Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

18. Любовь и амбиции

В гарнизоне был устроен бал для высоких гостей. Для танцев освободили казарму – самое большое здание presidios, – вынесли все кровати и мебель, и женщины принялись украшать пространство. В зале поставили два флага – испанский и привезенный с «Юноны» российский. Из солдат гарнизона собрали небольшой оркестр: гитаристы, скрипачи и барабанщики. Индейцев отправили за свежей зеленью и медом диких пчел.

Резанов и офицеры были в парадной форме. Лангсдорф надел вычищенный черный сюртук и кремового цвета жилет, слегка траченный молью. Девушки учили русских танцу под названием barrego, во время которого партнеры топают ногами, хлопают в ладоши и кружатся друг перед другом. Лангсдорф, Хвостов и Давыдов, в свою очередь, «старались научить дам английским сельским танцам, которые всем так понравились, что их потом без конца повторяли»¹. Доктор и Резанов по очереди играли на скрипке под аккомпанемент гитар. В десять часов вечера все прервались, чтобы подкрепиться dulces – медовыми бисквитами – и выпить сладкого белого вина.

Резанов танцевал с Кончитой. Он сразу воспылал к ней чувствами, и казалось, что и она отвечает ему взаимностью. Кончите было пятнадцать лет и два месяца, и все считали ее настоящей красавицей. А Резанову было сорок два года, после голодной зимы он был очень худым, но такого важного иностранца Кончите, да и, пожалуй, всем в гарнизоне, видеть еще на приходилось.

О романе Резанова и Кончиты написано довольно много – и стихи, и поэмы, и пьесы, и романы, в СССР даже поставили первую в стране рок-оперу. Но о том, что на самом деле произошло за те пять недель, когда «Юнона» стояла в гавани Сан-Франциско, могут рассказать всего два источника. Прежде всего – травелог Георга Лангсдорфа, который, как известно, не лучшим образом относился к Резанову. На втором месте письма самого Резанова директорам компании. Именно на втором, потому что камергер весьма сухо описывает свои отношения с Кончитой и говорит о них исключительно с точки зрения политических последствий, которые этот роман может иметь. Это так – роман Кончиты и Резанова в большой степени имел политическую подоплеку, что косвенно подтверждает в своих записках Лангсдорф: «Мы много и приятно общались с членами семьи Аргуэльо – пели, музицировали, танцевали и гуляли. Все это пробудило в душе камергера фон Резанова новые и важные мысли, после чего он придумал план, который сильно отличался от изначального». То есть план был прежним: установить торговые отношения между русскими и испанскими колониями. «Но очаровательные глаза доны Консепсьон произвели на него неизгладимое впечатление, и он решил сделать женой дочь comandante Сан-Франциско, чтобы достичь стоящие перед ним политические цели»².

Резанов всеми силами старался очаровать членов семьи Аргуэльо, и, надо сказать, женщины этой дружной и любящей семьи были очарованы им. Один или в компании с кем-то Резанов стал ежедневно наведываться в гарнизон и пить горячий шоколад с Кончитой и ее матерью. Он прекрасно говорил по-французски и все чаще стал вставлять испанские фразы, что было не трудно, так как французский является родственным испанскому языком. Когда отец Кончиты вместе с губернатором приехали в Сан-Франциско из Монтерея, Резанов был уже в настолько дружеских отношениях со всеми членами семьи, что ему «рассказывали все то, что говорилось в его отсутствие»³.

Кончита была умной девушкой, и Резанов беседовал с ней часами напролет (при этом мы знаем, что Резанов не терпел дураков и не любил с ними общаться). «Ежедневно куртизуя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное», – писал он Румянцеву. Кончита была девушкой амбициозной и очень хотела уехать из гарнизона, чтобы увидеть мир. Резанов замечает, что «неограниченное честолюбие» пятнадцатилетней Кончиты делало для нее ее отчизну «неприятною», и он даже приводит слова юной прелестницы: «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего» ⁴.

