Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

19. Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду…

Из трюма «Юноны» выгружали рулоны тонкой хлопковой ткани, английского сукна, сундуки, полные бостонской обуви и широкополых шляп, бочонки железных и медных гвоздей, ножи, пилы и топоры. Потом в трюм погрузили почти 200 тонн зерна, насыпанного в кожаные мешки, что говорит о том, что в испанской колонии было достаточно кожи, но не хватало мануфактуры. Потом загрузили жир, масло и соль, а также бобы, горох, свежее мясо и овощи. Всего для жителей Русской Америки было закуплено продуктов на 24 000 испанских долларов.

Пока шли работы, дон Хосе Дарио пригласил своего будущего зятя и его «друзей» на пикник в семейное ранчо Эль Пинар, расположенное в сорока пяти километрах от Сан-Франциско². Дамы ехали в колясках на высоких колесах, мужчины – верхом. Большой дом из обожженного на солнце кирпича окружал огромный сад, похожий на парк. На металлической решетке, которая по-испански называлась barbacoa, жарили говядину – этот способ приготовления мяса популярен среди жителей Калифорнии и по сей день. Потом испанские солдаты и индейцы показали, какими хорошими наездниками они являются. Резанова удивило мастерство «этих калифорнийских казаков». Он в очередной раз убедился в том, что испанские территории в Америке очень плохо защищены. «Гишпанцы весьма слабы в краю сем, и ежели б в 1798 году, когда Гишпанскому двору война объявлена была, находилась компания наша в соответственным занятиям ея силах, то легко бы частию Калифорнии по 34° северной широты до миссии Санта-Барбара воспользоваться можно было и навсегда за собою удержать лоскут сей потому, что из Мексики по самому положению природы никакой бы помощи сухим путем подать им не можно»³, – писал он.

Когда русские вернулись в Сан-Франциско, их ждали плохие новости. Американский корабль «Павлин» (Peacock) под командованием капитана Оливера Кимбала из Бостона зашел в Сан-Диего, чтобы пополнить запасы воды и провианта. Испанцы совершенно справедливо заподозрили американцев в том, что они идут на север для охоты на каланов, и не где-нибудь, а в испанских водах, и арестовали четырех человек. Во время допроса моряки признались в том, что плывут в русскую Ситку для торговли оружием и другими товарами. «Это правда? – поинтересовались у Резанова испанцы. – Вы торгуете с ними?»

Резанов наверняка нахмурился, потом его лицо приняло негодующее выражение. У этого человека, бесспорно, были свои положительные качества, но при этом он был самым настоящим и очень убедительным лгуном. «Очень рад <…> что вы напомнили мне о сем происшествии. Бостонцы нам более вашего вреда делают. У вас высаживают они людей, а у нас увозят их. Кроме производимой ими в наших водах торговли этот бездельник, о котором говорите вы, захватя на промысел отделившуюся партию наших американцев, увез кадьякцев до 40 человек и с семействами их, на другой год такого же разбора молодец капитан Барбер привез нам из них 26 человек на Кадьяк, говоря, что он их из плена на Шарлотских островах выкупил и не отдавал их иначе как за 10 000 рублей, которые мы из человеколюбия заплатить принуждены были, но куда других девал он их, мы и теперь неизвестны»⁴, – вот так он описывает этот эпизод графу Румянцеву.

Резанов неоднократно позволял себе врать, но то, что он тогда наплел, уже ни в какие ворота не лезло. На самом деле Кимбалу людей дал Баранов, для того чтобы они охотились на каланов в калифорнийских водах, а Барбер с риском для своего корабля и команды освободил их из плена тлинкитов, в который те попали после взятия Михайловского форта. «Да таких, как этот Барбер, надо гнать подальше из этих мест», – заявил Резанов Аргуэльо, который сделал вывод о том, что его будущий зять является союзником испанцев в борьбе с бостонскими купцами.

