Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

11. От мыса Горн до Гавайских островов

«Надежда» плыла в сторону самых холодных и опасных широт на нашей планете. Представьте: деревянный корабль, длина которого составляла три длины современных английских автобусов, и шестьдесят человек, большинство из которых не скрывали к Резанову своей неприязни. Резанов не знал, как выйти из этой ситуации. Он был дворянином и большую часть жизни провел в столице. У него были определенные устремления, и он знал, что для достижения своих целей люди готовы плести интриги и даже предавать. Он был опытным политиком, человеком, умевшим льстить, подкупать, запугивать, уговаривать, использовать амбиции и страхи других людей, чтобы добиться своего. Он умел выживать в мире, где вся власть сосредоточена в руках монарха. Однако в открытом море все было по-другому. Было бессмысленно ссылаться на покровительство государя и тем более надеяться, что это тебе поможет. Команда и офицеры были преданы только одному человеку, и этим человеком оказался не Резанов, а капитан Крузенштерн. Офицеры не общались с Резановым в кают-компании и уходили, как только Резанов появлялся на палубе. «Море в районе мыса Горн очень холодное, но наше отношение к Р. еще холоднее»², – писал Левенштерн. История сохранила рисунок, сделанный Левенштерном: тепло одетый Резанов одиноко стоит на юте корабля. На нем меховая шапка, свободные штаны, высокие сапоги, а камзол расстегнут. Резанову было сложно пережить, что его игнорируют. «Р. ходит по кораблю, опустив голову, как провинившаяся собака»³.

Крузенштерн принял решение не делать стоянки в Чили, а плыть прямо до Сандвичевых островов (так в то время называли Гавайи). Скорее всего капитан не хотел останавливаться, чтобы не дать Резанову возможность отправить по почте очередную пачку кляузных писем. Офицеры часто обсуждали то, что Резанов плохо переносит шторм. «Я понимаю, что это с моей стороны очень безответственно, но все равно надеюсь на то, что в районе мыса Горн будет большой шторм»⁴, – писал Левенштерн.

Четвертого февраля во время сильного шторма «Нева» ударилась днищем о кита. Удар был таким сильным, что Лисянский подумал, будто судно попало на скалы. Кит при ударе, скорее всего погиб. Лангсдорф, находившейся на «Надежде», писал, что китовый жир распространился по поверхности воды на площади нескольких десятков метров, и размышлял об «идеях доктора Бенджамина Франклина о том, что волнение воды и волны можно погасить, вылив на поверхность воды масло»⁵.

Однако сильных бурь в районе мыса Горн, за которым заканчивалась Атлантика и начинался Тихий океан, все-таки не было. При попутном ветре «Надежда» неслась по волнам со скоростью девяти узлов в час. Единственным существенным происшествием (кроме столкновения с китом) стало то, что оставленный на палубе попугай Левенштерна примерз лапами к канату, на котором сидел.

За три месяца пути до Гавайев на корабле возник ощутимый недостаток питьевой воды и еды. Офицеры корабля обвиняли в этом Резанова, хотя отнюдь не он, а Крузенштерн отказался зайти в один из чилийских портов. «Холода, постоянное напряжение и другие неудобства превратили наше путешествие в бесконечную муку, – писал Левенштерн. – Я, как и все остальные, с содроганием думаю о том, что нам придется провести три года в компании этого человека и его людей»⁶.

И то сказать… Лангсдорф, который всегда вел себя корректно и вежливо, страшно поругался со своим коллегой-ученым Тилесиусом. А все дело в том, что Лангсдорф отказался показать коллеге рисунок необычной медузы, которую он всю ночь пытался поймать при помощи сети, сделанной из шелкового чулка.

Резанов чувствовал себя неважно и несколько недель не выходил из своей каюты. «Все разговоры, которые в такой ситуации могут сделать жизнь приятнее, стихли и совершенно исчезли… Атмосфера на корабле напряженная»⁷. Не унывал только «этот испорченный»⁸ Толстой. В Бразилии Толстой купил обезьянку, которая в один прекрасный день сбежала, забралась в кают-компанию и залила чернилами карты и бумаги капитана. Хозяина отправили поймать шкодливое животное, и обезьянка сильно укусила его за руку; в раздражении граф так сильно ее ударил, что покалечил, и бедное животное пришлось выбросить за борт.

