Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

16. Голод, болезни, кораблекрушения и смерть

«Несколько дней прошло в пирах и развлечениях, на время которых все дела полностью отложили»³. После этого офицеры «Марии» начали готовиться к зимовке. Команду расселили без намеков на удобства. «Дома здесь все еще не достроены и представляют собой небольшие комнаты без печки. Крыши покрыты таким тонким слоем соломы, что от частых дождей протекают», – жаловался Лангсдорф. Многие колонисты жили в еще более спартанских условиях – в палатках. «Как только покрывали в домишке крышу, люди моментально заселялись»⁴. Баранов жил не намного лучше остальных. «Условия жизни очень скученные, но тот, кто завоевал эту землю, живет едва ли не хуже остальных, – писал Резанов директорам компании 5 ноября. – Он обитает в дощатой юрте, где так сыро, что плесень надо вытирать каждый день. В стенах жилища так много дырок, что оно протекает, словно сито. <…> Это удивительный человек! Он думает только о благополучии других и совершенно забывает о своем собственном. Однажды я увидел, что его кровать стоит в большой луже, и высказал мнение о том, что, наверное, ветер где-то оторвал доску. «Нет, кажется, эта лужа появилась из-под земли», – спокойно ответил он и продолжал заниматься своими делами».

Несмотря на то что с тлинкитами был заключен мир, русские исходили из того, что находятся на вражеской территории. «Мы живем на скале, пушки всегда наготове, и люди вооружены, – писал Резанов Гидеону на Кадьяк 11 сентября 1805 года. – Я опасаюсь, что индейцы снова достанут ножи, чтобы перерезать русских. Местные жители – удивительные дикари. Сейчас их сдерживает только страх, но они затаили на нас зло, и мы знаем, что они варварски относятся к тем русским, которые попали к ним в плен»⁵.

Опасения Резанова были совершенно обоснованными. Когда шаманы тлинкитов бросали в воду белые перья в знак того, что хотят заключить с русскими мир, индейское племя на севере Ситки напало на корабль из Бостона. Этот корабль зашел в пролив Милбанке с целью торговли. Как только индейцы поднялись на борт, вождь ударил капитана Лемюэля Портера ножом в живот. Сопровождавшие его индейцы выхватили пистолеты из-под вороха шкурок калана и застрелили двух матросов. И тут же тлинкиты стали залезать с лодок на корабль. Американцы выстрелили по ним из мелкокалиберной пушки картечью (фактически по юту собственного корабля), но это не помогло. В результате схватки с индейцами погибли все офицеры, капитан Портер выжил лишь чудом, из всей команды не пострадали только шесть человек. Нападение было не единичным – за пять лет американцы потеряли шесть кораблей. Поэтому Резанов не верил заявлениям индейцев о том, что они по-честному заключили с русскими мир. «Бывшие на промысле байдарки видели здесь близ входа в гавань лавирующее трехмачтовое судно, и мы поприготовились встретить дорогих гостей, однако ж оно, не заходя, склонилось в южную сторону»⁶.

Русские редко выбирались за частокол. Даже когда они ходили в лес, сама природа казалась им враждебной. Леса на юге Аляски темные, густые и влажные, продвигаться по ним так же сложно, как в джунглях. «Лес тут такой густой, что мне кажется, с момента сотворения мира и до появления в этих местах русских солнце никогда не освещало его недра, – писал Резанов. – Глушь просто пугающая. Стоит сделать несколько шагов по лесу, как на глаза попадаются совершенно удивительные вещи: из наваленных друг на друга стволов растет новое дерево». Резанов писал о наполненных водой ямах, «которые кажутся бездонными… в этих лесах надо не идти, а ползти». Русские вырубили секвойи перед крепостью и постарались избавиться от зарослей крапчатого болиголова, но даже после того, как свалили тысячи деревьев, «расчищенная площадка оказалась мизерной», а древесина слишком мокрой для того, чтобы жечь ее на уголь, и слишком твердой, чтобы пилить на доски. Под постоянно моросящим дождем бревна не сохли, а гнили. «Осень – худшее время года, – жаловался Резанов. – Начиная с октября дожди идут и днем и ночью… Все это очень утомительно».

