Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

20. Смерть

Д’Вульф и Лангсдорф хотели как можно быстрее плыть в Охотск. Д’Вульфу надо было получить деньги по расписке Резанова, а Лангсдорф был обижен тем, что по приказу Резанова выбросили его драгоценную коллекцию, собранную за время плавания. «Я уже достаточно времени провел в Ситке, устал питаться рыбой, моллюсками и тюленями и решил, что с первым кораблем уеду в Европу», – писал Лангсдорф в дневнике. На Резанова он был зол. «Такой невежда, как Резанов, ничего не понимает и не любит науку, и он совершенно не помог моей работе, – жалуется ученый Крузенштерну. – Все, что мы пережили в Бразилии, Южных морях и на Камчатке, просто ничто по сравнению с событиями и сценами, свидетелем которых я был. Ох, как часто я вспоминал ваш добрый совет [о том, что не стоит ехать с Резановым]!»³

Однако выбраться из Новоархангельска оказалось не так-то просто. Бриг «Мария» еще предыдущей осенью вытащили на берег и использовали в качестве барака. Судно было построено из рук вон плохо, поэтому пришлось его частично разобрать, чтобы, если бог даст, со временем починить. Другой корабль под названием «Авось» еще не достроили. До окончания строительства Резанов решил оставить «Юнону» в гавани Новоархангельска. В поселении оставалось только одно судно – сделанный на Кадьяке «Ростислав», совсем небольшое, длиной тринадцать метров, и Резанов решил плыть на нем. Почему нет? До материковой России было три тысячи километров, но при благоприятном стечении обстоятельств такие суденышки могли пройти и большее расстояние. Управление кораблем было доверено Д’Вульфу, его первым помощником стал Эдвард Паркер (он же цирюльник, портной и скрипач). Команда состояла из трех кадьякских алеутов и одного русского. «Я несказанно рад тому, что первого июля покинул эту страшную дыру Ситку, – писал Лангсдорф. – Весь прошлый год я провел среди живых мертвецов и в компании мошенника Резанова»⁴. И здесь нужно уточнить, что «мошенника Резанова» на борту не было.

По мнению господина камергера, перед возвращением в Петербург у него оставалось одно важное дело: ему надо было наказать Японию за то, что она так высокомерно отнеслась к России и ее послу, то бишь к нему самому. Он так много страдал в Нагасаки, что должен был за это отомстить.

Судя по всему, сразу после провала миссии в Нагасаки Резанов стал вынашивать планы мести японцам. В июле 1805 года он написал императору письмо с сообщением о том, что собирается объявить Японии войну:

«Усиля американские заведения и выстроя суда, можем и японцев принудить к открытию торга, народ которого весьма сильно желает у нас. Я не думаю, чтобы Ваше Императорское Величество вменили мне в преступление, когда имея теперь достойных сотрудников, каковы гг. Хвостов и Давыдов, и, помощию которых выстроив суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае [Хоккайдо] селение их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх, дабы, отняв между тем рыбные промыслы и лиша до 200 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, которому они обязаны будут. А между тем слышал я, что они и на Урупе осмелились уже учредить факторию. Воля Ваша, Всемилостивейший Государь, со мною, накажите меня как преступника, что не сождав повеления, приступаю я к делу; но меня еще более совесть упрекать будет, ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую собою славе Твоей, а особливо когда вижу, что могу споспешествовать исполнению великих Вашего Императорского Величества намерений»⁵.

К этому письму Резанов приложил тщательно продуманный план ведения военной кампании. Согласно его плану, надо основать русскую колонию на Сахалине, построить там форт для гарнизона и артиллерии. Корабли компании будут нападать на мелкие японские суда. Правда, спустя полгода в письме Резанова директорам РАК от 15 февраля 1806 года прозвучат уже совсем другие слова, куда более миролюбивые: «Курильцы сказывали <…> что в 1797 году какое-то европейское трехмачтовое судно делало ей [Курильской гряде] описание, но войти не отважилось, а приезжали начальники в боте и занимались съемкою. Я полагаю, что Батавская Ост-Индская Компания, имея по открытиям своим некоторое право на Сахалин и Курильские южные острова, известясь тогда о предпринимаемой Россиею с японцами торговле по экспедиции Лаксмановой, послала судно для отыскания удобной гавани и что французская революция удержала, может быть, ее от исполнения дальних предприятий. Иному судну быть неоткуда и может быть уверену, что буде не предускорим мы, то батавцы несомненно будут нам некогда близкими к Камчатке соседями. Пора кажется и нам хоть столько приосаниться, чтоб по малой мере под носом у нас без спросу не шарили. <…> Жаль, буде пропустит Россия нынешнюю и столь выгодную для нее эпоху и даст какой-нибудь державе водворением ее в местах сих пресечь пути к обширной и наивыгоднейшей для нее торговли. Не дай Боже, чтоб нас предупредили в них силами, и для того нужно, не упущая времени, расположить план сей и к исполнению приступить со всею деятельностью»⁶.

