Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

Русская Америка

На утесе над берегом Тихого океана, в непосредственной близости от хайвея 1, стоит крепость, окруженная деревянным частоколом. Площадь крепости составляет приблизительно двести квадратных метров. По углам высятся деревянные башни, на которых стоят русские пушки. В крепости есть православная церковь, а поблизости расположено кладбище, где стоит почти триста деревянных крестов. Дома в крепости такие, как строили в Сибири, где очень холодные зимы, и есть даже колодезь-журавль.

Форт-Росс расположен в ста пяти километрах севернее Сан-Франциско, и с 1812 по 1841 год он был самой южной точкой Русской Америки. В 1974 году департамент парков штата Калифорнии создал здесь исторический парк. Единственным сохранившимся до наших дней подлинным зданием является дом коменданта Александра Ротчева, построенный приблизительно в 1836 году. Всё остальное, включая арсенал и церковь, – реконструкция. В музее можно увидеть мушкеты, ловушки для зверей, инструменты и мебель той эпохи. Летом в Форт-Росс ежегодно приезжают тысячи калифорнийских школьников. Они носят одежду русских поселенцев: мальчики ходят в меховых шапках и тулупах из зайца, а девочки – в ситцевых передниках и косынках на головах. Днем мальчищки маршируют с мушкетами под звуки команды «Лево! Лево!» и стреляют холостыми из старых пушек, а их подружки подметают вениками пол и варят борщи на огне костров. Из православной церкви в Сан-Франциско приезжает священник, на службы в храм созывают ударами в колокол, отлитый в Петербурге. Жизнь продолжается.

Для Русской Америки смерть Резанова стала большой потерей. И она была некстати, если уместно так сказать. В декабре 1808 года Наполеон захватил Мадрид и сверг Карла IV. Испанские колонии фактически остались без защиты – идеальное время для захвата земель Российско-Американской компанией. Однако в тот год Александра I совершенно не волновала судьба осиротевших испанских колоний, все его внимание было сосредоточено на том, чтобы заключить мир с Наполеоном. Будь Резанов жив, ему бы, возможно, удалось уговорить государя воспользоваться случаем и захватить испанские владения в Америке. Ну, хотя бы часть.

Впрочем, не будем утверждать, что дело Резанова полностью исчезло вместе с ним. Через некоторое время РАК начала создавать новые поселения. В 1812 году заместитель Баранова Иван Кусков основал поселение Форт-Росс в 30 километрах к северу от залива Румянцева (в настоящее время залив Бодега), в графстве Сонома. И это, пожалуй, было образцово-показательное поселение, как и положено, окруженное частоколом, с домами для русских поселенцев и бараками для алеутов. Кусков и преемник Баранова капитан морского флота Леонтий (Людвиг) Гагемейстер были хорошими управленцами, и они договорились с индейцами о приобретении земли вдоль реки, которая сейчас называется Рашен-ривер. Тем не менее само место, на котором был построен Форт-Росс, выбрали неудачно, потому что ближайшая глубоководная бухта находилась в нескольких километрах к югу. Популяция калана вдоль побережья постепенно уменьшалась, а пшеница, которую высаживали для обеспечения продовольствием поселений на Аляске, не давала больших урожаев из-за болезней и саранчи.

Форт-Росс так и не стал процветающим русским поселением, о котором мечтал Резанов, и в 1842 году его продали мексиканскому гражданину швейцарского происхождения Джону Саттеру. Продали, как выяснилось, зря. Через семь лет после этого на другой территории Саттера, в Sutter’s Mill («Мельница Саттера»), чуть выше по течению Рашен-ривер, обнаружили крупнейшую золотую жилу. В 1849 году началась золотая лихорадка, появились деньги, и район начал развиваться.

Русской колонией, которая просуществовала меньше всех остальных, оказалось поселение на Гавайях. Эта колония появилась благодаря довольно странному персонажу, нанятому РАК, – Георгу Антону Шефферу, уроженцу Франконии (в настоящее время федеральная земля Бавария). Шеффер поступил на русскую службу в 1811 году. В 1812-м он попытался заинтересовать командование русской армии использованием воздушных шаров¹, а когда ему это не удалось, нанялся доктором на корабль «Суворов», принадлежавший Российско-Американской компании; на этом корабле в 1813–1816 годах совершил третье кругосветное плавание адмирал Михаил Петрович Лазарев. «Суворов» вез груз в американские колонии; и в Новоархангельске, по одной версии, Шеффер, конфликтовавший с капитаном, был оставлен на берегу, а по другой (его собственной), он уволился сам². Баранов, всегда испытывавший недостаток кадров, с удовольствием нанял немецкого авантюриста.

Сам Баранов еще в 1808 году рассматривал Гавайи в качестве потенциальной базы для ремонта судов и во всех отношениях удобного места, из которого можно вывозить продукты, но у него не было ни денег, ни людей, ни кораблей для осуществления этого плана. В 1815 году принадлежавший компании корабль «Беринг» сел на мель вблизи гавайского острова Кауаи, и его груз захватил вождь острова по имени Каумуалии. Баранов отправил Шеффера на Кауаи с приказом получить компенсацию за «украденное», а также чтобы тот добился от гавайцев торговых концессий. Но у Шеффера планы были более грандиозные. Подойдя к Гавайям на двух кораблях компании в 1816 году, он решил заставить короля Камехамеху передать русским участок земли для строительства крепости.