Однако существует еще один источник информации о Кончите. Это Мария Мануэла Францеска Сальдаго, родившаяся в 1838 году. Монахиня доминиканского монастыря в Монтерее (с 1852 года), она близко знала Кончиту на закате ее жизни. Сальдаго, или сестра Винсентия, или, как ее называли в монастыре, Старая Вини, незадолго до своей смерти в 1940 году рассказала о Кончите одному священнику. Несмотря на то что в рассказе Винсентии много нестыковок и противоречий, это достаточно достоверный источник, ведь она знала Кончиту лично.

По словам Винсентии, у Кончиты «было красивое лицо и прекрасная фигура. Ее лицо было скорее овальной, чем круглой, формы и казалось небольшим. Даже когда ей было уже за шестьдесят, на ее лице не было морщин… Глаза были большими и, несмотря на годы, не утратили своего блеска. Они были темно-синими, словно небо, а когда я смотрела в них, мне казалось, что они темные, как океан. Голос ее был мягким, низким и очаровательным. По-испански она говорила очень правильно, без ошибок. С кем бы она ни говорила, с мужчиной или с женщиной, она всегда смотрела собеседнику в глаза, и казалось, что она, как ребенок, верит тому, с кем говорит»⁵.

Пятнадцатилетняя Кончита унаследовала от отца крестьянский прагматизм и желание преуспеть в этой жизни, а от матери – утонченность и изысканность. Дон Хосе Дарио поступил на военную службу драгуном и к 1781 году дослужился до лейтенанта в гарнизоне Санта-Барбары, а в 1798 году стал комендантом гарнизона в Сан-Франциско[76]. Хьюберт Банкрофт (Hubert Bancroft), один из первых историков, занимавшихся прошлым Калифорнии, взял интервью у нескольких людей, которые лично знали дона Хосе Дарио Аргуэльо. Все говорили, что он был высоким и представительным и у него была очень темная кожа. Несмотря на темный, как у крестьянина, цвет кожи, Аргуэльо женился на дочери аристократа. Дона Мария Игнасиа Морага была чистокровной испанкой, а также родственницей (по крови или же через браки своих братьев и сестер) с самыми именитыми семьями колонии. Ее дядя основал presidio в Сан-Франциско. В замужестве она родила пятнадцать детей, то есть почти четвертую часть белых детей, которые появились на свет за двадцать лет существования колонии Сан-Франциско⁶.

Дона Мария де Консепсьон (Кончита) училась во францисканской миссии Долорес. Она никогда не уезжала далеко от Сан-Франциско, разве что только в столицу провинции Монтерей, расположенную в двух днях пути. В Сан-Франциско жили всего семьдесят белых колонистов. О путешествии в Мексику не могло быть и речи, потому что оно было слишком опасным. О поездке в Испанию тоже никто не заикался. Кончита выросла на самом краю цивилизованного мира, поэтому не стоит удивляться тому, что она так хотела увидеть свет. Резанов хотел при помощи союза с Кончитой решить определенные политические задачи, а она хотела с его помощью увидеть мир за пределами небольшой колонии в Сан-Франциско, и Резанов был для девушки единственным человеком, который мог предоставить ей эту возможность.

В жизни Резанова большую роль сыграли две сильные женщины: Екатерина Великая и Наталья Шелихова, и он, конечно же, знал, что в мире, которым правят мужчины, женщины могут обладать огромной властью. Руководствуясь этим важным знанием, он решил сделать женщин, проживающих в гарнизоне, своими союзницами и… шпионками. У Резанова была цель – он хотел, чтобы старый бюрократ дон Аррильяга закрыл глаза на установленные в Мадриде правила и разрешил наполнить трюм «Юноны» зерном. Чтобы эту цель приблизить, он одаривал женщин подарками: льняной и хлопчатобумажной тканью, зеркалами, ножницами и всякими безделушками, которые должны были напоминать женщинам о щедрости русского гостя и мощи страны, в которой он родился.