Однако непосредственно перед отплытием в Калифорнию Резанов направил письму сёгуну с информацией о том, что Российская империя считает все земли, находящиеся севернее острова Хоккайдо, частью своей территории и что все японские поселения на этих территориях будут уничтожены⁷.

За всю свою жизнь Резанов пускался во много авантюрных предприятий. Как показало время, «объявление войны» Японии оказалось совершенно безуспешным предприятием. Никакие рейды на японские деревни не могли заставить японское правительство начать торговлю с русскими, но главное – император не предоставлял Резанову никаких полномочий для объявления войны с Японией. Но… ответ из Петербурга так и не пришел, и Резанов стал готовиться к военным действиям. Баранову было велено построить огороженные частоколом места, где будут содержать японских пленных (несмотря на увлечение идеями Адама Смита, Резанов планировал отправлять японцев в Русскую Америку в качестве рабов).

Двадцать четвертого июня военная экспедиция в составе двух кораблей: «Юноны» под командованием Николая Хвостова и «Авось» под командованием Гавриила Давыдова взяли курс на Сахалин. Бравым морякам было предписано плыть к Южному Сахалину, зайти в залив Анива и уничтожить находящиеся там японские суда. Резанов был на «Юноне» И тут случилось неожиданное – камергер… передумал. Или испугался? Он попросил Хвостова доставить его в Охотск, а Давыдову было приказано следовать в бухту Анива и ждать «Юнону» там.

Находясь на «Юноне», Резанов пишет многословные инструкции о том, как должна проходит военная операция. Да, уничтожить японские корабли, да, брать в плен всех способных к труду, а неспособным разрешить перебраться в княжество Мацумаэ, но предупредив, «чтоб никогда они Сахалина как российского владения посещать иначе не отваживались, как приезжая для торга». Курильцев, или айнов, живших на Сахалине, следовало «обласкать»: одарить их мануфактурой и прочими товарами, а старейшинам вручить медали и всем обещать защиту русского императора⁸. Хвостов должен был взять «реликвии язычников» из храмов для того, чтобы пленные японцы могли молиться. «Если японцы будут иметь возможность молиться, они в меньшей степени будут возражать против своего переселения и осядут в поселениях и городах, что привлечет в них свежий приток японцев». Потом Резанов взял у Хвостова клятву о том, что он никому не расскажет о целях экспедиции.

«Юнона» благополучно достигает Охотска, Резанов высаживается на берег и… 24 сентября, уже выехав в Петербург, камергер отправляет Хвостову письмо, в котором говорится, что следовать в Аниву не имеет смысла, так как путина прошла и японцы могли перебраться на зимовку на Хоккайдо: «Посему я считаю, что не стоит выполнять предыдущий приказ и плыть в Америку»⁹. Хвостов не понимает, что от него требуется, и снова поворачивает «Юнону» к Охотску, но Резанова там уже не было.

Таким образом, Хвостов оказался в ситуации, когда ему самому пришлось решать, как поступить. Можно высказать предположение о том, что Резанов просто снял с себя ответственность за предпринятые действия, но оставил лазейку, позволяющую ему взять лавры победителя в случае, если экспедиция все-таки состоится и будет успешной.

Увы, из этих противоречивых указаний Хвостов сделал вывод о том, что он все же должен отправиться в военный поход. «Хвостов оказался в сложной ситуации из-за противоречивости полученных им указаний, – писал вице-адмирал Александр Шишков в предисловии к опубликованным в 1810 году дневникам Давыдова. – Он понимал, что не мог отказаться от проведения военной экспедиции, о которой Резанов уже писал императору… [и, считая, что] Резанов не отменил экспедицию, а просто перенес на более позднее время, принял решение отплыть к берегам Сахалина»¹⁰.

