «Мои глаза истосковались по солнцу и приятным видам чего-то организованного, упорядоченного и не трагичного», – пишет он. Между тем Ванкувер, посетивший Сан-Франциско в ноябре 1792 года, оставил заметки, что поселение «напоминает загон для скота». По описаниям Ванкувера, жилище коменданта состояло всего из двух комнат с окнами без стекол. Лангсдорфу оно тоже показалось «маленьким и слишком простым». Внутри было мало мебели, а глинобитный пол был посыпан соломой. Но большая семья начальника гарнизона казалась сплоченной и счастливой. «В сердцах этих добрых и достойных людей жили гармония и самые дружеские чувства», – замечает Лангсдорф. Жена дона Аргуэльо Мария Игнасия приняла гостей «крайне вежливо и дружелюбно», а поклониться именитому гостю вышли одиннадцать из тринадцати детей почтенной четы.

Старшую дочь звали дона Мария де Консепсьон Марселла Аргуэльо. В семье ее звали Кончитой – и именно под этим именем девушка вошла в историю. Ей было пятнадцать лет. Брат Кончиты писал, что его сестра – «это краса обеих Калифорний»[74]. Кончита была высокой, стройной, с красивыми женскими формами и светлой кожей, как и все представители испанского правящего класса. Ее мать была племянницей первого сomandante Сан-Франциско, а когда Кончиту крестили 26 февраля 1791 года, начальник соседнего гарнизона в Сан-Диего стал ее крестным отцом. Проводивший обряд крещения падре записал, что девочка является шестьдесят пятым ребенком, рожденным в колонии с момента ее основания. В небольшом поселении почти на краю света Кончита считалась аристократкой.

Лангсдорф мгновенно воспылал к девушке страстью. «Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко»¹³, – пишет он. Резанов не видел европейских женщин со времени отплытия с Камчатки. Кончита ему тоже очень понравилась, и он понял, что «не может оторвать от нее глаз».

Семья Аргуэльо накормила русских гостей простым обедом, «красиво поданным на, совершенно очевидно, самом настоящем серебре. Оказывается, этот дорогостоящий американский металл встречается в самых отдаленных уголках испанских владений»[75]. Подавали баранину, салат, овощи и фрукты, молоко и белый хлеб. Истосковавшихся по свежей пище русских еда поразила еще в большей степени, чем серебро, с которого они ели: «Мы так давно не пробовали столь вкусных блюд»¹⁴.

Во время обеда Резанов сказал испанцам несколько полуправд. К примеру, что приказал «Надежде» и «Неве» отправиться в Россию и что «в прошлом году император сделал его наместником всех американских территорий Его Величества… и вот я, наконец, решил посетить Новую Калифорнию, чтобы поговорить с губернатором соседних с нами земель на темы, представляющие взаимный интерес». Чтобы информация о том, что он явно наговорил лишнего, не дошла до Александра I через посредников, Резанов отписал государю: «Ваше Величество, я сказал это не для того, чтобы похвалиться, а для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на испанцев и подчеркнуть важность наших северных владений. Только для этих целей я сказал им, что являюсь comandante. Я поступил так для того, чтобы защитить благополучие и интересы нашей державы». Это письмо будет отправлено позже, а после первого визита в крепость Резанов написал вежливое письмо генерал-губернатору Калифорнии с просьбой разрешить ему приехать и лично засвидетельствовать свое почтение, и это письмо было отправлено курьером в Монтерей.

Пока гости обедали, на «Юнону» отвезли свежие продукты. После всех лишений, которые пришлось пережить, щедрость испанцев казалась непостижимой. Еще бы, команда получила четырех быков, двух овец, лук, чеснок, салат, капусту, бобы и даже свежие вишни! Еда придала людям сил, и когда Резанов вернулся вечером на корабль, то увидел, что матросы драят вонючий и грязный полубак, причем без всякого понуждения. Впервые с того момента, как он прошлым летом покинул Кадьяк, Резанов мог заснуть спокойно, не опасаясь, что корабль может разбиться о скалы или что всю команду перебьют злобные тлинкиты.

На следующее утро, солнечное и ветреное, на берегу появился дон Луис Аргуэльо. Он привел лошадей и пригласил Резанова, Лангсдорфа, Хвостова и Давыдова посмотреть католическую миссию Долорес де Сан-Франциско, расположенную примерно в полутора километрах от крепости «в совершенно пустом месте, поросшем низкими кустами»¹⁵. Несмотря на то что гости монахов были православными, францисканцы приняли их очень радушно. Гостям показали коллекцию «церковной утвари и реликвий», которая скорее всего была не особенно впечатляющей, и провели службу. Лангсдорф подружился с «нашим Цицероном, отцом Урией, умным и хорошо информированным человеком», который, как и сам ученый, интересовался вопросами естествознания. Занятно, что Святые Отцы знали о том, что происходит в мире, больше, чем испанские офицеры и местная знать, потому что по тогдашним правилам миссионеры служили в колониях десять лет, после чего должны были возвращаться на родину, и ежегодно в вице-королевстве менялось до трехсот священников.