Камехамеха на это не пошел, но Каумуалии, упомянутый вождь острова Кауаи, согласился. Двадцать первого мая 1816 года над домом вождя был поднят флаг Российско-Американской компании. Каумуалии в тот незабываемый день был одет в форму русского морского офицера, которую одолжил ему лейтенант Яков Подушкин, служивший на корабле «Открытие». Вождь отправил русским триста человек для строительства Елизаветинской крепости. План крепости в виде звезды нарисовал сам доктор Шеффер. Наподобие зловещего гипнотизера Свенгали[78], доктор Шеффер подчинил своей воле вождя и его жену, и Каумуалии приказал своей армии из 500 человек захватить для русских соседние острова Оаху, Ланий, Мауи и Молокай. Чтобы все оформить «по закону», Шеффер заставил вождя подписать договор, дающий русским право строить на этих островах крепости. Решив, что он добился грандиозных успехов, доктор немедленно направил письма Баранову и в Петербург – просил отправить на Гавайи военную экспедицию. Начались работы по строительству еще двух крепостей: форта «Александр» и форта «Барклай». Более того, Шеффер начал давать немецкие и русские названия местным географическим объектам – например, переименовал долину реки Ханалеи в Шефферталь.

Но на самом деле радость этого сверхпредприимчивого человека была преждевременной (и неуместной). Как выяснилось, Каумуалии нужна была поддержка русских для войны с Камехамехой, и он просто использовал Шеффера и русских в своих целях. Следующим летом на еще недостроенные крепости напали американские купцы, поддержавшие короля Гавайев. Шеффер бежал с островов на американском бриге. А извиняться перед Камехамехой за то, что Шеффер превысил свои полномочия (как превысил их Резанов, приказав Хвостову и Давыдову разорять японские берега), пришлось Отто Коцебу. В 1817 году РАК уволила Шеффера, а император запретил компании создавать поселения на Гавайях³.

Неутомимый доктор Шеффер переехал в Бразилию, где сделал неплохую карьеру⁴. В Бразилии он наверняка встречался с русским послом в этой стране – Георгом Лангсдорфом, о судьбе которого мы поговорим чуть позже.

Царское правительство могло бы смотреть сквозь пальцы на скандалы, связанные в Российско-Американской компанией, приноси она больше денег. Однако Резанов оказался совершенно прав, предупреждая в 1806 году Румянцева о том, что компания, занимаясь только пушниной, может обанкротиться, так как популяции пушных зверей катастрофически уменьшаются. Самым доходным годом за всю историю компании стал 1802-й, после этого меха становилось всё меньше, а расходы на строительство и обслуживание кораблей, а также затраты на поддержание поселений – всё больше. К 1818 году практически все руководящие сотрудники компании были российскими военно-морскими офицерами, РАК перестала быть независимой компанией и фактически превратилась в государственную.

Александр Баранов в 1818 году вышел на пенсию. Вернее, он трижды просил найти ему замену на посту правителя поселений, и только в 1818 году замену нашли – Людвига Гагемейстера. Баранову перевалило за семьдесят, он очень устал и мечтал уехать в Россию. Возможно, ему хотелось быть поближе к своему сыну-креолу, который учился в Петербурге в Морском кадетском корпусе. Попрощаться со своим старым врагом Барановым, появление которого в Ситке так сильно изменило судьбу тлинкитов⁵, пришел вождь Катлиан. Но, увы, Баранову не суждено было увидеть материковую Россию. Он заболел и умер на борту корабля «Кутузов», когда тот находился в Зондском проливе, разделяющем острова Суматра и Ява. Похоронили старика в водах Тихого океана, того самого океана, который он так хотел превратить во «внутреннее море» России.

Российско-Американская компания окончательно потеряла свою независимость от государства после восстания декабристов, которые вышли 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь с требованиями реформ. Большинство декабристов были офицерами, молодыми аристократами. Они надеялись, что на трон взойдет не Николай, а его более либеральный брат Константин, и можно будет ввести Конституцию. Несколько человек из числа декабристов были связаны с РАК. Например, поэт Кондратий Рылеев, который за участие в заговоре был повешен⁶. В 1824–1825 годах Рылеев был «правителем дел канцелярии» – так называлась его должность в Российско-Американской компании. Работал он в головном офисе РАК на Мойке и там же снимал квартиру. После окончания рабочего дня на Мойке часто проходили собрания декабристов, и очень может быть, в зале заседаний совета директоров, где висел портрет Резанова. Рылеев был арестован в ночь на 15 декабря. Во время допросов Николай I спросил его, где тот работает, на что получил ответ: «В Российско-Американской компании». «Хорошую же ты там собрал компанию», – фыркнул царь.