Трюм «Юноны» наполнился, и Резанову надо было побыстрее поднимать паруса, пока испанцы не убедились в том, что Баранов, правитель русских поселений, на самом деле активно сотрудничает с американцами. Если вице-король отдаст приказ захватить «Юнону», то никакая дружба с Аргуэльо Резанову уже не помогла бы.

Камергер объявил о своем отъезде и обещал Кончите, что обязательно вернется. Вполне вероятно, что он говорил серьезно.

В гарнизоне устроили прощальный бал, на который собрались именитые гости со всей округи: из Монтерея, Санта-Барбары, а также из небольшого поселения, основанного в последнем десятилетии ушедшего века самим Аргуэльо, под названием Лос-Анджелес, или, по-испански, Nuestra Señora la Reina de Los Ángeles. Лангсдорф тщательно записал инструменты, которые привезли из гарнизона в Санта-Барбаре: «4 флейты, 3 кларнета, 2 трубы, 2 контрабаса, 1 барабан, 6 старых и 4 новых скрипки, один треугольник и один ксилофон». Испанцы были в сомбреро и с огромными шпорами, а женщины нарядились в мантильи и кружева. Резанов в своей форме камергера двора и в орденах был, бесспорно, самой яркой звездой вечера, на котором он танцевал с Кончитой в последний раз.

На следующий день в миссии провели службу: молились о том, чтобы путешествие «Юноны» прошло безопасно; русские офицеры пришли на службу в парадных мундирах. Потом в гарнизоне устроили прощальный обед.

Поэты и писатели много писали о последней встрече Резанова и Кончиты. Один из них, Андрей Вознесенский, считал, что при расставании было чувство безнадежности. «Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду», – говорит Кончита Резанову в поэме «Авось!».

Согласно описанию Лангсдорфа, прощание с русскими было прозаичным: «Губернатор, все члены семьи Аргуэльо, а также несколько друзей и знакомых собрались и махали нам шляпами и платками». «Юнона» дала салют из шести пушек (в общем, из всех действующих, потому что остальные были муляжами), и в ответ отсалютовали девять орудий испанской батареи.

Прозаичным, но не для всех. Почти через полвека после описываемых событий Кончита призналась молодой сестре Винсентии, что, когда корабль Резанова исчезал из виду, у нее возникло самое плохое предчувствие. «Несмотря на то что Кончита… никогда не сомневалась в преданности (Николая) и в искренности его чувств по отношению к ней, она сказала мне тогда, что в то время, когда корабль уплывал по водам залива, у нее возникло странное, тревожное и неприятное предчувствие, не покидавшее ее всю ночь и весь следующий день»⁵.

Обратный путь оказался непростым. Десять дней стоял полный штиль, потом у многих началась, как пишет Лангсдорф, «ревматическая лихорадка», да еще вдобавок ко всему такелаж кое-где сгнил и обвалился. Но еды на борту было вдоволь, и «вид у членов команды был здоровый, к ним вернулись силы и хороший цвет лица. Никто бы и не смог предположить, что это были те же самые люди, которые отплыли из поселения такими бледными, истощенными, худыми и несчастными».

Седьмого июня «Юнона» подошла к острову Ситка. Всем членам команды не терпелось сойти на берег, но после выстрела из пушки, возвещающего о прибытии корабля, никто не вышел их встречать. Когда «Юнона» была почти у берега, показались две байдарки, «гребцы в которых были такими тощими, что напоминали скелетов»⁶.

Увидев провиант, Баранов чуть не расплакался. Он признался, что был уже готов к тому, что колонию захватит тысячный отряд воинов-тлинкитов, появившийся на севере острова. Индейцы утверждали, что-де собрались ловить рыбу, но скорее всего готовились штурмовать крепость, так как для них не являлось секретом, что русские находились на грани голодной смерти. Эту информацию они получили от женщин, которых специально засылали в поселение, чтобы держать все под контролем. Так что Резанов вернулся как нельзя вовремя⁷.