Впрочем, наступление Резанова на Аррильягу велось по двум направлением. Кроме женщин были еще и монахи. Резанов общался с монахами через Лангсдорфа. Он запретил доктору уходить далеко от гарнизона, чтобы до приезда губернатора ни у кого не сложилось впечатления, будто русские шпионят. После приезда губернатора Резанов стал обхаживать Аррильягу, а Лангсдорф наконец-то получил возможность исследовать местную флору и фауну.

Лангсдорф, хотя и был протестантом, довольно быстро нашел общий язык с францисканцами. Монахи казались ему простыми и искренними, и у них не было никаких амбиций (наличие которых так сильно раздражало Лангсдорфа в Резанове). Языком общения стала латынь. Доктор расспрашивал своих новых друзей о земледелии и политике, проводимой в колонии. Монахи слушали его рассказы о судьбе Церкви в наполеоновской Франции и об интригах иезуита отца Иоганна Грюбера, путешествовавшего по Китаю и Тибету и имевшего большое влияние на российского императора Павла. Они признавались Лангсдорфу, что недовольны политикой Мадрида, запрещающей торговлю с иностранцами, и что в прошлом им уже приходилось нарушать указания из метрополии, так почему бы не сделать это еще раз.

Русских удивлял порядок, царивший везде. Жизнь вокруг была организована совсем не так, как в грязном и голодном Новоархангельске. «Монахи добры, сдержанны и по-отечески заботятся о местном населении, отчего в колонии царит счастливая и мирная атмосфера… Два или три монаха по собственной воле ушли от мира, и им удалось принести свет цивилизации диким индейцам, а также научить их ведению сельского хозяйства и другим полезным навыкам. Монахи учат и любят индейцев, как своих собственных детей»⁷. Работавшие в миссии индейцы-мужчины, хотя и были фактически рабами, жили в достойных условиях. Бараки, как мужчин, так и женщин (индианки жили отдельно), были добротно построены, внутри было очень чисто. В миссии выращивали и хранили зерно, дубили кожу, изготавливали свечи, мыло и даже мебель. (Все, кто посещал в те годы Сан-Франциско, в том числе Ванкувер и Отто Коцебу, который побывал здесь в 1816 году, совершая кругосветное плавание, упоминали о самодельной мебели в гарнизоне.)

Лангсдорф считал, что причиной гармоничных взаимоотношений монахов и индейцев является то, что индейцы по своему развитию мало отличались от детей. Они «не могли придумать план, который сделал бы их свободными», потому что «слишком просты и незатейливы». «Без всякого сомнения, – пишет Лангсдорф, – они представляют собой более низкую стадию развития человека». Также он писал, что исконные обитатели Калифорнии «небольшого роста, некрасивые, плохо сложены, тупицы и тугодумы», а тлинкиты Новоархангельска, в отличие от них, – «сильные, красивые, прекрасно сложенные и такие умные и сообразительные, что их действия неоднократно ставили в тупик англичан и русских»⁸.

Если на Ситке между индейцами и русскими постоянно тлел конфликт, в Калифорнии четырех или пяти испанских солдат при каждой из миссий было достаточно для того, чтобы держать туземцев «под контролем и предотвращать возникновение бунтарских настроений». Иногда индейцы убегали, но их всегда ловили, потому что те не могли придумать ничего лучшего, чем вернуться в родную деревню; это «говорит о том, что беглецы не особо тщательно обдумывали свой побег заранее». Провинившихся били палками по пяткам, и они возвращались к работе. Недостатка рабочих рук не наблюдалось. Более того, монахи сказали Лангсдорфу, что в этом богатом зерном краю специально не строят ветряных мельниц, чтобы «местные жители сидели без дела»⁹.