Связь некоторых декабристов с Российско-Американской компаний была не случайной⁷. Многие декабристы стали задумываться об изменении политической системы России после выездов за границу. Русские офицеры во время Наполеоновских войн прошли всю Европу, и пребывание за границей не могло не навести на мысли об отсталости феодальной России с ее крепостным правом и абсолютной монархией. Морские офицеры, плавая по делам РАК в разные страны, также набирались и опыта, и впечатлений. На работу в компанию стремились устроиться амбициозные молодые люди, которым хотелось увидеть мир. Многие из них возвращались в Россию с идеями, подобными тем, которые были у Резанова в конце жизни, а именно о необходимости создания поселений, где будут трудиться свободные люди, но не крепостные. Размышляя о том, как можно улучшить жизнь в колониях, многие неизбежно приходили к выводу о том, что проводить реформы надо в масштабах всей империи.

Восстание декабристов стало переломным моментом не только в истории России, но и Российско-Американской компании. В 1821 году, после долгой гражданской войны, Мексика получила независимость от Испании. В 1827 году правительство Мексики предложило России признать территориальные требования РАК в Калифорнии в обмен на установление дипломатических отношений между двумя странами. Правителем Русской Америки в то время был Петр Егорович Чистяков (утвержден в должности в 1827 году), который поддерживал эту инициативу. Но к тому времени император Николай I, снискавший славу самого реакционного монарха Европы, уже сильно недолюбливал РАК и не хотел признавать республиканцев Мексики, которые свергли власть испанской короны. Именно тогда мечта Резанова о том, что Россия может получить кусочек Калифорнии (и вполне возможно, те территории, на которых позже найдут золото), была похоронена окончательно и бесповоротно. Будь Резанов жив, он бы, вероятно, приложил все силы, чтобы уговорить царя изменить свое мнение.

После смерти Резанова положение дел в Русской Америке становились все хуже и хуже. Доходы компании падали, коррупция цвела махровым цветом, а управление не отличалось ни гибкостью, ни эффективностью. К началу Крымской войны 1853–1856 годов стало очевидно, что российский флот не в состоянии защитить не только русские территории на Аляске, но и материковое побережье России на берегах Тихого океана. Английские корабли обстреляли Петропавловский Порт (бывшую Петропавловскую Гавань), но не смогли взять город. Британия сделала своей колонией остров Ванкувера (в 1849 году) и Британскую Колумбию (в 1858 году). Военные суда Британии спокойно проплывали мимо Новоархангельска, чтобы подойти к берегам Америки. В конце концов, император Александр II решил, что в случае войны с Британией Россия неизбежно потеряет все свои американские владения, и в 1859 году через своего посла в Лондоне предложил премьер-министру лорду Генри Джону Палмерстону купить русские территории в Америке. Но в Британии решили, что им вполне хватит бескрайней и пока еще неосвоенной Канады, и отказались.

Такое же предложение было сделано США, но в то время в Штатах начиналась гражданская война, и американцам было не до новых территориальных приобретений.

В марте 1867 года посланнику России в США Эдуарду фон Стёклю[79] удалось начать переговоры по вопросу о судьбе Русской Америки с государственным секретарем Уильямом Сьюардом. Покуривая сигары, они провели за переговорами всю ночь. Существует картина, на которой Стёкль стоит перед огромным глобусом. В 4 часа утра 18 (30) марта 1867 года было подписано соглашение (Вашингтонский договор) о продаже Аляски и прилегающих островов за 7,2 млн долларов, то есть по два цента за акр земли⁸. Александр II официально утвердил договор в начале мая, а президент США Эндрю Джонсон подписал его в конце того же месяца. Обмен ратификационными грамотами состоялся 20 июня в Вашингтоне. Чек на всю сумму выписали в вашингтонском отделении банка Riggs Bank 1 августа 1868 года.

Что стало с жителями Русской Америки? Коренное население (индейцы) попало под юрисдикцию США, а русские должны были вернуться домой, на это им отводилось три года.

Церемония передачи колоний состоялась 18 октября 1867 года на Ситке, в том самом месте, где раньше была деревня тлинкитов. Последние минуты русской власти были такими же неорганизованными, как и многое из того, что происходило тут раньше, за все предыдущие восемьдесят лет. «Когда стали спускать флаг с [русским двуглавым] орлом, он застрял, обо что-то зацепившись, и дальше уже не шел», – писал свидетель этих событий кузнец-финн Томас Аллюнд. – Русскому солдату приказали взобраться на флагшток, чтобы распутать полотнище, но казалось, что этот флаг был заговоренный. Руки солдата скользили, и он не мог забраться наверх. Потом подошел другой солдат и тоже попробовал, и только третьему удалось взобраться на флагшток и снять флаг. Заиграла музыка, послышались выстрелы береговой батареи. Потом подняли американский флаг, и с американских кораблей раздались выстрелы салюта, по количеству равные выстрелам, произведенным русскими»⁹.