Артиллерия на борту «Юноны» и «Авось» в щепки разносила рыболовные суденышки японцев и рыбацкие поселения. Были сожжены склады, захвачено большое количество рыбы, проса и соли, нескольких японцев взяли в плен. Хвостов и Давыдов были очень довольны своими успехами, но, как только они с триумфом прибыли в Охотск, их схватили и бросили в тюрьму – за ведение необъявленной войны. В тюрьме они могли бы просидеть очень долго, потому что комендантом города был личный враг Хвостова капитан Иван Бухарин, однако сочувствовавшие Хвостову жители города помогли им совершить побег. Не имея ни копейки, Хвостов и Давыдов поехали в Иркутск, где направили прошения губернатору Сибири и в военно-морское ведомство в Петербурге. «Мы не знали, какими полномочиями был наделен Его Превосходительство камергер и не имели права об этом спрашивать», – писал Хвостов в петиции адмиралу Чичагову. Все обвинения с Хвостова и Давыдова сняли лишь в 1809 году.

Последствия личной вендетты Резанова ощутил на себе и командир Второй русской кругосветной экспедиции Василий Головнин. Прибыв в 1811 году на императорском шлюпе «Диана» на остров Кунашир, входящий в состав Курильских островов, капитан получил приглашение выпить чаю в японской крепости. И тут случилось неожиданное. Когда Головнин и сопровождающие его офицеры встали, чтобы уйти, «начальник, говоривший дотоле тихо и приятно, вдруг переменил тон, стал говорить громко и с жаром, упоминая часто Резаното (Резанов), Николай Сандрееч (Николай Александрович Хвостов), и брался несколько раз за саблю. Таким образом, сказал он длинную речь. Из всей же оной побледневший Алексей (переводчик. – О. М.) пересказал нам только следующее: «Начальник говорит, что если хотя одного из нас он выпустит из крепости, то ему самому брюхо разрежут»¹¹. В итоге Головнин, два русских офицера и четыре матроса просидели в японской тюрьме два года, до тех пор пока Головнину не удалось убедить японцев в том, что Хвостов и Давыдов вовсе не действовали по указанию российского императора. «Резанов своими действиями сильно навредил и себе, и Российско-Американской компании», – писал Головнин, который, по совершенно понятным причинам, не был страстным поклонником Резанова.

Так бесславно закончилась первая попытка России установить дипломатические отношения с Японией. Следующую попытку сделали лишь через пару десятков лет. На самом деле Россия и Япония все еще находятся в состоянии войны. В последние дни Второй мировой войны советские войска захватили южные Курильские острова (те самые, которые Резанов хотел присоединить к Российской империи в 1806 году), в результате чего японцы так и не подписали соглашение о мире с СССР.

Самому Резанову не суждено было узнать, каких дров он наломал и какие плачевные последствия имели его противоречивые указания. В то время, когда Хвостов плыл в шлюпке к берегу в Охотске, Резанов пересекал горы Станового хребта. Одному из своих друзей он писал, что скакал галопом, не слезая с седла ни днем, ни ночью. На самом деле как особо важная персона тех времен он путешествовал со своим личным слугой, четырьмя охранявшими его казаками, якутами-проводниками, а также с грузом необходимых в дороге вещей и продуктов. Целый обоз! Тем не менее камергер наверняка ехал так быстро, как только мог.

«Стояла поздняя осень, и мне пришлось переходить вброд еще не замерзшие реки. Днем в седле мне было тепло, но ночами в снегу я очень мерз, заболел и однажды 7 октября упал с лошади и пробыл без сознания двадцать четыре часа. Меня положили в якутскую юрту поблизости реки Алдан, там я пришел в себя и вынужден был подождать того, как река покроется льдом. После того как лед сковал реку, я 23 октября помчался дальше, но тут болезнь вернулась. Я боролся со смертью, и вот только второй день, как я снова на ногах. Сейчас жду снега, чтобы двигаться дальше, уже без остановок»¹².

Резанова, у которого была высокая температура, везде чествовали, как героя. «Приехав в Якутск, видел я благодарность сотчичей моих, весь город за рекою встретил меня, и наперерыв угощали. Здесь, в Иркутске, еще более видел ласки их, меня задавили поздравлениями. Я из благодарности, хотя без удовольствия, но таскался всюду, и из той же благодарности дал я и городу в доме училища на 300 человек обед, бал и ужин, который мне 2 т. руб. стоил», – пишет Резанов Булдакову в своем последнем письме. Празднество, устроенное в честь Резанова, долго не могли забыть местные жители. Иркутский купец Иван Калашников писал, что «завтрак и танцы начались в одиннадцать, и продолжались торжества до раннего утра следующего дня»¹³.