Резанов делал все, чтобы привлечь монахов на свою сторону. В свое время Петр Великий сделал Церковь частью российского бюрократического аппарата, а вот в Новой Испании Церковь обладала реальной властью, государство над ней не довлело. Из долгих разговоров с отцом Урией Резанов сделал вывод о том, что главной задачей колонии было религиозное просвещение туземцев. То есть основой испанского владычества на американском континенте были миссии, а гарнизоны и губернаторы только поддерживали их деятельность, защищая и решая административные вопросы. Несмотря на то что край действительно был плодородным, содержание колоний, которым не разрешали торговать с иностранцами, для испанской Короны было делом очень затратным. Девятнадцать миссий в четырех областях Калифорнии ежегодно обходились Мадриду в полмиллиона пиастров. Видимо, испанский король, будучи истовым католиком, за освоение этих земель не ждал никакой награды, кроме небесной. Времена конквистадоров, которые активно вывозили из Нового Света золото и серебро, прошли, и к началу XIX века Испания оказалась в ситуации, когда надо было что-то менять, чтобы не обанкротиться. В 1780-х годах испанский король Карл III приобрел акции Caracas Company, занимавшейся самыми разными видами промыслов, точно так же, как и император Александр I чуть позже приобрел акции Российско-Американской компании.

Резанов предлагал испанцам начать торговать, то есть стать частью современного мирового рынка. «Я приехал в Новую Калифорнию для того, чтобы поговорить о преимуществах, которые даст нашим сторонам торговля с русскими поселениями в Новом Свете», – писал Резанов вице-королю Новой Испании дону Хосе Итурригарии. Играя роль царского наместника в Русской Америке, он подчеркивал важность торговли «для регионов, находящихся на большом расстоянии от метрополии»¹⁰. Во время одного из обедов с доном Аргуэльо и доном Аррильягой Резанов предложил завуалировать факт проведения торговой операции заключением сделки о предоставлении кредита. Русские покупают в миссии зерно в кредит и предоставляют об этом расписку, а францисканская миссия приобретает находящийся на «Юноне» груз тоже под расписку о получении кредита. Таким образом, никто никому не будет передавать деньги, и, следовательно, о торговле как таковой речи не идет. Аррильяга не принял это предложение. «Нет, – твердо ответил он. – Это все равно что торговля. После шестидесяти лет жизни, в течение которых я не сделал ничего, в чем могу себя упрекнуть, я не могу пойти на сделку с совестью».

Опытный Резанов тут же возразил, что «просит губернатора сделать одно маленькое исключение из общего правила, потому что мои мотивы не объясняются стремлением к наживе, я просто хочу помочь жителям вашей колонии». Он также поспешил добавить, что губернатору все будут только благодарны, а «святые отцы преклонят перед ним колени». Но Аррильягу было не просто обмануть. «О, я вижу, что святые отцы уже преклонили колени – перед вами»¹¹, – с иронией ответил он Резанову.

Переговоры зашли в тупик. Аррильяга ранее уже предупреждал Резанова о том, что из Европы «в любую минуту может прийти приказ о полном разрыве отношений между нашими странами». В 1793 году испанский король Карл IV начал войну с революционной Францией. Проиграв войну, испанцы были вынуждены вступить в 1796 году в союз с Францией. С 1791 по 1802 год Британия, заклятый враг Франции, создала две коалиции против французов, в которых принимала участие и Россия. Действия войск союзников не увенчались успехом. Аррильяга совершенно справедливо предполагал, что англичане не сдадутся, и действительно, в 1805 году англичанам удалось создать третью антифранцузскую коалицию, в которой принимали участие Россия, Австрия и Швеция. Получалось, что еще до прибытия Резанова в Калифорнию Россия находилась в состоянии войны с Францией – союзником Испании. К счастью для Резанова, отношения между Мадридом и Парижем были натянутыми, и именно поэтому испанское правительство приказало дружески принять русских мореплавателей.

В дипломатическом смысле ситуация для Резанова была не самой выигрышной. Любое изменение ситуации в Европе могло иметь катастрофические последствия для успеха его миссии в Америке. В октябре предыдущего года англичане разбили франко-испанский флот в Трафальгарской битве, уничтожив двадцать два линейных корабля и не потеряв ни одного своего. В начале декабря 1805 года Наполеон выиграл битву при Аустерлице, после чего третья антифранцузская коалиция распалась. Какие последствия все эти события могли иметь для Калифорнии, было пока не ясно. Ясно было только одно – разгром испанского флота означал, что Испании будет сложнее поддерживать и защищать свои колонии. Но, как сказал Аррильяга Резанову, вести из Европы доходили до Калифорнии с опозданием почти в полгода¹².