Такая церемония теперь проводится ежегодно в День Аляски (18 октября). Это трогательное, я бы даже сказал, немного местечковое мероприятие с привкусом русского прошлого, очень типичное для Америки, которая любит парады. Мимо церкви Св. Михаила медленно следуют пожарные машины из пожарной части Ситки, полицейские на джипах, национальные гвардейцы на «хаммерах», а замыкают парад школьники и военный оркестр, играющий патриотическую американскую музыку. Толпы людей стоят на Кэстел-Хилл, там, где раньше был дом Баранова с протекающей крышей и стояли пушки с выбитыми на них двуглавыми орлами. Люди в темно-синей военной форме армии северян изображают американцев, которым перешла колония. Русских колонистов представляет небольшая группка в тельняшках и заячьих шапках. Во главе этой группки огромный бородатый человек в ярко-красном кафтане, представляющий колониальные власти в лице капитана Алексея Песчурова, был здесь такой когда-то. Раздается барабанная дробь. Опускают флаг Российско-Американской компании и поднимают полосатый американский. Национальные гвардейцы стреляют в воздух. Настоятель церкви Св. Михаила, потомок русских эмигрантов, рожденный в Венесуэле, читает молитву на английском. Бывший губернатор Аляски Сара Пэйлин, одетая в яркую куртку North Face с капюшоном, произносит несколько патриотических слов в микрофон. Оркестр начинает играть американский гимн Star-Spangled Banner («Знамя, усыпанное звездами»), все встают по стойке «смирно», приложив ладонь к сердцу.

Как показало время, русские расстались с Аляской слишком рано. В 1897 году на реке Юкон было найдено золото, но заработали на этом не русские, а уже американцы. Оказывается, Резанов во многом был прав. Он говорил об огромном потенциале и богатстве этого края (как Аляски, так и Калифорнии), но он опасался, что Россия не сможет справиться со всеми сложностями, с которыми и так сталкивалась в Новом Свете.

Друзья и враги

Для большинства офицеров «Надежды» и «Невы» участие в Первом русском кругосветном плавании стало началом блестящей карьеры. «У нас на корабле столько пишущих людей, и после нашего возвращения выйдет столько мемуаров, что как было все на самом деле, будет очень сложно понять»¹⁰, – писал Левенштерн. И он оказался прав: мемуары самого Левенштерна, Лангсдорфа, Лисянского, Крузенштерна и Тилесиуса стали бестселлерами. Конечно же в них есть разночтения, потому что каждый писал со своей точки зрения. И все эти люди прославились как исследователи новых земель, ученые и этнографы¹¹.

В 1812 году Лангсдорф, как и хотел, получил назначение на пост генерального консула в Рио-де-Жанейро. В Бразилии он с энтузиазмом посвящал все свое свободное время, которого у него было в достатке, изучению флоры и фауны и организации экспедиций в глубь страны. Там ему никто не мешал собирать коллекции, которые позднее украсили многие музеи.

Левенштерн утверждал, что «Резанов только все еще больше запутает, будет писать неправды, присваивать себе чужие подвиги и достижения. Будет так много написано, придумано и выдумано, что, когда Крузенштерн сам напишет свои мемуары о путешествии, люди начнут сомневаться в том, говорит он правду или лжет»¹². Но вот тут-то он оказался не совсем прав: записи Резанова о кругосветном путешествии («Первое путешествие россиян около света, описанное Н. Резановым (от Кронштадта до Бразилии)»), публиковавшиеся в журнале «Отечественные записки» в 1822–1824 годах, очень точны и продуманы, в них вы не найдете нападок на членов экспедиции¹³.

Занятно, что из всех участников кругосветного плавания, пожалуй, самым известным при жизни стал Федор Толстой. Несмотря на то что он много пил, любил прихвастнуть, вызывал людей на дуэли, был заядлым картежником и вдобавок ко всему женился на цыганке (а может, именно благодаря тому), он был очень известным светским человеком¹⁴. В обществе у него было прозвище Американец, хотя он доплыл только до Гавайев, которые тогда еще не были американскими. До конца своей жизни Федор Толстой любил во время званых обедов удивлять гостей сногсшибательными историями о своих приключениях в Южных морях¹⁵.

Судьба Толстого вдохновляла поэтов и писателей, когда требовалось создать образ антигероев. Например, Александр Пушкин держал в уме Толстого, когда описывал секунданта Ленского:

Именно Зарецкий подталкивает Ленского к дуэли, а чем она закончилась, вы и так знаете.

В определенной степени Федор Толстой был прототипом и другом антигероя – Репетилова – в комедии «Горя от ума» Александра Грибоедова, впервые изданной (с сокращениями) в 1825 году.

Знаменитый писатель Лев Толстой был племянником Федора Толстого. Черты своего взбалмошного дяди он придает герою повести «Два гусара»: «Картежник, дуэлист, соблазнитель; но гусар-душа». У Льва Толстого есть и другой образ дуэлянта – Долохова, холодного и жестокого человека «с прекрасными наглыми глазами», который стрелялся с Пьером Безуховым. Любопытно, что книжного Долохова зовут Федором Ивановичем, как и Толстого «Американца».