После прогулки все вернулись в крепость на горячий шоколад с медовыми пирогами, и вот тут Резанов не ударил в грязь лицом. Всем присутствующим, и мужчинам и женщинам, раздали «ценные и соответствующие их чину» подарки для того, чтобы «показать нашу щедрость и продемонстрировать богатство». Резанов прекрасно понимал, что от него требовалось «скрыть от испанцев нужду и сложности, которые мы пережили и о которых, увы, им уже наверняка сообщили бостонские купцы»¹⁶.

Русские провели на берегу всего один день, но успели убедиться, что Калифорния действительно является плодородным краем, с которым не может сравниться ни Русская Аляска, ни даже большая часть материковой России. Но испанское правительство всегда с большим подозрением относились к иностранцам и начиная с XVI века очень строго запрещало любую торговлю с ними. Американским кораблям вообще не разрешалось посещать порты в испанских владениях, а русских гостеприимно приняли только лишь потому, что так приказал Мадрид. Однако запрет на торговлю распространялся и на русских. И вот именно эту установку Резанов очень сильно хотел изменить.

Колониальная политика Мадрида была во всех смыслах средневековой. Испанцы управляли Новым Светом как феодальным леном. Землей владели испанская корона, церковь и крупная аристократия, которая подчинялась вице-королю. Испанские власти с большим недоверием относились к представителям третьего сословия – купцам и городским жителям, то есть к тем, кто совершил революции в Европе и Америке. Крестьяне землей не владели, и их жизнь в колониях мало чем отличалась от жизни рабов. К сожалению, даже самый известный южноамериканский революционер Симон Боливар во многом разделял средневековые взгляды. В XIX веке, после серии революций, бывшие испанские колонии стали свободными государствами, но ими управляли олигархи, и такое положение вещей сохранилось в XX веке. Если же мы обратимся к другой фигуре – Джорджа Вашингтона, – то он, напротив, опирался на мелких землевладельцев и купцов и стремился создать государство с коллективной системой управления.

Общим для России и Испании было не только то, что в этих странах управляли реакционные правительства: и там, и там большое влияние имела Церковь. И иногда Церковь могла «переиграть» государство. Резанов быстро понял, что Святые Отцы, если потребуется, готовы обойти многие указания Мадрида. Испанская империя ослабла, и отнять у нее колонии было выполнимой задачей – Резанов полностью разделял это мнение Джорджа Ванкувера. Камергер захватил с собой в Новый Свет французский перевод книги Ванкувера «Путешествие в северную часть Тихого океана и вокруг света», в которой было написано, что испанские «гарнизоны расположены друг от друга на большом расстоянии» и что испанцы «не достаточно хорошо защищают свои владения в Новой Испании, а это представляет большой соблазн для других государств, которые хотели бы перекроить границы»¹⁷. Столь много обещающие слова Ванкувера Резанов цитировал в письме директорам компании, и он, вне всякого сомнения, чувствовал себя именно тем человеком, который хотел бы перекроить карту испанских владений.

Вскоре из Монтерея пришло письмо, в котором говорилось, что Резанову не надо никуда ехать, потому что губернатор сам прибудет в Сан-Франциско. «Я понял, что испанское правительство с большой подозрительностью относится к прибывающим в их владения чужестранцам и не желает, чтобы те путешествовали по стране и увидели, как слабы их военные силы в Новом Свете», – писал Резанов. Испанцы действительно не хотели, чтобы Резанов увидел больше, чем ему покажут. С самого первого дня пребывания в Сан-Франциско Резанов обращал внимание на укрепления и вооружение испанцев. Он описывает «пять латунных пушек с двенадцатифунтовыми ядрами» (они сохранились до наших дней и стоят теперь над автомобильной парковкой). Пушки, о которых идет речь, были отлиты в конце XVI века в Испании, к 1806 году они, конечно же, устарели, но, тем не менее, могли нанести серьезный урон противнику.

Русские мило проводили время, попивали шоколад с красавицей Кончитой, за которой постоянно присматривала ее мать, и выезжали на охоту на куропаток вместе с лейтенантом Луисом. «В ожидании губернатора проводили мы каждый день в доме гостеприимных Аргуэлло [в орфографии Резанова] и довольно коротко ознакомились. Из прекрасных сестер [дочерей] коменданта донна Консепсия слывет красотою Калифорнии, – писал Резанов Румянцеву. Дальше он чинно оговаривает: – Простите, милостивый государь, что в столь серьезном письме моем вмешал я нечто романтическое, но я должен честно написать вам обо всем, что здесь происходит»¹⁸.