Двадцатого апреля члены экспедиции увидели землю. «Это были каменистые склоны без растительности. Казалось, что пики гор выжжены огнем». Согласно английским картам, эти острова назывались Нуку-Хива, по названию самого большого острова. В наши дни они называются Маркизскими и являются частью Французской Полинезии. Крузенштерн приказал вытащить из трюма сундуки с безделушками для туземцев и на всякий случай пушку. Пушку установили и зарядили картечью, матросам раздали ружья. Но вместо множества пирог к кораблям от берега подплыла только одна.

«Все мы очень удивились тому, что вместо жителя Южных морей перед нами предстал европеец, – писал Лангсдорф, – одетый по фасону этих островов только в набедренную повязку»⁹. Европеец приветствовал всех на английском языке. Он назвался Робертсом и сообщил, что вскоре на корабли прибудет король островов по имени Катенуа. (Мемуары Эдварда Робертса были опубликованы в 1974 году. Робертс сбежал с английского китобойного судна в 1798 году и жил на одном из островов до 1806 года. Потом он добрался до Индии, где умер в полной бедности в 1832 году.) Робертс подал аборигенам сигнал о том, что корабли прибыли с дружественными намерениями, и вскоре к ним приблизилась пирога, в которой сидел король со своими братьями. Он оказался «высоким, здоровым человеком, тело которого было полностью покрыто татуировками. Как и все остальные, он был совершенно голым, поэтому было сложно отличить его от других людей»¹⁰. Местные мужчины брили голову, оставляя только два пучка волос над ушами, отчего выглядели так, словно у них на голове растут рога. Левенштерн писал, что островитяне были «настолько красивыми людьми, что каждый дикарь мог бы выступить моделью Аполлона Бельведерского»¹¹.

Король и его свита проворно залезли на борт «Надежды», где их приветствовали Резанов, Крузенштерн и офицеры в парадной форме[56]. С королем прибыл и другой европеец – француз Жан-Иосиф Кабри, проходимец, тело которого было полностью покрыто татуировками и который, как казалось, совершенно забыл французский язык. Королю подарили немного гвоздей, несколько ножей и отрез красной ткани. В ответ на дары Катенуа обещал русским свиней, крабов и рыбу (переводил разговор Робертс). Судя по всему, король был очень доволен полученными подарками, прыгнул за борт и поплыл к берегу, держа полученные дары в зубах и над головой¹².

Увидев, что встреча прошла хорошо и пришельцев можно не бояться, подданные короля также решили познакомиться. «Это было потрясающее зрелище: косяк черных голов на поверхности воды… около ста мужчин, женщин, мальчиков и девочек, плывших по направлению к нашим кораблям. В руках у них были кокосы, бананы и плоды хлебного дерева, которые они хотели продать. Невозможно описать крики, радость и смех этих людей… стоял шум и гам, которых я не слышал даже на самых больших ярмарках»¹³. Можно не сомневаться, что все члены команды были очень обрадованы тем, что «женщины проворно забирались на корабль совершенно голыми. Только несколько листьев закрывали причинные места. Козлы, учуяв запах свежих листьев, быстро их съели, сняв с женщин покровы»¹⁴. Судя по всему, Левенштерн козыряет шуткой, которая была распространена среди моряков, плававших в то время в Южных морях. Например, историю о том, как козлы съедают набедренные повязки и юбки женщин, сделанные из листьев, можно прочитать в воспоминаниях миссионера Уилсона, а также у других.