Возможно, Резанов скучал из-за отсутствия развлечений, но у Баранова дел было невпроворот. Вот как деликатно описывал проблему Лангсдорф: «Губернатор фон Баранов принял гостей, среди которых был камергер Императорского двора фон Резанов… Однако было совершенно очевидно, что он не готов принимать такое большое количество людей». Судя по всему, Баранов ожидал, что прибывшие привезут достаточно провианта, чтобы прокормить себя, а Резанов и его люди думали, что о них позаботится принимающая сторона. Еды на всех не хватало еще и потому, что после окончания промыслового сезона в Новоархангельск вернулись как русские охотники, так и охотники-алеуты, и Баранов оказался в ситуации, когда ему надобно было прокормить не пятьдесят, а двести человек.

Спасение пришло неожиданно. В Новоархангельск пришел американский трехмачтовый фрегат «Джуно» (Juno) водоизмещением 250 тонн. Капитаном на корабле был 26-летний Джон Д’Вульф. На Ситке он собирался немного подправить свой корабль после не совсем удачного маневрирования среди прибрежных скал. В трюме «Джуно» было полно приятных вещей – ром, табак, патока, мешки с сахаром и рисом, галеты, мука и мануфактура. Вместе с пятью другими судами из Бостона фрегат ходил вдоль побережья, стараясь продать как можно больше товаров, но отношения с тлинкитами были напряженными, и торговли не получалось. Кстати, именно «Джуно» помог команде «Атагуальпы», которую, если вы помните, индейцы взяли на абордаж в проливе Милбанке.

Баранову нужны были продукты, и вдруг Д’Вульф, которого он знал и раньше, предложил ему купить корабль. Корабль? А почему бы и нет? Для РАК это было бы хорошим приобретением. Но у Баранова не хватало денег, чтобы осуществить сделку. Он замялся, и тогда «Джуно» вместе со всем его грузом купил Резанов. Авансом. Подпись Резанова, который был одним из директоров компании, гарантировала выплату. Чтобы сбить цену, камергер двора Его Величества под большим секретом сообщил Д’Вульфу, что в Новоархангельск направляются российские военные корабли и вскоре в этих местах американцам вообще запретят вести торговлю. (Обманул, конечно.) Однако, как выяснилось, Д’Вульф не боялся появления российских военных судов. Единственной проблемой для него была следующая – как бы ему и его команде добраться с мехами, стоимость которых частично покрывала продажную сумму, до Кантона?⁷

Выход нашелся. Российско-Американская компания в лице Резанова приобрела фрегат «Джуно» (переименованный Резановым в «Юнону») со всем грузом, а также «восемью пушками и шестью фалконетами» за 68 000 долларов, то есть приблизительно за ту же цену, что и «Надежду» и «Неву», но без груза. В начале октября из Якутата прибыл принадлежавший РАК «Ермак». Русские загрузили в его трюм 572 шкурки калана стоимостью 13 000 долларов и дали Д’Вульфу 300 долларов серебром – практически все деньги, которые имелись на тот момент в казне компании в Новоархангельске⁸. Резанов выписал долговое обязательство на 54 638 долларов, которые Д’Вульф мог получить в штаб-квартире компании в Санкт-Петербурге. Также на «Ермак» загрузили продуктов на сто дней, перенесли на него, после некоторых колебаний, шесть мелкокалиберных пушек с «Джуно», тридцать мушкетов и снабдили судно двумя сменами парусов. Крупнокалиберные пушки перешли в арсенал компании.

Пятого октября под звуки салюта из пушек Д’Вульф опустил с мачты своего бывшего корабля американский флаг (самую последнюю на тот момент версию, где было пятнадцать звезд и столько же полос, потому что к тому времени к союзу уже присоединились штаты Вермонт и Кентукки), и на «Юноне» был поднят флаг Российско-Американской компании⁹. Под крики «ура» на берег выгрузили 1955 галлонов патоки, 3000 фунтов сахара и, чему русские радовались больше всего, шесть больших бочек рома. Также из трюма извлекли шесть тюков отменного виргинского табака, каждый из которых весил 1800 фунтов.

На закате своей жизни Джон Д’Вульф написал мемуары о том, как он путешествовал по Русской Америке и Сибири. Из этих мемуаров можно сделать вывод о том, что в молодости он был человеком, искавшим приключений на свою голову. И то сказать – взял да поменял свой корабль с грузом на клочок бумаги (ну да, и на меха) и позволил Резанову убедить себя остаться в Новоархангельске, чтобы на следующий год вдвоем с ним вернуться в Петербург.

Американец был «приятно удивлен»: оказывается, «разговоры о том, что русские якобы стоят по уровню развития чуть выше дикарей», не соответствуют действительности. Он быстро нашел общий язык и даже подружился с Георгом Лангсдорфом, который тоже был большим любителем приключений.