Лангсдорф был приятно удивлен «искренней и безыскусной привязанностью, которые члены семьи испытывали друг к другу»¹⁹. То, что он видел, находилось в разительном контрасте со всеми жестокостями, которые происходили в Русской Америке. Резанов пригласил дона Луиса и отца Урию, которым очень хотелось побывать на «Юноне», на борт корабля. Женщины попросили Луиса купить у русских хлопковых тканей, кисею и булавок. Испанцам очень понравились «грубые льняные ткани, железные лопаты и топоры, бутылки, бочки, тарелки и носовые платки». Резанов подарил молодому человеку отличное английское ружье для охоты на птиц, а Лангсдорф преподнес Святому Отцу отрез английской ткани для украшения церкви.

Сан-Франциско был отрезан от Мексики, так же как и Новоархангельск от материковой России. У берегов Калифорнии преобладают южные морские течения, осложняющие продвижение кораблей на север из Сан-Бласа. В этом испанском порту были верфи, но строительство судов шло так же медленно, как в Охотске. В период между 1770 и 1821 годами в Калифорнию приходило не больше двух-трех испанских кораблей в год, и был тринадцатилетний период, когда вообще не появлялось ни одного судна. Из мексиканского Монтеррея по суше караван шел больше месяца, и это был опасный маршрут из-за нападений индейцев. До Мадрида корабль из Калифорнии с заходом в Сан-Блас доплывал за пять месяцев, а русские из Сибири до Москвы добирались за полгода – не такая уж и большая разница. В Калифорнии не ощущалось недостатка в еде, но так как с бостонскими купцами испанцы не торговали, в колонии был острый дефицит любой мануфактуры. Весть о том, что у русских есть промышленные товары, которые они могли бы продать, быстро разнеслась по всей испанской колонии. Из своих миссий стали приезжать священники (прибыли даже из Сан-Хосе, расположенного достаточно далеко от Сан-Франциско) с просьбой разрешить им купить русские товары. Так, дон Педро де ла Куэва из Сан-Хосе радостно сообщил русским, что он уже приказал индейцам перемолоть кукурузу в муку для обмена на качественные бостонские ткани. «Стало совершенно очевидно, что они уже не впервые занимаются обменом»²⁰³, – писал Лангсдорф.

Команде «Юноны» Калифорния понравилась ничуть не меньше, чем офицерам. Через три дня после прибытия в Сан-Франциско люди из бывшей команды Д’Вульфа (четыре американца из Бостона и один немец), которые нанялись на работу в РАК и провели зиму в Новоархангельске, попросили разрешения остаться в Сан-Франциско. Многие русские члены команды тоже были не прочь поселиться в Калифорнии. Если бы Резанов благодушно отпустил всех желающих, то ему грозило вообще остаться без команды.

Дон Луис де Аргуэльо был не в восторге от того, что в испанской колонии могут поселиться протестанты-американцы, и предложил Резанову выставить на берегу патрули с указанием ловить дезертиров, убегающих с корабля. Резанов тоже принял меры. На борту «Юноны» собрали импровизированный трибунал, который признал виновными в заговоре с целью побега пятерых матросов и приговорил их к заточению на необитаемом островке, который испанцы называли La Isla de los Alcatraces, что в переводе означает «остров пеликанов». Вот так пятеро русских стали первыми узниками знаменитой тюрьмы Алькатрас (которой на тот момент еще не было). Несмотря на предпринятые меры, двум морякам все-таки удалось сбежать, когда они стирали свое белье в ручье. Больше их никто не видел. Резанов попросил коменданта крепости в случае поимки беглецов отправить их в Россию и написал Румянцеву письмо с просьбой о том, что, если дезертиры объявятся в России, «сослать их навечно в (Русскую) Америку». Судя по всему, это было самым страшным наказанием.

Седьмого апреля во второй половине дня раздался салют из девяти орудий береговой батареи, которому вторил салют из других орудий, расположенных в глубине; шпион-Резанов тут же отметил и записал их местоположение. Как выяснилось, салютом отметили прибытие губернатора из Монтерея. На следующее утро отец Педро, который все еще оставался в Сан-Франциско, пригласил русских на обед с губернатором Калифорнии Хосе де Аррильягой. Резанов, как всегда озабоченный вопросами протокола, был возмущен тем, что эту информацию до него донес, в сущности, случайный человек, даже не офицер. «А разве Святые Отцы хуже офицеров и заслуживают меньшего доверия? – ответил ему священник. – Мы живем в Америке, где все ведут себя честно и искренне».