Как уже было сказано, многие участники первой русской кругосветной экспедиции добились больших успехов. К 1820 году восемь из двадцати двух господ, сидевших за столом в кают-компании «Надежды», стали генералами, адмиралами или сенаторами. Именами этих людей названы места, разбросанные по всему свету. Охотское море и Тихий океан соединяет пролив Крузенштерна, в центре Берингового пролива есть остров Крузенштерна, а к югу от атолла Мидуэй расположен риф Крузенштерна. Также в честь мореплавателя назван кратер на видимой стороне Луны. Имя Лисянского носят остров в северо-западной части Гавайских островов, полуостров на северном побережье Охотского моря и гора на острове Сахалин. Юрий Лисянский был капитаном 1-го ранга. А вот Макар Ратманов со временем дослужился до адмирала, в честь него назван остров в Беринговом проливе – самая восточная точка территории Российской Федерации. Именем Беллинсгаузена названо море в западной части Антарктики, исследованием и гидрографическим описанием которой он занимался. Мориц, он же Маврикий, Коцебу стал сенатором. Его брат Отто Коцебу остался служить на флоте и возглавил две кругосветные экспедиции, его именем названы залив к востоку от Берингова пролива и город на Аляске. Картограф и астроном Герман (Ермолай) Фридерици, входивший в посольство Резанова, стал генералом от инфантерии.

А вот второму лейтенанту, Петру Головачеву, совсем не повезло. После того как Резанов отплыл на Кадьяк, коллеги его заклевали. Почему? Резанов дважды предлагал ему взять командование «Невой», и Головачев, на свою голову, публично согласился. Его третировали так сильно, что он в конце концов сошел с ума. «Он несколько раз говорил матросам: «Все, кроме одного, приплывут домой в добром здравии», – писал Левенштерн. Психическое состояние Головачева постепенно ухудшалось, у него была сильнейшая депрессия. «В Кантоне он сделал жалкую попытку помириться с офицерами и купил всем дорогие подарки: коробочки из черепашьей кости и гурды с вырезанными на них именами офицеров». Примирения не произошло. Точно так же, как и Резанов раньше, Головачев все больше времени проводил в одиночестве в своей каюте и писал обвинительные записки остальным офицерам: «Признайтесь! Капитан, Еспенберг, Хорнер, Тилесиус и Ромберг – все вы на Камчатке пожелали мне смерти в Зондском проливе»¹⁶. Несколько раз Головачев громогласно извещал, что собирается застрелиться, и прощал всех офицеров за то, что они сломали ему жизнь, после чего удалялся в каюту с заряженными пистолетами. Во время стоянки «Надежды» на острове Святой Елены в Атлантике он застрелился у себя в каюте, когда большая часть офицеров была на берегу.

После его смерти в каюте нашли кипу совершенно безумных писем. Вот что Головачев писал Крузенштерну: «Я буду продолжать, стеная, желать мести до тех пор, пока все не прояснится. Ваш Головачев». Ратманову: «Тиран человечества! Ты должен мне 29 рублей. Оставь их себе… Прощай, чудовище». Тилесиусу: «Ты делал все, чтобы меня очернить… Ты виновен в моей смерти»¹⁷. В Кантоне Головачев заказал небольшой бюст себя самого и просил передать его Резанову, который к тому времени уже умер. В его каюте нашли запечатанный пакет с просьбой передать его императору, чтобы тот приказал зачитать содержимое перед всей командой. Крузенштерн плакал, когда читал адресованную ему Головачевым записку. Он выполнил просьбу покойника, но император приказал конверт уничтожить, не вскрывая, и забыть обо всем, что вообще связано с именем Резанова¹⁸.

Самоубийством покончил и Федор Брынкин (Бринкин) – доктор семьи Крузенштернов из Эстонии. Он отравился в Петербурге вскоре после возвращения экспедиции. Что подтолкнуло его к самоубийству, неизвестно¹⁹.

Гений живописца Степана Курляндцева никого не впечатлил, и он умер в нищете в 1822 году. Академия художеств не захотела приобрести рисунки, сделанные им во время экспедиции, и позже они были утеряны²⁰.

Но, пожалуй, самая странная судьба выпала на долю Хвостова и Давыдова. После расследования «японского инцидента» обоих простили, но по вполне понятным причинам оба не захотели вернуться в Русскую Америку. В 1809 году они случайно столкнулись на улице в Петербурге с Д’Вульфом, который привез в Россию груз американских тканей. Д’Вульф был рад видеть старых знакомых и затащил их на квартиру Лангсдорфа на ужин. Вчетвером они пили всю ночь и расстались со слезами и объятиями. Больше им не суждено было встретиться, потому что Хвостов и Давыдов упали в реку, пытаясь перебраться на другую сторону при разведенном ночью мосте, и утонули. По свидетельствам очевидцев, они спрыгнули с разведенного моста на проходящую баржу и промахнулись; тела так и не нашли²¹.

Державин посвятил Давыдову и Хвостову прощальные строки. В его оде ни словом не упоминается, что пьяный Хвостов грозил разнести из корабельных пушек Ситку. Наоборот, эта ода показывает, с каким уважением высшее общество в Петербурге относилось к морякам.