Но и кроме угрозы со стороны индейцев жизнь в форте во время отсутствия «Юноны» была не самой веселой. В мае в бухту пришел корабль O’Cain с новым капитаном на борту по имени Джонатан Виншип (Jonathan Winship). Капитан необдуманно пригласил Баранова и его офицеров отобедать на борту. К сумеркам, пишет Виншип в своем дневнике, «все наши гости находились в состоянии сильнейшего опьянения и стали бедокурить. На пятой склянке (в девять часов вечера. – О. М.) они наконец-то сжалились над нами и покинули корабль. Среди них не было ни одного трезвого. На радостях мы выстрелили из пяти пушек и три раза прокричали «Виват!»⁸. Виншип взял себе сто охотников-алеутов (плюс двенадцать женщин в придачу), и Баранов был счастлив временно избавиться от лишних ртов. За промысловый сезон предприимчивый американец добыл 4820 шкурок, что сделало 1806 год рекордным по добыче меха за все время существования Русской Америки.

Кроме алкоголя Виншип привез в Новоархангельск важную информацию: король Гавайев Камехамеха хотел завязать с Барановым торговые отношения. Гавайцы могли предложить русским свиней, таро (не карты, а растение – колоказию съедобную), плоды хлебного дерева и пеньку для строительства судов, а взамен получить лес, льняные ткани и железо. Камехамеха намеревался лично посетить Ситку, осмотреть поселение и, как говорится, ударить по рукам.

Предложение делалось Баранову, но понятно, что за его спиной стоял Резанов, который давно утверждал, что торговля на Тихом океане жизненно необходима для России в целом и для Русской Америки в частности. И вот наконец было получено конкретное деловое предложение, которым, конечно же, следовало воспользоваться.

Резанов принялся писать письма: государю, Румянцеву и директорам компании. Еще во время пребывания в Калифорнии он написал письмо Румянцеву с извещением о том, что «Юнона» добралась до испанских колоний в Америке. Это письмо было отправлено из Сан-Франциско в Петербург испанской почтой через Мексику. Чтобы не компрометировать себя, Резанов ни словом не упомянул о своих отношениях с Кончитой, о переговорах со Святыми Отцами и о тех планах, которые вынашивал по поводу испанских владений в Америке.

После возвращения в Новоархангельск Резанов написал Румянцеву второе письмо – длиннейшее, убористым почерком на ста двадцати страницах. Сейчас оно хранится в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) в Москве. Именно на это письмо ссылаются иследователи, когда пишут об истории Российско-Американской компании. Однако существует и более ранний, черновой вариант письма, который нашли в бумагах Резанова, когда тот умер в Красноярске; ознакомиться с ним можно в Российском государственном историческом архиве (РГИА; Санкт-Петербург). Если сравнивать тексты, то можно найти более сотни разночтений, и о том, какие чувства Резанов испытывал к Кончите, мы узнаем из чернового послания⁹.

В финальной версии письма Резанов четко дает понять, что строил отношения с Кончитой с холодным расчетом и ставил перед собой не личные, а политические цели. Например, он пишет в черновой версии: «Позвольте рассказать вам о наших американских обычаях и привычках – когда искренне кого-нибудь любишь, тогда вся семья устраивает праздник и печет бисквиты, после чего приглашают дорогого гостя, чтобы он их попробовал, которого окружают всей семьей, чтобы показать, что всей семье важно, понравилось ли ему угощение. Я зашел на чистую кухню, в которой сидела дона Игнасия вместе с детьми и женской половиной дома. Гишпанки подходили ко мне по одной и предлагали отведать то, что они приготовили, поэтому получилось, что я еще один раз пообедал». Описание этого милого эпизода, как ни сложно предположить, в финальный текст не попало – Резанов не хотел, чтобы его отношения с семьей Аргуэльо показались сторонним лицам слишком близкими.

В черновике Резанов пишет: «Прекрасная Консепсия умножала день ото дня ко мне вежливости <…> мы ежечасно сближались в объяснениях, которые кончились тем, что я предложил ей свою руку и сердце». Этот пассаж Резанов переписал до неузнаваемости, и в финальном варианте получилось: «Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцатилетнем возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ее неприятною. «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего». Я представлял ей российский [край]посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и, наконец, нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». О помолвке с Кончитой Резанов изначально писал так: «Решимость обеих сторон, наконец, всех успокоила», однако в финальном варианте мы читаем слова «ее решимость, наконец, всех успокоила».