Впрочем, трехмесячное пребывание камергера в Иркутске состояло не только из развлечений. В городе Резанов узнал, что «Надежда» и «Нева» вернулись в Петербург, где были встречены с великим ликованием: после поражения под Аустерлицем в предыдущем году империи нужны были хорошие новости и новые герои. Не обошлось и без накладок: Крузенштерн приказал Лисянскому дождаться «Надежды» в море, но Лисянский не стал этого делать и прибыл в Кронштадт 6 августа, за неделю до «Невы». Узнал Резанов и о том, что государь щедро наградил участников экспедиции. Тут и развеялись сомнения в том, кто же на самом деле был руководителем экспедиции. Указ о награждении Крузенштерна орденом Святого Владимира 3-й степени начинался словами: «Нашей волей было доверено руководство экспедиции…» Эта новость, вероятно, была для Резанова большим ударом, но в письме Булдакову он благородно пишет: «Все получили награды, и один только я ничего не желаю потому, что не о том мыслю и ничего не удобен чувствовать. <…> Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил, я сделался равнодушен <…> Я увидел, что одна счастливая жизнь моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них разливать себя. Испытал, что одна строка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе вообразить не мог. А все это вообще говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа. Но гордость ту, чтоб в самом себе находить награды, а не от Монарха получать их».

Можно предположить (хотя это догадка, не подтвержденная записями в книге почтовых отправлений компании, которая велась очень аккуратно), что до Резанова дошли наконец письма Румянцева, в которых тот категорически запрещал развязывать против Японии военные действия (Румянцева Резанов поставил в известность о своих планах одновременно с государем). Вне всякого сомнения, Резанову читать это было неприятно и больно. И наверняка он страдал бы еще сильнее, если бы знал, что Хвостов вступил на тропу войны.

Наталья Шелихова в то время жила вместе со своей дочерью Авдотьей в доме Булдакова в Петербурге. Ранее она написала зятю, что он сильно испортил свою репутацию истеричным письмом с Камчатки, в котором рассказывал о том, что собирается начать войну против Японии. «Матушка пеняет, – откликается Резанов, – что я причиною, что граф на меня в неудовольствии, но что обещает столько же быть ко мне благосклонным, как прежде, и что всякого мне добра желает. Сожалею, что старушка огорчается, жалею, что граф не снизошел моей слабости. Но я не виню графа, потому что нет ему пользы вредить мне, впрочем, слава богу, все кончилось».

Резанов чувствовал себя все хуже и хуже. Судя по симптомам, он заболел воспалением легких. Регулярно, два раза в день, его навещал губернатор Иркутска Иван Пиль, но помочь он был не в силах. Скорее всего Резанов понимал, что умирает («Письмо матушки и детей, сегодня же с курьером полученное, растравило все раны мои, они ждут меня к новому году, но не знают, что, может быть, и век не увижусь»), и все же в начале февраля он собрался с силами и снова двинулся в путь.

В дороге, против обыкновения, он не написал ни одного письма, и цитируемое письмо Булдакову от 24–26 января 1807 года стало последним в его жизни. В этом письме очень много грамматических ошибок (вероятно, Резанов надиктовал его секретарю), но разве дело в этом? Оно вышло очень сердечным. Он вспоминает свою усопшую супругу Анну: «Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и плачу. Ты прольешь тоже слезу здесь, что делать, друг мой, пролей ее, отдай приятную эту дань ей; она тебя любила искренне, ты ее тоже. Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою со временем, и буде нет, но не могу умирать на дороге и возьму лучше здесь место, в Знаменском, близ отца ее».

Резанов очень переживал о судьбе своих детей и был рад тому, что Румянцев взял их под свое покровительство: «Матушка описывает, что граф Н. П. [Николай Петрович Румянцев] столько к ней милостив, что посылает наведываться о сиротах моих; у меня текут опять слезы, и благодарность извлекла их».

Первого марта кортеж камергера подъехал к Красноярску, торговому городу на реке Енисей. Резанов был без сознания. Казаки вынули его из кибитки и внесли в дом купца Родюкова. В тот же день Резанов умер.

Слава, к которой Резанов так долго стремился, пришла к нему после смерти. По словам одного местного жителя, который вел дневник, тело Резанова положили в холодную комнату, и две недели «живописцы снимали с него портреты для отправки в Петербург»¹⁴.

Резанова похоронили на кладбище при церкви Вознесения. В 1807 году Гавриил Державин написал оду, посвященную усопшему камергеру и своему протеже. Это трогательное стихотворение можно назвать одним из лучших произведений старого поэта-царедворца. Обидно только, что все, что в нем сказано, очень далеко от правды.