Далее Левенштерн пишет о том, что «женщины жестами дали понять, что предлагают нам свои прелести… мужчины-дикари не стали ревновать. Напротив, казалось, что мужчины польщены тем, что их жены, дочери или сестры привлекают наше внимание»¹⁵. Обратите внимание на то, что Левенштерн использует местоимение «наше». Воспользовались ли русские щедрым приемом, который оказывали им эти «дикие и разнузданные девушки»¹⁶, некоторым из которых было не более одиннадцати лет? В опубликованной версии дневника Левенштерн целомудренно пишет: «Богиня темноты раскинула полотно ночи, которая скрыла все то, что могло произойти». Может быть, и так, но может, рука потомка-редактора просто вырезала несколько страниц¹⁷.

На следующее утро «наши новые Венеры спрыгнули с борта корабля и поплыли к берегу с подарками в виде бутылок, рваных тряпочек и осколков битой посуды… Один матрос оторвал подкладку своих штанов и завязал ее вокруг шеи своей возлюбленной, которая выглядела такой гордой, словно спешащий домой рыцарь, которого наградили новым орденом, и думающей: Honi soit qui mal y pense[57]»¹⁸. У аборигенов острова не было одежды, а следовательно, и карманов, поэтому все ценные предметы они носили во рту. Некоторые отчаянные матросы последовали за женщинами и тоже прыгнули в воду – «для того чтобы попробовать, можно ли заниматься этим в воде»¹⁹. Без всякого сомнения, сексом можно заниматься и в воде, особенно если опираешься ногами на натянутую якорную цепь.

На борту корабля в один из дней дали обед в честь короля. Оказалось, что якобы забывший свой родной французский Кабри – член королевской семьи, потому что он был женат на одной из дочерей правителя островов. Брат короля по имени Мухау удивил всех присутствующих тем, что костяшками ладони сделал дырку в кокосовом орехе, выпил его содержимое, после чего раздавил кокос между коленями. Один абориген из свиты короля (Тилесиус скрупулезно измерил его рост: 203 сантиметра, а расстояние от пупка до промежности, где начинаются ноги, составило двадцать семь сантиметров) удивил русских тем, что забрался на самую высокую мачту и прыгнул в море «бомбочкой», поджав колени к подбородку.

Тату-мастером туземцев оказалась очень старая женщина. Она приплыла на корабль, держа в зубах свои инструменты, и принялась делать морякам татуировки в обмен на кусочки материи и гвозди. Работала она перьями птиц и черно-серой краской, сделанной на основе золы. Ее услуги пользовались популярностью, несмотря на то что «если она сошьет костюм небрежно и испортит ткань, то одежду придется так и носить всю жизнь, с теми погрешностями, что на ней есть»²⁰. Даже Крузенштерн сделал себе татуировку, правда, история умалчивает о том, где и какую именно.

Жизнелюб Федор Толстой, естественно, сделал себе массу татуировок: и на спине, и на груди, и на руках. По возвращении в Россию он неоднократно демонстрировал в обществе, что ему «набили». Особенно ему нравилось показывать свои татуировки молодым дамам. Родственница Толстого Мария Каменская вспоминает, как однажды в 1842 году во время обеда граф снял запонки, скинул рубашку и напряг мышцы торса. «Все присутствующие поднялись со своих мест и пристально смотрели. Торс графа был полностью покрыт татуировками. На его груди внутри сине-красного круга была изображена похожая на попугая большая птица… Дамы долго вздыхали, охали и интересовались: «Граф, скажите, вам было больно, когда дикари делали эти рисунки?»

Толстой вообще рассказывал много небылиц о своем пребывании в Южных морях. Кроме всего прочего, он утверждал, что его чуть не съели, но в этот момент на туземцев напало враждебное им племя и освободило его. В новом племени на Толстого молились, как на идола, потому что у него были «красивые белые ноги»²¹. В этом рассказе справедливо только то, что местные племена действительно иногда ели убитых в битвах тела врагов. Толстой также утверждал, что Крузенштерн оставил его на островах одного и ему пришлось самому добираться до тлинкитов на Аляске, где он, одетый в форму гвардейца Преображенского полка, ходил на охоту. Во время званых обедов в Петербурге Толстой вещал обомлевшим слушателям о том, что он «навострился убивать гарпуном так же хорошо, как саблей и шпагой» и что туземцы «умоляли его стать их царем». Также он утверждал, что королева Таити Помаре является его дочерью, хотя он никогда и в помине не был на Таити. На самом деле граф побывал в Южных морях лишь на одном острове в группе Маркизских островов. Он благополучно доплыл на «Надежде» до Камчатки, где Крузенштерн с позором выгнал его из состава экспедиции, и граф направился в Петербург по суше. Но за свое путешествие он получил прозвище Американец.