Д’Вульф поручил командование «Ермаком» своему первому помощнику Джорджу Стетсону, и 27 октября судно с мехами на борту отбыло из Новоархангельска в Кантон. «Я долго смотрел на корабль, исчезающий на горизонте, а потом вернулся в деревню. Не буду торопиться – буду жить день за днем, стараясь добиться лучшего в той ситуации, в которой окажусь», – философски писал Д’Вульф. Вместе с американцем остался его слуга Эдвард Паркер, «самый обычный матрос, но человек весьма полезный. По профессии он цирюльник, и к тому же довольно неплохо шьет, а также играет на кларнете и скрипке. То, что он музицирует, может скрасить наше существование и развеять грусть»¹⁰.

«Юнону» было решено отправить на Кадьяк за провиантом, к Иоганну фон Баннеру (Ивану Баннеру), который в отсутствие Баранова заправлял делами на этом острове. Капитаном судна назначили лейтенанта Хвостова. На Кадьяке в трюм загрузили сушеную рыбу – 70 000 штук, однако когда судно прибыло в Новоархангельск, в трюме оказалась только половина от этого количества. Резанов обвинил Хвостова в том, что он продал рыбу по пути – или сам, или позволил сделать это членам своей команды. Началась ругань, Хвостов в сердцах закрылся в капитанской каюте на «Юноне» и там, забегая вперед, провел большую часть зимы. Впрочем, о разногласиях Резанова и Хвостова быстро позабыли, увидев женщин-алеуток, которых Баннер прислал Павловской Гавани для развлечения скучающих обитателей Новоархангельска.

Лангсдорф кипел от возмущения. «Совершенно очевидно, что алеуты являются рабами компании. Ни один алеут из Кадьяка не поедет сюда по своей воле!» Но Баннер точно знал, как развеять тоску и поднять моральный дух одиноких мужчин. Баранов приказал прибраться в бараке и устроить танцы. «Танцевали кадриль и контрдансы», на девушках была русская одежда. Резанов и Лангсдорф играли на скрипках, американец Джордж Паркер (однофамилец слуги Д’Вульфа Эдварда), один из выживших во время резни на Ситке в 1802 году, играл на кларнете. «Еды было много, танцевали до упаду, и было весело».

Пришла зима, а вместе с ней непрекращающиеся дожди и странные атмосферные явления. «На протяжении многих часов темными ночами вокруг штыков ружей и металлического наконечника флагштока на горе наблюдался синеватый электрический свет – огни святого Эльма»¹¹, – писал Лангсдорф. Доктор увлекся орнитологией, он был метким стрелком и, «конфисковав байдарку с помощью авторитетного тона» (позже он отметит в своих мемуарах, что русские совершенно не понимают вежливого обращения), почти ежедневно отправлялся на охоту. Из своего английского ружья Лангсдорф стрелял птиц, мясо отдавал в общий котел, а из перьев делал чучела¹².

Большая часть обитателей Новоархангельска не проявляла вообще никакой инициативы. Лейтенант Александр Сукин[68], который раньше был капитаном «Ермака», впал в полнейшую депрессию. «Он только спит и пьет, – пишет Лангсдорф. – Он ничем себя физически не утруждает, не ходит ни к кому в гости, и никто не приходит в гости к нему. Он живет так тихо, что его не видно и не слышно, и кажется, что он вообще не существует». Сукин обитал в комнате вместе с лейтенантом «Марии» Машиным, но никто не видел, чтобы они когда-либо разговаривали. «Видимо, они настолько заняты проблемами настоящего или мечтами о будущем, что не в состоянии найти тему для общей беседы»¹³.

Поведение лейтенанта Хвостова, того самого, что поселился в капитанской каюте «Юноны», стоявшей на якоре в клубах тумана, становилось все более опасным для окружающих. У лейтенанта и до этого была репутация сильно пьющего человека. За два года до описываемых событий он приплыл на Кадьяк, высадил окно и с минимального расстояния выстрелил в Баннера. Промазал, к счастью, но Баннеру пришлось запереться в своей конторе, чтобы не быть убитым. Хвостов, писал Резанов директорам компании в Санкт-Петербург, вошел в запой, который длится уже три месяца. Судя по записям магазина компании, он выпил девять с половиной ведер «французской водки» и еще два с половиной ведра «крепкого спирта». Напомню, что ведро вмещает в себя четыре галлона[69], следовательно, получается, что бравый лейтенант меньше чем за сто дней выпил 272 бутылки алкоголя. Кроме того, он «споил с кругу корабельных подмастерьев, штурманов и офицеров». На борту «Юноны» находилось несколько пушек, так что запой Хвостова действительно грозил крупными неприятностями.