Несмотря на то что Державиным была написана ода и на смерть Резанова, отношение императора к усопшему не отличалось теплотой. Без всякого сомнения, Резанов разозлил царя своим истеричным посланием с Камчатки, и лично государь никогда больше не писал ему. Когда в августе 1806 года «Надежда» прибыла в Петербург, Александр четко дал понять, что успех экспедиции – это целиком заслуга Крузенштерна и его команды. Военные рейды Хвостова и Давыдова на побережье Хоккайдо уж точно не добавили приязни к Резанову. Державин, надо отдать ему должное, поддержал своего бывшего протеже, написав: «Резанов умер от неприятностей, причиной которых была зависть его подчиненных».

После получения известия о смерти Резанова государь великодушно подтвердил назначение его сына придворным пажом. Увы, маленький Петр прожил недолго – он умер от простуды в возрасте двенадцати лет. Его младшая сестра Ольга унаследовала имение Окуневых в Пскове, а также значительную часть акций РАК. Она вышла замуж за генерала Кокошкина, столичного обер-полицмейстера, и умерла в возрасте двадцати шести лет во время родов, повторив судьбу своей матери²³.

С характерной для Российско-Американской компании неспешностью памятник Резанову на могиле в Красноярске воздвигли лишь в 1830-х годах. Он стоил головокружительных денег – 100 000 рублей. Судя по дореволюционным фотографиям, это было помпезное неоклассическое надгробие, выполненное в виде урны на большом пьедестале, окруженной каменными венками с вырезанным на них текстом. В 1932 году собор и кладбище вокруг него снесли для строительства культурного центра для авиаторов. В 2007 году мэрия Красноярска воздвигла на площади Мира мемориальный комплекс Резанову, включающий в себя памятник и кенотаф – копию надгробного сооружения, однако останков Резанова там нет, потому что они утеряны. Бронзовая статуя Резанова в камзоле камергера двора и со шпагой получилась красивой. Конечно, Резанов умер в Красноярске, но при жизни он посещал этот город всего три раза, и каждый раз по пути в какой-нибудь другой. Тем не менее наличие памятника всегда лучше его отсутствия.

Кончита

Пожалуй, именно она больше всех других стала жертвой амбиций Резанова и сильнее всех пострадала от его преждевременной кончины. Кончита ждала возвращения жениха, но в 1808 году весть о его кончине принесли в Калифорнию русские охотники. «Когда дон Луис Аргуэльо сказал [своей сестре] о том, что ходят такие слухи, она только рассмеялась. Мы не знаем, что именно она чувствовала по этому поводу, и тогда никто еще не догадывался, как помолвка с Резановым отразится на ее жизни, – вспоминает сестра Винсентиа. – Кончита решила не верить слухам. Она стала еще больше молиться и надеялась… зная, что Милосердный Бог в конце концов возьмет и ее, и Николая»²⁴.

Шли годы, и постепенно Кончита поняла, что смерть действительно разлучила ее с любимым.

В 1807 году ее отца перевели в Санта-Барбару, где гарнизон был гораздо больше, чем в Сан-Франциско, а потом и в Монтерей, так как после смерти Аррильяги в июле 1814 года синьор Аргуэльо стал губернатором. В 1815 году отец Кончиты был назначен губернатором Baja California. В тот год Кончита написала брату из Лорето (Мексика), что за ней ухаживает некий Джеймс Смит (известный также как дон Сантьяго), который готов перейти в католичество. Но Кончита отказала Смиту, даже несмотря на то, что «могла бы спасти его душу, если бы он стал католиком»²⁵.

Кончита рассказывала сестре Винсентии о том, что «самые разные люди, которым нравится вмешиваться в чужие дела, уговаривали ее выйти за них. Все это было невыносимо». Никто не понимал, почему такая красавица из хорошей семьи не желает выходить замуж, но Кончита осталась верной памяти умершего жениха. Она призналась Винсентии в том, что могла несколько раз связать себя узами брака. «Без исключения все мужчины, которые ко мне сватались, были достойными и честными. Но после долгих молитв и размышлений я пришла к выводу, что не могу выйти замуж за того, кого не люблю… Я чувствовала, как высшие силы требовали, чтобы я оставалась верна Николаю и самой себе!»

В 1822 году дон Хосе Дарио ушел со службы, а дон Луис, его сын, стал первым губернатором американской части Калифорнии, родившимся в Америке. Отец Кончиты взял дочь с собой в мексиканский город Гвадалахара; там он и умер в 1828 году. Год спустя умерла его супруга, и Кончита вернулась в Калифорнию, где сблизилась с монахами-доминиканцами. Она ухаживала за больными, обучала индейцев и занималась другими добрыми делами²⁶.

Английский путешественник и купец, генерал-губернатор компании Гудзонова залива Hudson’s Bay сэр Джордж Симпсон встречался с Кончитой в 1842 году. «Если не обращать внимания на мешковатость ее обыденного платья и сбросить со счетов беспощадное время, в три раза увеличившее ее возраст, все равно мы видели ее прекрасное лицо и фигуру, а в ее манере и в разговоре остались отголоски тех юных прелестей, которые любил Резанов и о которых с таким пылом писал Лангсдорф… Наверняка дона Мария де Консепсьон любила вспоминать историю своей несчастной любви, но нам показалось странным, что она не знала причины скоропостижной смерти камергера до тех пор, пока мы ей ее не поведали»²⁷, – писал он.