Резанов не участвовал в общем веселье. Судя по всему, у него был сильнейший нервный срыв после того, как ему несколько месяцев пришлось провести в недружественной атмосфере, где единственными его союзниками оказались лицемеры и прихлебатели из его собственной свиты. Левенштерн, являвшийся, правда, одним из заклятых врагов Резанова, пишет даже не о срыве, а о психическом расстройстве. Срыв случился незадолго после того, как к «Надежде» 11 мая подошла «Нева». Между Резановым и Крузенштерном возник спор о приобретении кораллов. Крузенштерн категорически запретил приобретать что-либо до тех пор, пока трюмы кораблей не будут заполнены мясом и овощами. Решение было здравым, потому что, если бы члены команды начали приобретать у туземцев всякие диковины, то это неизбежно привело бы к тому, что цены на действительно нужное изменились бы в сторону, невыгодную русским. Однако Резанов стал утверждать, что у него есть указания Академии наук приобрести максимально большое количество образцов местной флоры и фауны.

Во время вспыхнувшей, в общем-то, по пустячному поводу перебранки «Резанов превысил свои полномочия, данные ему государем, и те, на которые он имел право по своему положению и рангу, – пишет Левенштерн. – Он начал открыто угрожать, глумиться и ругаться, обвиняя капитана в разных прегрешениях и публично заявляя, что со всем этим разберется… Никто не может себе позволить позорить капитана перед лицом его команды».

Крузенштерн вызвал на «Надежду» Лисянского, и тут Резанов совсем потерял чувство такта. Лисянский собрал офицеров обоих кораблей в кают-компании «Надежды» и заявил, что «Его Превосходительство камергер при людях заявил мне, что я веду себя как ребенок, и поэтому меня разжалуют из капитанов в простые матросы. В этой ситуации я не могу продолжать командовать кораблем»²². Ратманов предложил «считать Резановова сумасшедшим и запереть в каюте». Попросили привести посла из его каюты. Резанов был «белым в лице; в его руках был императорский указ». Он еще раз зачитал текст драгоценного для него документа, но зачитал с лестницы, начинающейся от входа в кают-компанию, а внутрь так и не зашел. Угроза посадить его под арест произвела на Резанова сильнейшее впечатление, что следует из писем, которые он потом написал в Петербурге.

Ни одна из сторон не собиралась идти на уступки. Офицеры корабля удостоверились в том, что на указе действительно стоит подпись императора, и все, за исключением второго лейтенанта «Надежды» Головачева и помощника капитана Каменьщикова, тут же заявили, что ни за что не присоединились бы к экспедиции, если бы знали, что руководить ею будет Резанов. Наверняка два упомянутых офицера поддержали Резанова исключительно из соображений возможной для себя выгоды. Дело в том, что Резанов планировал передать один из кораблей (скорее всего, «Неву») Александру Баранову, правителю русских поселений, для охраны Кадьяка. На самом деле не понятно, как именно Резанов собирался осуществить передачу, потому что и «Надежда», и «Нева» находились под общим командованием Крузенштерна и на кораблях развевался Андреевский флаг, являющийся флагом военно-морских сил империи. Можно предположить, что Резанов обещал Головачеву и Каменьщикову повышение и/или пост капитана «Невы», если они его поддержат. Надо сказать, что судьба этих офицеров в дальнейшем сложится не лучшим образом.