Последняя информация, которую получил губернатор, заключалась в том, что создание третьей антифранцузской коалиции неизбежно должно было привести к эскалации войны в Европе. Русские и испанцы в Новом Свете каждый день ждали появления гонца с сообщением о том, что Россия и Испания находятся в состоянии войны. В качестве жеста доброй воли Резанов приказал перевести весь порох с «Юноны» в гарнизон на берегу. Направленные в сторону моря испанские пушки были, конечно, устаревшими, но тем не менее могли бы легко разнести корабль в случае, если поступит приказ захватить или потопить «Юнону». Испанский «друг и осведомитель» Резанова (предположительно сама Кончита) сказал ему, что из Монтерея в Санта-Клару (от которой было меньше дня пути до Сан-Франциско) перевели отделение солдат, для того чтобы при необходимости поддержать гарнизон дона Аргуэльо.

Однако три года тяжелых морских странствий нисколько не уменьшили желания Резанова идти на риск. Уже через две недели после прибытия в Сан-Франциско он просил у Кончиты руки и сердца.

«Видя положение мое неулучшающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей ни малой надежды не имея, решился я на серьезный тон переменить мои вежливости», – писал Резанов Румянцеву. И в этом же письме он говорит о своем предложении Кончите: «Я представил Российский [край] посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и, наконец, нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». Эта новость буквально сразила воспитанных в фанатизме родителей ее. «Разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом»¹³, – пишет далее Резанов.

Кончиту немедленно отвезли в доминиканскую миссию для того, чтобы исповедоваться. Однако девушка не желала слушать аргументов ни родителей, ни святых отцов, и «решимость ее, наконец, всех успокоила». Но тут возникли проблемы другого толка. Резанов наотрез отказался стать католиком. Как бы это ни прозвучало, скорее по политическим и социальным соображениям: если бы он принял католицизм, император и его окружение восприняли бы это как предательство, как переход в стан врага. Священники миссии и отец Кончиты поставили условие: окончательное решение о том, возможен ли этот союз, должен принять папа римский. Можно представить, как этот вердикт передали Резанову, как беспомощно и с сожалением он развел руками.

И все же противникам этого брака не удалось смутить Резанова. «Камергер – человек философского толка», – писал Лангсдорф не без сарказма, имея в виду, что для его патрона не представляло особой проблемы, что они с Кончитой исповедуют разные религии. Резанов уверил родителей девушки в том, что, как только он вернется в Петербург, немедленно попросит царя назначить его послом в Испанию, а заступив на эту должность, тут же «развеет непонимание между двумя странами» и вернется за невестой¹⁴. Судя по тону записей, Лангсдорф не сомневался, что Резанов блефует. «Я говорю это потому, что он с одинаковым энтузиазмом занимался и сватовством и вопросом обеспечения регулярных поставок зерна и муки в Русскую Америку из Новой Калифорнии»¹⁵. Очевидно, что, по мнению Лангсдорфа, целью женитьбы было решение продовольственных проблем русских колоний, чем что-либо другое.

Необходимо отметить, что сама Кончита относилась к идее брака с Резановым с большим энтузиазмом. Но и жених не кривил нос. «Я ежели не мог окончить женитьбы моей, то сделал на то кондиционный акт и принудил помолвить нас», – пишет Резанов. Соглашение о помолвке должно было держаться в тайне до тех пор, пока брак не разрешит папа, но в реальности этого, конечно же, не произошло. Однако то, что свадьбу пришлось отложить, Резанов повернул в свою пользу. Как ему представлялось, вернувшись за Кончитой, он получит возможность следить за действиями испанцев и быть тем самым полезным своей стране. Со временем он рассчитывал подробно исследовать то, что находится в глубине американского континента, и говорил, что подобная возможность вряд ли представится кому-то другому, потому что «гишпанцы» относятся ко всем с подозрением и не позволяют иностранцам совершать подобные путешествия»¹⁶. Резанов писал, что его возможное путешествие в Мексику поможет «добиться разрешения русским судам заходить в порты восточного побережья Америки»¹⁷. И он, вероятно, рассчитывал, что благодаря его новой (и успешной) дипломатической миссии все скоро забудут провал в Японии, но главное – его деятельность поможет сблизить две находящиеся на разных концах Европы монархии и укрепить их связи.