Кончита попросила Симпсона переписать ей отрывки книги Лангсдорфа, которые имели непосредственное отношение к ее истории.

Когда в 1851 году в Монтерее открыли женский монастырь святого Доминика, Кончита сначала стала послушницей, а потом, 13 апреля 1852 года, приняла монашество под именем Сор Мария Доминга и стала первой женщиной-монахиней в Калифорнии. Тринадцатилетняя послушница Винсентия Сальдаго стала ее ученицей. Сестра Винсентия говорила, что «Кончита не рыдала, не ныла, никаким образом не оплакивала свою судьбу и себя не жалела. Да, действительно, в ней чувствовалась грустная задумчивость, которая была выражением усталости ее сердца от земных забот и души, знакомой с потерями и страданием». Но в то же время Кончита была «всегда приятной в общении, радостной и совершенно довольной своей жизнью в монастыре. <…> Однажды с детской наивностью я опрометчиво спросила: «Сестра, я слышала, что ты могла бы быть дамой при дворе русского императора!» Она немного помолчала, а потом медленно и очень осознанно низким и приятным голосом ответила: «Да, Винни, а сейчас я нахожусь при очень красивом дворе, путь от которого идет в Небеса. Я принцесса, и Иисус мой муж и король. И ничто в мире не могло бы меня сделать более довольной и счастливой»²⁸.

Потом Третий орден доминиканцев переехал на северный берег залива Сан-Франциско, где 23 декабря 1854 года Кончита и умерла²⁹. На монастырском кладбище сохранилась ее могила, на камне высечено имя «Мария Доминга Аргуэльо», рядом с могилой растет розовый куст.

Кончита родилась подданной испанской короны во времена, когда выходцев из Европы в Калифорнии было менее пяти тысяч человек. Умерла она гражданкой США, после того как штат Калифорния в 1850 году вошел в состав Соединенных Штатов. В тот год население штата составляло 300 000 человек, а Сан-Франциско превратился из глубокого захолустья умирающей испанской империи в динамично развивающийся город.

Легенда о Резанове и Кончите

Первым автором, который увековечил имя Резанова в литературе и весьма романтично описал трагическую историю его романа с Кончитой Аргуэльо, был писатель и поэт Фрэнсис Брет Харт (Francis Bret Harte), специализировавшийся на вестернах и приключенческой литературе³⁰. Харт написал стихотворение «Консепсьон де Аргуэльо», которое было опубликовано в журнале Atlantic Monthly в марте 1872 года³¹. О трагической любви русского и испанки сам Харт прочитал в книге Джорджа Симпсона «Рассказ о путешествии вокруг света, 1841–1842» (Narrative of a Voyage Around the world,1841–1842), вышедшей в Лондоне и Филадельфии в 1847 году (Резанов в ней ошибочно назван графом).

Стихотворение заканчивается описанием того, как через сорок лет после этих драматических событий Симпсон приезжает в Сан-Франциско и приходит на бал. Он знает о смерти Резанова и спрашивает о судьбе его невесты. Кончита находится на том же балу, но Симпсону это неведомо. «Жива ли она?» – звучит вопрос, и над залом нависает тишина. Все глаза поворачиваются в сторону красивой женщины в черном монашеском одеянии. «Так жива ли она?» – повторят сэр Симпсон. И Кончита тихо произносит: «Нет, синьор, она тоже умерла!»

История эпической любви привлекла внимание Гертруды Атертон (Gertrude Atherton) – известной калифорнийской писательницы. Атертон родилась в Сан-Франциско в 1857 году и за свою долгую жизнь (она умерла в 1948-м) написала более шестидесяти романов, сюжеты которых основывались на исторических событиях. Ее очень привлекал период испанского колониального владычества, а также колоритные романтические истории, которые происходили в то время. Одной из ее самых известных книг была книга под названием «До прихода гринго» (Before the Gringo Came), которая позже вышла под названием «Блестящие вальяжные сороковые: Истории старой Калифорнии» (The Splendid Idle Forties: Stories of Old California). С фотографий, сделанных в расцвете славы писательницы, на нас смотрит затянутая в корсет женщина с высокой прической, огромным бюстом и мечтательным взором.

Атертон ездила в Англию, где встречалась с Оскаром Уайльдом, который ей очень не понравился. Она писала, что он символизирует «декадентство и потерю мужественности», а в целом является типичным представителем «упадка цивилизации». Зато Резанова она боготворила. В вышедшем в 1906 году романе «Резанов» Атертон пишет, что русский «был самым лучшим примером мужчины, который когда-либо появлялся в Калифорнии… Человек породистый, величественный и образованный, мужчина, повидавший мир и непреклонный лидер, ведущий за собой людей». Кончиту миссис Атертон довольно предсказуемо изображает как невинную испанскую красотку. «Ее щеки были розовые, как кастильские розы, что росли около кухонной двери под небом, в котором пели ласточки. В ее темных глазах блестели огоньки, похожие на солнечные зайчики, играющие на утренней росе на нежных лепестках розы». По версии писательницы, которая, видимо, не хотела шокировать читателей, Кончите на момент знакомства с Резановым было не пятнадцать лет и два месяца, а полные шестнадцать лет.