Резанов не стал спорить и начал собираться. Когда он вместе со Святым Отцом поднимался в гору, тот раскрыл ему страшный секрет: «Перед отъездом из Монтерея губернатор получил сведения из Мадрида о том, что если мы сейчас и не находимся в состоянии войны с Россией, то эта война вскоре начнется». Резанов рассмеялся и сказал, что тут, видимо, какая-то ошибка. «Неужели я бы приехал сюда, если это действительно так?»²¹ – ответил он. Тем не менее он вдруг «вспомнил», что забыл на корабле носовой платок, и под этим предлогом направил на «Юнону» гонца с приказом о том, чтобы никто не покидал судна. Резанов боялся, что его арестуют, как только он окажется на территории испанского гарнизона. «Однако когда я переходил через плац, то увидел улыбающиеся лица прекрасных испанских сеньорит, и тут же все мои сомнения рассеялись, потому что я понял, что, если бы меня хотели арестовать, женщин обязательно попросили бы держаться от меня подальше».

На ступеньках дома Резанова уже ожидали дон Аррильяга и отец Кончиты дон Хосе Дарио Аргуэльо. Аррильяга прекрасно говорил по-французски, и Резанов обменялся с ним многословными комплиментами. На ноге губернатора была повязка, и Резанов поинтересовался, что произошло. «В Калифорнии мне подчиняется всё, но вот моя правая нога отказывается повиноваться», – пошутил губернатор, которого Лангсдорф характеризовал как «очень вежливого и достойного уважения джентльмена в летах»²².

Испанцы извинились за то, что приглашение было доставлено через Святого Отца. Резанов высокопарно ответил, что «не придал этому большого внимания, потому что подчинил условности желанию закрепить и гарантировать все преимущества, которые привлекли меня в земли Новой Калифорнии». Современному человеку зацикленность Резанова на вопросах протокола может показаться странной, но для того времени это было в порядке вещей. И даже более того, изощренно-вежливые хитросплетения речи и неукоснительное соблюдение правил являлись своеобразным индикатором статуса. Резанов настаивал на том, чтобы к нему было особое отношение, и делал это для того, чтобы испанцы прониклись величием России – по многим вопросам конкурента Испании.

В наши дни фундамент здания, в котором Резанов встречался с испанцами, находится под полом офицерского клуба, который был построен на этом месте через сто лет после описываемых событий. Они отобедали в небольшой комнате со стенами, толщина которых доходила до двух метров, что спасало от жары. В окнах не было стекол, а крыша была соломенной. В комнате стояла массивная мебель, на столе горели свечи, и ели все с серебра. Резанова удивила «эта тонкая, варварская красота». Во время обеда Резанов, как и следовало ожидать от человека, наделенного важными полномочиями (во всяком случае, он изо всех сил старался соответствовать этому образу), опроверг слухи о том, что между двумя странами может начаться военный конфликт. «Мы, люди, закаленные самыми разными трудностями, не должны обращать внимание на подобные слухи», – заявил он испанцам. Однако его уверения не были искренними до конца. Так, он убеждал испанцев, что Россия не претендует на Калифорнию. «Пожалуйста, выбросите эти неправильные мысли из головы, – говорил он Аррильяге. – Южные территории Америки нас нисколько не интересуют… Но если б это было так, столь мощная держава, как Россия, не стала бы скрывать свои намерения, а если б такие намерения были, вы бы все равно не смогли им воспрепятствовать». Резанов предупредил Аррильягу о том, что после разгрома Наполеона испанцы могут потерять свои американские владения, уступив их Соединенным Штатам, если, конечно, не укрепят свои позиции при помощи торговли, например, с Россией.

Судя по всему, камергер двора Его Величества считал, что успокоил Аррильягу своими словами. «Губернатор слушал с большим удовольствием»²³, – писал он, несмотря на то что сам губернатор заявил, что все вопросы, касающиеся «отношений, которые могут быть установлены между провинцией Испании и русскими поселениями»²⁴, решает не он сам, а правительство в Мадриде. Даже вице-король в Мексике, говорил Аррильяга, не может решать такие важные государственные вопросы, хотя сам он «прекрасно понимает преимущества, которые двухсторонняя торговля может принести обеим сторонам»²⁵.

Несмотря на все сказанное, Резанов, которого до берега сопровождал почетный эскорт испанских драгун, вернулся на корабль с чувством одержанной победы. Как прекрасно знает любой человек, пытающийся что-либо сделать в России, обращение к сильным мира сего вовсе не является обязательным при разрешении сложных вопросов – все прекрасно можно уладить тет-а-тет. Существует русская пословица, гласящая: «Бог высоко, а царь далеко», и этой пословицей Резанов руководствовался. Он надеялся, что у него есть все шансы убедить губернатора в том, что в интересах обеих сторон закрыть глаза на некоторые события, которые происходят в испанской провинции, далекой от Мадрида.