Хотя Резанов ошарашил семью Аргуэльо предложением Кончите, они, тем не менее, пригласили его жить в гарнизоне. «С того времени, поставя себя коменданту на вид близкого родственника, управлял я уже портом Католического Величества так, как того требовали и пользы мои, и Губернатор крайне изумился <…> что сам он, так сказать, в гостях у меня очутился».

Предприимчивый камергер не терял времени и старался как можно больше узнать из секретов испанцев. «Я видел и читал все официальные документы, которые получал Comandante. Офицеры увидели, что я стал почти гишпанцем и наперегонки стремились добиться моего расположения, поэтому я перестал бояться возможного появления курьера с плохими новостями»¹⁸.

Надо отдать должное Резанову – за короткое время он добился очень многого. Из голодного русского, прибытия которого по большому счету никто не ждал, он превратился едва ли не в члена семьи начальника гарнизона и получил доступ почти ко всем секретам, которые были у испанцев. Незадолго до этого в гарнизон поступила информация (а вы помните, что она всегда приходила с опозданием), что флот Испании и Франции разбит близ Трафальгара, а потом, что французы одержали победу под Аустерлицем и вошли в Вену. Это меняло баланс сил в Европе. Однако благодаря помолвке с Кончитой Резанов в определенной степени обезопасил себя от самых неприятных сюрпризов судьбы.

Сама Кончита верила в то, что помолвка с Резановым откроет для нее новую жизнь. Она рассказывала сестре Винсентии о своей любви к русскому, о том, что они планировали «счастливую семейную жизнь в далекой России». Как проходили их встречи? Они гуляли вдоль океана, и у них даже было свидание около родника Сан-Полин, расположенного на склоне под крепостью. Сам Резанов ни словом не обмолвился об этом в своих письмах, но скорее свидание, о котором говорила Кончита, проходило в присутствия кого-то из членов семьи. Пара (вдвоем?) отправилась на лодке на остров Прекрасный (La Bellisima), который теперь называется Остров Ангела (Angel Island), и на этом острове, по словам Кончиты, она подарила Резанову медальон.

«Кончита сказала, что отрезала с головы Николая прядь волос и переплела ее со своей прядью, – вспоминает сестра Винсентия. – Потом они положили свои переплетенные пряди в небольшой золотой медальон с крышечкой, украшенной эмалью и выложенным жемчугами крестом. Она надела медальон с золотой цепочкой ему на шею, а он подарил ей золотой крест с бриллиантами и сапфирами и дал на память свой портрет. Когда Кончита рассказывала о клятве вечной верности, которую они дали друг другу, ее голос был нежным и тихим»¹⁹.

Что из этого является правдой, а что романтическим воображением женщины, которая рассказывала о событиях полувековой давности, о тех счастливых неделях влюбленности, которые выпали на ее долю за всю долгую жизнь? Жаль, но многое кажется неправдоподобным. Винсентия рассказывала, что через несколько лет в Сан-Франциско появился русский, вернувший Кончите медальон, который она подарила Резанову. Возможно, имеется в виду Отто Коцебу, который действительно был у этих берегов в 1816 году, но сам Коцебу нигде не упоминает об этом. Однако, мне кажется, можно поверить словам Кончиты о том, что за те шесть недель она стала женщиной и «благодаря этой любви смогла выдержать многолетнее одиночество, которое стало моим уделом»²⁰.