От берегов Нуку-Хивы русские корабли отошли 18 мая. Жан Кабри поднялся на борт, чтобы попрощаться, и тут случилось неожиданное. Буря, которая начиналась, отнесла корабль от берега, и Кабри не смог вернуться на остров, где его ждали жена и дети. «Однако он вскоре смирился со своей судьбой и оказался очень полезным матросом, – пишет Лангсдорф. – Если же говорить обо всем остальном, то он был абсолютно mauvais sujet[58], потому что постоянно строил планы о том, чтобы украсть или как кого-нибудь обмануть, и очень активно эти планы осуществлял»²³. По словам Левенштерна, «только мерзкий характер и пара вульгарных баллад, которые он знает, напоминали о том, что он француз»²⁴. Кабри высадили на Камчатке, и он вместе с Толстым отправился в Петербург. В 1806 году Кабри учил молодых кадетов в Кронштадте плавать. Потом он уехал в Бретань, где нанялся в цирк и выступал с номером, во время которого демонстрировал свои татуировки. Умер Кабри в 1818 году, и была такая идея сохранить его кожу с татуировками для антропологического музея в Париже, но денег на нее не собрали, и Кабри был похоронен в безымянной могиле для нищих.

Седьмого июня на горизонте показался крупнейший из Сандвичевых островов – Гавайи. Этот остров был открыт в 1778 году капитаном Куком, и именно там через год его и убили. В начале XIX века Гавайи стали очень популярными, и туда часто заходили корабли из Европы и Америки. В 1795 году король Камехамеха возглавил отряд из 10 000 воинов на 960 пирогах и покорил большую часть Сандвичевых островов. К моменту прибытия русской экспедиции Камехамеха стал влиятельным и богатым, зарабатывая на обеспечении провиантом кораблей, которые шли на север Тихого океана в поисках пушного зверя и китов. Король приобрел пятнадцать построенных в Европе и Америке бригов, которые часто бывали на Ситке, расположенной на расстоянии более 4000 километров к северо-востоку от Сандвичевых (Гавайских) островов. На Ситке гавайцы обменивались подарками с правителем российских колоний Барановым. «Имя Баранова известно по всему Тихому океану», – с удовлетворением писал Резанов.

В момент прибытия экспедиции Крузенштерна Камехамеха вел военную кампанию против жителей острова Кауаи, на котором через несколько лет русским будет суждено основать колонию, которая, правда, долго не просуществовала. На берегу кто-то из команды встретил двух сбежавших с английских кораблей матросов – мистера Дейви и мистера Янга, которые здесь, на Гавайях, были советниками короля. Они сообщили плохие новости о том, что в ноябре 1802 года русский форт Архангела Михаила (Михайловская крепость), расположенный на Ситке, захватили и сожгли тлинкиты. Гарнизон был перебит, а тех, кто уцелел, увели в рабство. Нескольких оставшихся в живых американские корабли взяли на борт и отвезли на Кадьяк.

Резанова, конечно же, расстроило известие, что самое южное поселение, организованное компанией, имеющее к тому же стратегическое значение, постигла столь плачевная участь. Он написал письмо Баранову, приказав ему вернуть форт и жестоко отомстить тлинкитам. План был следующим: Лисянский на «Неве» (а этот корабль полностью оплатила Российско-Американская компания) отправится на Кадьяк, чтобы доставить туда продукты и забрать меха. Однако было очевидно, что четырнадцать пушек «Невы» нужны для того, чтобы снова захватить форт. Тридцать первого мая Лисянский на «Неве» отправился на Ситку (этот остров так называли тлинкиты, а Лисянский позже назовет его островом Баранова), предварительно договорившись о том, что встретится с «Надеждой» (и Резановым, который на ней остался) в конце лета на Камчатке.

Пока в трюм «Надежды» грузили свиней, фрукты и сахар, Лангсдорф наблюдал за местным населением. По его словам, жители острова были «грязными, среднего и невысокого роста и не очень красивого телосложения… все покрытые порезами и язвами. У многих отсутствовали передние зубы». Тем не менее члены команды были весьма и весьма разочарованы, когда Крузенштерн приказал своему первому помощнику отогнать пушечным залпом в воздух полуголых женщин, приближавшихся к кораблю на пирогах.