Вне всякого сомнения, Резанов боялся, что его помолвку с Кончитой расценят как предательство. Именно поэтому он буквально из кожи вон лез, чтобы доказать, что не перешел на сторону врага. В официальном письме Румянцеву он пишет, что роман затеял вовсе «не по пылкой страсти в моих летах уже места не имеющей, но совсем из других побуждений». Из каких же? Разумеется, из высоких – на пользу Отечества! Он не отвергает, что хотел бы вернуться в Калифорнию (как и обещал Кончите), но преподносит это совсем в другом свете: «Могу я новую показать услугу Отечеству личным обозрением гавани Вера-Круца, Мексики и таким проездом чрез всю внутренность Америки, каковым по подозрительности Гишпанского Правительства едва ли кто подробно мне воспользоваться может, привесть вам о всей торговле их, избытках, недостатках и прочем полные замечания; могу извлечь новые для соотчичей моих выгоды и, ознакомясь с Вице-Роем, попытать с восточной стороны Америки портов судам нашим, авось либо россиян во дни попечительного о них Государя откроют и из Петербурга торговлю теми избытками природы и произведениями промышленности нашей, которыми иностранцы на счет наш пользуются, могу в то же время кинуть лаз на торговлю Американских Штатов, побывав в них и соглася торговые их с нашею компанию виды». То есть перед нами предстает не потерявший голову любовник, а холодный и расчетливый дипломат.

Еще один момент. Михаил Булдаков, входивший в число директоров РАК, был женат на сестре покойной жены Резанова, то есть приходился ему свояком. Булдакову Резанов пишет: «Из моего калифорнийского донесения не сочти меня, мой друг, ветреницей. Любовь моя у вас, в Невском, под куском мрамора, а здесь – следствие ентузиазма и очередная жертва отечеству. Консепсия мила, добра сердцем, любит меня, и я люблю ее и плачу, что нет ей места в сердце моем. Прими, друг мой, мое признание, каюсь. Но ты, мой духовный поводырь, храни мои секреты». Насколько честно это его признание? Можно предположить, что Резанов не хотел, чтобы его родственники по линии Шелиховых, владевшие контрольным пакетом акций компании, неправильно истолковали его отношения с молодой девушкой, которая в случае заключения брака могла стать наследницей. Именно поэтому он и отписал Булдакову, что его отношения с Кончитой являются исключительно деловыми. А если нет?

Так что же это все-таки было? Мечты о расширении империи или предлог, под которым он хотел вернуться к невесте? Получилось, что сам Резанов изложил две противоречащие друг другу версии своих отношений с Кончитой. Вне всякого сомнения, он был очень сентиментальным человеком и постоянно писал о любви: к отчизне, к императору, к Кончите… Но в обеих версиях по отношению к влюбленной девушке он ведет себя расчетливо, или, если быть к нему чуточку добрее, к его чувствам подмешивается понимание того, что укрепление русско-испанских связей, пусть даже на личном уровне, может иметь серьезные политические последствия.

Но… После двух лет, проведенных в работе над этой книгой, после чтения дневников, писем и отчетов Резанова, после путешествий в самые забытые уголки Азии и Америки, где побывал камергер, я пришел к выводу о том, что его чувства к Кончите все же были искренними. Помните, он писал Булдакову: «Я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих»? Так какими же были эти «сердечные раны» – ранами любви или ранами от того, что Кончите «нет места» в его сердце? Мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос. Но за фасадом амбиций, зацикленности на статусе, а позднее – на том, как о нем будут судить потомки, нам открывается одинокий и страстный человек, умевший мечтать и любить.