Как бы там ни было, но Резанову удалось решить большинство проблем. Католические миссии направили губернатору официальное прошение с просьбой о продаже зерна. Аррильяга разрешил это сделать, и Резанов поставил подпись во всех необходимых документах. Груз «Юноны» был продан испанцам без заполнения каких-либо бумаг. (Дон Аргуэльо сообщил по секрету Резанову о том, что Святые Отцы «тормозили» процесс, надеясь, что русский корабль конфискуют.)

Резанов сказал губернатору, что подкрепление из Монтерея, отправленное в Санта-Клару, можно спокойно вернуть. «Губернатор был очень удивлен тем, что я знал о секретном передвижении войск, но превратил все в шутку и тут же отдал приказ о том, чтобы войска возвращались в свои казармы»²¹, – писал Резанов, видимо, нисколько не задумываясь о том, что своими действиями ставит под угрозу единственного осведомителя в гарнизоне, который мог бы предоставить ему такую информацию, то есть Кончиту.

Через несколько дней началась погрузка зерна на борт «Юноны». Испанцы решили устроить праздник. В близлежащих холмах поймали медведя и притащили его в гарнизон. Лангсдорф хотел его осмотреть, но, увы, животное сдохло. Судя по всему, дон Аргуэльо неправильно понял интерес доктора к естествознанию и приказал на потеху гостям затравить собаками диких быков. Лангсдорфа крайне удивило, что Святые Отцы «нисколько не считали это национальное развлечение диким и нецивилизованным занятием. Возможно, испанцы так же спокойно относятся к тому, что животных убивают без всякого смысла, как и обитатели Нукухивы к тому, что можно есть человеческое мясо»²².

Святые Отцы организовали для Лангсдорфа маленькую экспедицию: вместе с Давыдовым он отправился в миссию Сан-Хосе, расположенную на расстоянии шестнадцати лиг[77] от Сан-Франциско. Изначально планировалось, что русские поедут на больших лодках, чтобы заодно привезти из миссии зерно, но ветер был не попутным, и ограничились легкими лодками. Двигаясь вдоль побережья, до миссии добрались за два дня. Русских в Сан-Хосе приняли очень радушно. Всех удивило, что даже там (миссия была основана всего за два года до описываемых событий) в амбарах хранилось 200 мер зерна.

«Это благодатный край с обилием лесов, воды и хороших гаваней. Люди с предпринимательской жилкой могут за несколько лет основать здесь процветающую колонию», – писал Лангсдорф и добавлял, что со временем РАК должна «основать здесь русскую колонию».

Специально для гостей были показаны танцы туземцев, «состоявшие из жутких жестов и кривляний». Лангсдорф зарисовал то, что видел. Сейчас его рисунок находится в университетской библиотеке в Гёттингене. Также индейцы развлекали русских тем, что глотали горячие угли из костра. «Это не обман, я видел все это своими глазами, но я не представляю, как такое возможно» ²³, – писал Лангсдорф в полном недоумении.

Когда доктор вернулся на борт «Юноны», его ждал неприятный сюрприз. Он увидел, что все его тщательно собранные и подготовленные научные экспонаты безжалостно выброшены: «На палубе лежали тюленьи шкуры и чучела птиц, и я не знаю, что полетело за борт», – сокрушается он. Промокательную бумагу, необходимую для просушки растений и создания гербариев, было не отыскать, а живых птиц, которых он поймал, выпустили на волю. Лангсдорфу объяснили (сделал это, скорее всего, сам Резанов), что «у нас есть дела куда более важные, и целью этой экспедиции отнюдь не являются вопросы естествознания». Ученый был «обескуражен и обижен» таким отношением, но, поскольку у него не было выхода, решил больше не заниматься научной деятельностью, «а посвятить все свое время работе переводчиком фона Резанова».

Что же касается Резанова, то он полностью сконцентрировался на своей цели. Его не волновали ни чувства Лангсдорфа, ни (возможно) чувства влюбленной девушки, если они могли помешать осуществлению его планов. Он твердо решил, что должен заниматься вопросами Русской Америки и превратить поселения в процветающие колонии. Достигнув этого, он мечтал покорить Калифорнию точно так же, как покорил ее первую красавицу.