Несмотря на неприятные новости о потере Михайловской крепости, короткое пребывание Резанова на Гавайях прошло не без некоторых радостных моментов. Ему, как и Лангсдорфу, очень понравилась красивая местная природа. «Березовые леса и поросшие густой травой холмы так похожи на европейские, что кажется, будто находишься в родной стране»²⁵, – писал Лангсдорф после долгой прогулки, которую они совершили с Резановым в глубь острова. Точно так же, как и в свое время Баранову, Резанову пришла в голову мысль о том, что проблемы с продуктами в Русской Америке можно решить при помощи Гавайев, где было развито сельское хозяйство. «Экспорт с острова может решить проблему с сахаром во всей Сибири»²⁶, – приводит слова Резанова Лангсдорф.

Дальнейший переход «Надежды» по северной части Тихого океана был настоящим кошмаром. Свежая еда с Гавайев быстро закончилась. Подошли к концу корабельные запасы горчицы (антисептика), но что еще хуже – крепкого алкоголя. Крузенштерн еще на Гавайях грозился оставить Толстого из-за его хронического пьянства и нежелания подчиняться приказам, но все-таки взял его с собой. В море у графа начались эмоциональные срывы. «Он говорит, что убьет Резанова, подожжет «Надежду» и тому подобное», – пишет Левенштерн. Психика Толстого настолько сдала, что на Камчатке Крузенштерн приказал ему взять отпуск по болезни, и с этим отпустил.

Судя по всему, психическое состояние самого Резанова было не лучше. До прибытия на Камчатку 3 июля он практически не появлялся на палубе и тем более не заходил в кают-компанию. Все это время Резанов сидел в своей каюте и пил. Он появился на палубе при полном параде только в день прибытия в Петропавловскую Гавань, где гарнизон встретил корабль салютом из семи пушек²⁷.

Находившийся на самых дальних границах империи город оказался в плачевном состоянии. Камчатка, как известно, полуостров, то есть соединена с материком, однако было полное ощущение, что в эти края не ведет ни одна дорога. Даже в наши дни жители Камчатки иногда называют остальную Россию «материком», а в начале XIX века это была абсолютная глушь. Курящиеся вулканы, сопки и пляжи, покрытые черным песком… На берегах Авачинской бухты стояло не более тридцати деревянных домов. Солдаты местного гарнизона (примерно 150 человек) жили в бараках, небольшой домик занимал командир гарнизона. Стоял также дом правителя Камчатской области Кошелева, который чаще всего пустовал, поскольку Кошелев жил в Верхнекамчатске. Казакам (пара десятков) разрешалось селиться семьями. Кроме этого, в городе проживали несколько сотрудников Российско-Американской компании. На берегу торчали сараи, в которых солили и вялили рыбу, в городе имелась тюрьма и строилась (на момент прибытия экспедиции) церковь. Город «окружали леса и болота, а сразу за ним росла трава почти в человеческий рост»²⁸. В окрестностях города бегали стаи собак – ездовых лаек, которых на летнее время выпускали, чтобы они сами добывали себе пропитание.

В 1799 году император Павел I отправил на Камчатку 800 солдат, чем чуть не уничтожил экологическую систему полуострова. Солдаты – «грязные, глупые и ничего не понимающие в сельском хозяйстве… высосали из Камчатки все, что смогли, положив начало дальнейшей физической и моральной деградации»²⁹, – писал Лангсдорф. Левенштерн, оставив свойственную ему иронию, добавляет мрачных красок: «Местное население вымирает от ветряной оспы и других болезней. Там, где раньше жило сто человек, теперь живет пять»³⁰.

В городе ощущался острый недостаток во всем, за исключением рыбы («три раза с «Надежды» забросили сети, и у нас уже несколько бочек палтуса, горбуши, трески, селедки и крабов»). Порох и пули были такими дорогими, что местные охотники были просто не в состоянии за них расплатиться и шли на любые ухищрения: солдаты не ходили одни, за каждым всегда следовал местный житель, «который нес его ношу, не получая за это ни копейки», но рассчитывая получить немного пороху. Цены были запредельно высокими: чугун шел по пятнадцать рублей за фунт, пять рублей – за железный чайник и два рубля за фунт мыла. При этом средний доход на территории Русской Америки в то время составлял 150 рублей в год.