Еще до посещения Калифорнии Резанов имел довольно четкое представление о том, как надо развивать русские колонии в Америке. Все его подходы были экономически обоснованными и очень прогрессивными. Он считал, что средством мотивации сотрудников, а также средством борьбы с воровством, пьянством и разгильдяйством, могут быть только наличные деньги. Горячие деньги, а не выплаченнные колонистам по возвращении в Охотск после многих лет работы в Америке.

«При отсрочке привилегии может компания с некоторым пожертвованием выписать на свой кошт мастеров с семействами их и дать им от себя на 20 лет привилегию, чтоб безданно и безпошлинно производили они работы свои, поставляя только в компанию выделку их и получая по условной цене наличные за то деньги, – пишет он директорам компании 6 ноября 1805 года из Новоархангельска. – Таковые люди сделали бы состояния свои, а компании сугубая бы была выгода от того, что поселились бы излишние семьи, и по истечении условного срока составили бы они доход компании, а между тем свои бы люди выучились и также промышленность и в других местах Америки распространиться могла». Резанов даже предлагал, но уже в секретных инструкциях Баранову, платить алеутам наличными за услуги, которые те оказывают, занимаясь промыслом пушного зверя. С введением денежной системы все, что сейчас мертво, оживет – в этом он был уверен.

В том же письме директорам РАК он развивает мысль, что людей надо привлекать в колонию хорошими условиями:

«Представя средства и устроения образованного людства из здешних жителей и поставя в виде потребное на то время, буду теперь говорить о способах к заселению, на которые потребны пособия от короны: 1-е, испросить у Престола ту милость, что ежегодно из ссыльных на выбор компании дано было хотя от 100 до 200 человек, из которых иных обсемьяня отправить в Америку, а другим доставить из Уналашки женщин, где их числом вдвое мужского пола. Столь малое количество не остановит никаких казенных заведений и в то же время преступникам будет милостию; 2-е, обратить сюда пьяниц здоровых, мастеровых и в работу годных, соглашая помещиков отдавать их в компанию на добровольных с нею условиях, для обоих сторон выгодных. Я думаю, что многие, имея в домах своих пьяниц в совершенную тягость, крайне довольны будут, буде компания за каждого из них до ревизии от 25 до 50 рублей оброку погодно платить обяжется, но нужно поставить сие фактом, чтоб помещики никогда не требовали возвращения их. Одна Москва снабдит сей край людьми и все еще половины тунеядцев не лишится. 3-е, исходатайствовать у Государя в закон, чтоб всех умышленно обанкротившихся купцов по изобличении в преступлении их посылал на поселение в Америке с получением от компании определенных заработком кредиторам их денег. Страх сего закона удержит людей от бесчестных деяний, ибо не будет уже им в виду возможности избегнуть так называемых партикуляром наказания и общее доверие к торговле чрез то более охранено будет. Словом, все таковые преступники и порочные люди здесь поневоле и исправятся и будут приносить пользу».

После Калифорнии, правда, его мнение насчет ссыльных (каторжников) изменилось: он стал сомневаться в том, что колонии могут быть обеспечены их трудом.

За лето, проведенное в Новоархангельске, Резанов написал развернутые инструкции Баранову о необходимых реформах, которые необходимо провести. Однако прогрессивным идеям этого человека не суждено было сбыться. Но если бы все произошло так, как он планировал, то история Русской Америки, а может быть, и всей России, развивалась бы по-другому.

Резанов покидал Ситку с верой в то, что ему удалось облегчить судьбу поселенцев и коренных народов. Я думаю, он был очень рад тому, что ему удалось достичь. «Я вижу, как моя счастливая жизнь помогает многим людям стать счастливыми, и то, что я работаю ради их благополучия, – писал Резанов в своем последнем письме Баранову. – Я видел, как одна написанная мной строчка может изменить их жизнь к лучшему, и от этой мысли я испытываю такое удовольствие, которое я не думал, что могу испытать, и все это говорит мне, что я не зря живу в этом мире»¹⁰.

Баранов принял «секретные указания» камергера с глубочайшим почтением и… проигнорировал их, как и все предыдущие и последующие инструкции, продолжая управлять, как и раньше.