Если дать роману краткую оценку, то можно с уверенностью сказать, что он был фантастически плохим. Составить представление о произведении миссис Атертон можно уже по первому, совершенно неотразимому абзацу, который мало отличается по тону и стилистике от всего остального: «В солнечное апрельское утро 1806 года маленький корабль, который уже три раза чудом избегал гибели, величественно проплыл мимо мыса и вошел в залив Сан-Франциско. Резанов тут же забыл все выпавшие на его долю за последние три года унижения, физические и психические страдания и опасности. Он забыл страшные месяцы, проведенные в бухте Нагасаки, где русский медведь поджимал хвост (!) при взгляде на него косых азиатских глаз. Забыл он и письмо, отправленное с Камчатки, в котором признавался в своем поражении. Забыл он даже то, что ему пришлось остаться представителем Его Императорского Величества в этих диких северо-восточных землях, так как он был руководителем компании, созданной его гением. Год одиночества, страданий и опасностей, стенания больных на палубе «Юноны» – все это исчезло. Резанов услышал, как в его душе вновь зазвенели переливами колокольчики юности».

Наиболее интересные и серьезные литературные трактовки образа Резанова создали, как можно было бы предположить, в России. Сделал это Андрей Вознесенский – поэт и протеже Пастернака, удивлявший читающую публику своей смелостью во времена хрущевской оттепели и после нее³². В 1970 году³³ он написал поэму, сюжет которой основывался на истории Резанова. Название было странным: «Авось».

В своем одновременно сентиментальном и постмодернистском произведении Вознесенский соединил цитаты из писем Резанова и Баранова с метафизическими размышлениями о вечной любви.

Резанов Вознесенского страстно занимается любовью с Кончитой со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, автор художественного произведения может позволить себе любые вольности, и в целом «Авось» – очень трогательная поэма, культурный памятник времен позднего социализма, написанный для людей, которые не могли покинуть свою родину, чтобы путешествовать так же свободно, как это делал их соотечественник Резанов.

Эти слова перед смертью произносит русский аристократ из XIX века, но в них чувствуется боль советских диссидентов по поводу того, что они родились слишком рано, чтобы увидеть на родине какие-либо изменения.

В 1978 году, вдохновленные рок-оперой «Иисус Христос – суперзвезда», композитор Алексей Рыбников, взяв за основу поэму «Авось» Вознесенского, написали рок-оперу под названием «Юнона и Авось»[81]. Это было крайне смелое для того времени произведение, потому что оно прославляло дворян-аристократов, горевших идеей расширить границы империи. Хореографом постановки выступил бестящий танцовщик, позднее художественный руководитель балетной труппы и директор Большого театра Владимир Васильев³⁵.

Премьера рок-оперы состоялась в июне 1981 года. Московская театральная публика до этого еще не видела и не слышала ничего подобного: микс западной рок-музыки и православной литургии, царский штандарт над сценой и хипповский посыл вселенской любви и гармонии. И, наконец, ликующее «Аллилуйя!».

В тексте есть такие строки:

Обратите внимание, что в то время слово «согласие» звучало довольно часто, потому что именно к согласию призывали СССР западные руководители в период разрядки и перестройки. «Российская империя – тюрьма», – поет Резанов и продолжает:

Очень сложно описать, насколько в 1986 году меня удивила эта рок-опера. Она была так сильно не похожа на словно увязшую в прошлом Москву, где мужчины носили потертые костюмы, да и женщины одевались очень скромно. Казалось, что «Юнона и Авось» была из другого временного измерения.

На самом деле мне не понравилась эта постановка, потому что я тогда любил читать книги, носил очки, а то, что происходило на сцене, было для меня слишком громким и шокирующим. Однако бесспорно, что спектакль был радикальный и очень современный.

Я говорю о себе, но всем остальным зрителям постановка очень понравилась. Советская аудитория всегда вела себя более эмоционально, чем западная, но такого я вообще не ожидал. Зал устроил пятнадцатиминутную овацию, и многие принесли с собой цветы для актеров Николая Караченцова, который исполнял роль Резанова, и Елены Шаниной, которая играла Кончиту³⁶. Не удивительно, что, когда фирма «Мелодия» выпустила альбом с записью рок-оперы, тираж в десять миллионов разошелся очень быстро[82].

Благодаря Вознесенскому и Рыбникову имена Николая Резанова и Кончиты Аргуэльо в России широко известны. Можно сказать, что эта пара вошла в пантеон трагических любовников современной литературы и театра. Для многих миллионов людей Резанов является романтическим героем, который разрывается между долгом и страстью, а Кончита – женщиной, посвятившей свою жизнь любимому и продолжающей ждать даже тогда, когда все остальные о нем давно позабыли[83].