«Надежду» завели в док и положили набок, чтобы проконопатить и покрасить днище, потом стали менять такелаж. Тридцатого июля в Петропавловскую Гавань приехал Павел Кошелев, правитель Камчатской области (которая входила в состав Иркутской губернии). Так как это был первый высокий чиновник Российской империи, которого членам экспедиции выпало увидеть за минувший год, Резанов и Крузенштерн едва ли не наперегонки бросились к нему, чтобы излить жалобы друг на друга. Пока Кошелев парился с Резановым в бане, кто-то подслушал, как посланник сетовал по поводу того, что «его семь месяцев держали как арестанта», а также что «все офицеры, за исключением Головачева и Каменьщикова, – опасные бунтари»³¹. Вдобавок ко всему Резанов не преминул сказать Толстому и почему-то Тилесиусу о том, что их на всю жизнь отправят на соляные рудники за те проступки, которые они совершили во время плавания³². Крузенштерн был готов снять с себя командование и отправиться на лошадях в Петербург, лишь бы только не плыть с Резановым в Японию. «Я проклинаю тот час, когда решил связаться с Российско-Американской компанией»³³, – заявил он в припадке бешенства Кошелеву и выбежал вон из здания. А Резанов заявил, что подаст в отставку. Если бы Крузенштерн и Резанов сделали то, о чем говорили, «Надежда» поплыла бы дальше без капитана и посланника на борту!

Генерал Кошелев три дня вел переговоры с Крузенштерном, «окопавшимся» в бане, и Резановым, переселившимся в его дом, после чего был достигнут компромисс. Этот компромисс сводился главным образом к тому, что Резанов должен был публично извиниться. Крузенштерн требовал, чтобы Резанов «предоставил капитану полное право поддерживать дисциплину на корабле»³⁴, написал письмо императору о том, что именно он, Резанов, «виноват во всех проблемах, возникших во время экспедиции», а также «сообщил государю о том, что помирился с капитаном»³⁵. Так как у Резанова была определенная миссия – попытаться наладить связи с Японией, – ему пришлось принять условия Крузенштерна. «Он признался в том, что вел себя грубо, и попросил прощения, – писал Крузенштерн в своем дневнике, хотя эти строки не были приведены в опубликованной версии. – Он дал согласие на то, чтобы я прочитал все, что он написал императору, чтобы я лично положил его письмо в конверт и, запечатав, передал губернатору. Во время нашего примирения присутствовали все офицеры. Мы с ним помирились»³⁶.

Под давлением обстоятельств Резанов действительно написал императору письмо весьма оптимистичного содержания: в нем не упоминалось о сложностях, пережитых членами экспедиции. Зато говорилось о проблемах, с которыми сталкивается проживающее на Камчатке население: недостаток хлеба, соли, овощей и пороха, и, как подмечает камергер, «недостаток женского пола»: «Молодые люди приходят в отчаяние, а женщины разными хитростями вовлекаются в распутство и делаются к деторождению неспособными». Также Резанов извинился за свое последнее паническое сообщение, отправленное императору из Бразилии. О разногласиях между ним и офицерами говорилось скупо и в подобающем ключе: «Я признаюсь Вашему Императорскому Величеству, что причиною была единая ревность к славе, ослепившая умы всех до того, что казалось, что один у другого оную отъемлет». Он даже просит «Всемилостивейшее прощение» для графа Толстого, который чудил «по молодости лет»³⁷.

Резанов зачитал свое послание всем офицерам. «Письмо было очень правильно и хорошо написано, – отметил Левенштерн. – Когда Резанов закончил читать, глаза его сияли от радости. Он спросил, есть ли у нас возражения против всего написанного, и попросил нас говорить начистоту. Мы молчали, и в наступившей тишине на столе появились завтрак и водка»³⁸.

Итак, было написано письмо, в котором немало самокритики. Но действительно ли Резанов отправил его? По этому поводу у Левенштерна возникли большие сомнения.

«Резанов убрал письмо и отправился с корабля на материк, чтобы запечатать его (как он сам сказал), а также приложить к этому письму другие бумаги. Крузенштерн заявил, что поведение Резанова вполне дружественное, характер у него прекрасный, что доказывает уважение посла к офицерам, а также его искренность. Но может ли Резанов быть искренним? Наверняка он что-то задумывает и скрывает… Мы можем пожалеть о том, что поверили в честность этого двуличного человека».

Мог ли Резанов зачитать офицерам один текст, а императору отправить письмо совсем другого содержания? На следующий год, когда «Надежда» снова прибыла в Петропавловскую Гавань, Кошелев утверждал, что Резанов подменил письмо с извинениями другим, в котором выразил свое недовольство офицерами³⁹. Тем не менее то самое длинное письмо Резанова с извинениями сохранилось в императорской канцелярии (текст этого послания я процитировал выше). Судя по описаниям Крузенштерна и Левенштерна, это и есть то самое письмо, которое было зачитано офицерам. Тогда получается, что подозрения Левенштерна оказались напрасными, а Кошелев Резанова просто оклеветал. Хотя и Кошелев после публичного унижения Резанова сделал широкий жест. Когда из Петербурга пришло письмо с известием о том, что лейтенанту Макару Ивановичу Ратманову присвоено звание капитан-лейтенанта, Кошелев воспользовался этой возможностью и, чтобы хоть как-то поднять авторитет Резанова, попросил его зачитать вслух текст приказа⁴⁰. Все офицеры при полном параде собрались около дома губернатора, где жил Резанов. Сам Резанов писал в дневнике, что они пришли для того, чтобы извиниться перед ним, а вовсе не для того, чтобы выслушать приказ о повышении Ратманова. Приказ был зачитан, после чего выступил Крузенштерн, который поздравил Ратманова и сделал несколько дружеских реверансов в сторону посланника, чтобы окончательно уладить с ним отношения. Мы не знаем, извинялись ли офицеры перед Резановым, но, вероятно, все получили, как говорили в те годы, свою сатисфакцию, и вопросы чести были решены. «Вот прекрасный пример того, как Справедливость торжествует над Пороком», – ликовал Левенштерн.

Толстого отправили домой. Перед отъездом Резанов дал графу в долг 1500 рублей. На самом деле это была взятка, чтобы граф говорил в Петербурге то, что выгодно Резанову. Экспедицию покинули также художник Курляндцев, страдавший от желчного камня, и по совершенно непонятным причинам доктор Федор Бринкин. Не исключено, что Бринкин не выдержал обстановки враждебности в кают-компании. Вскоре после возвращения в Петербург доктор покончил жизнь самоубийством, приняв яд⁴¹[59].

Путешественники, повстречавшие Толстого в Сибири, оставили воспоминания о человеке с диким взглядом, одетого в поношенную и грязную форму Преображенского полка. «Из-за жары и пыли казалось, что у него красные глаза. На его лице было меланхоличное выражение. Казалось, что его что-то мучило, и говорил он так тихо, что мог напугать»⁴². Потом представитель клана Толстых станет участником войны 1812 года и женится на цыганской певице, от которой у него родится одиннадцать детей, но все они умрут в младенческом возрасте. Граф свято верил, что его постигала кара Господня за то, что он убил на дуэлях одиннадцать человек… впрочем, он и дальше продолжал задирать окружающих.

«Надежду» готовили к продолжению экспедиции, решая мелкие и серьезные проблемы. В корпусе корабля обнаружились течи, но в Петропавловской Гавани не оказалось подходящего мореного дерева, длинных гвоздей и меди, поэтому толком отремонтировать корабль не удалось. Грязное белье офицеров отдали в стирку, однако владельцам оно не вернулось – белье пропил местный врач. Ссора Резанова с офицерами осталась в прошлом. Во всяком случае, Крузенштерн приказал убрать перегородку, которая разделяла кают-компанию с тех пор, как корабль отплыл от берегов Бразилии.