Убедить лейтенанта в том, что не стоит расстреливать русскую колонию и тем более не стоит уплывать на корабле в неизвестном направлении, удалось его приятелю Давыдову. Давыдов, который «был всегда трезвого поведения», рассказал Резанову, что «беспросыпное пьянство» лишило Хвостова ума и тот «всякую ночь снимается с якоря, но, к счастью, что всегда матросы пьяны», поэтому не в состоянии выполнять его приказы»¹⁴.

В минуты, свободные от бытовых волнений, Резанов размышлял о будущем Русской Америки. Было совершенно очевидно, что что-то нужно менять. Существование колонии все больше и больше зависело от поставок продовольствия американскими кораблями. Суда РАК находились под командованием алкоголиков и маниакально-депрессивных личностей вроде Хвостова. «Мне кажется, нужно, – пишет Резанов, – чтоб служащие здесь имели от Правителей аттестаты, а Главное Правление посылало ежегодно в Адмиралтейскую коллегию формулярные о них списки, потому что когда служащим не позволяется и в России буйствовать, то тем еще менее в отдаленных областях ее. А в здешнем краю постановить от правления компании законом, чтоб куда придут они на зимовку или куда рейс свой не сделают, то повсюду от начальства компании, Правителя ли или кто бы там ни был предъявляли о благонравном их поведении аттестаты. Сие и в России делается, когда в проводе рекрут берут таковые от всех селений, на пути лежащих, что обид и притеснений не было, и так, кажется, для честного человека никакое одобрение неприятным быть не может»¹⁵.

Несмотря на все сложности, Резанов сумел разработать и представить директорам компании смелый план развития. Глядя на бостонских купцов, писал он, можно сказать, что успех Русской Америки будет зависеть от наличия достаточного количества судов. Если компания сможет собрать большой флот для того, чтобы торговать с разными странами в Тихом океане, а также для сдерживания экспансии американцев, колонию ждет процветание. Резанов мечтал, что корабли компании будут плавать не только в Кантон, но и в «Кочин в Китае, Тонкин (современный Вьетнам), Бирманскую империю и Индию». Свое письмо камергер отправил в Санкт-Петербург на корабле «Елизавета» вместе с грузом пушнины на полмиллиона рублей, однако Резанов считал, что «несмотря на драгоценные грузы, компания не выживет, если ее организация останется такой же, как сейчас». Система, при которой поставки происходят нерегулярно, «ничего не решит, и она не может быть основой нашего предприятия».

По мнению Резанова, главным местом для торговли с бостонскими купцами должна стать Камчатка. Именно на Камчатке можно спокойно, не опасаясь столкновений с индейцами, покупать американские товары и товары из Вест-Индии и продавать меха из русской Аляски. Потом эти меха американцы могут так же спокойно продавать в Кантоне, где пока запрещена торговля с русскими напрямую. Также Резанов планировал совершить вояж из Калифорнии до Батавии и Бенгалии и уже оттуда вернуться в Россию. По его словам, это было бы «первой попыткой наладить прямые торговые отношения между Индией и Охотском». Он писал о том, что на испанских верфях в Чили используют американский и английский лес, но отчего бы не поставлять туда древесину из Сибири и Аляски? И что самое любопытное – Резанов за полвека предугадал, что китобойный промысел станет очень доходным. «Китовый жир используют в Индии, и мы можем быть уверены в том, что этот жир будет покупать и Япония», – писал он, предполагая, что центром российского китобойного промысла может стать Авачинская бухта.

Но, самое главное, Резанов полагал, что территории Русской Америки нужно любой ценой расширять к югу, туда, где климат теплее, индейцы не такие враждебные и земля более плодородная. Он предлагал основать поселение в устье реки Колумбия (поблизости от современного Портленда, штат Орегон), «откуда мы можем постепенно двигаться на юг до порта Сан-Франциско. <…> Через десять лет, набравшись сил, мы получим возможность следить за порядком вдоль всего Калифорнийского побережья, и как только политическая ситуация в Европе станет благоприятной, сможем объявить эти земли российской территорией».

Начиная с Семилетней войны все крупные военные конфликты затрагивали интересы как Старого, так и Нового Света. Наполеоновские войны в этом смысле не были исключением. Так если перекраивалась политическая карта Европы, почему нельзя изменить и карту Америки?

«Испанцы очень слабы в этой стране, и если в 1798 году, когда объявили войну, компания обладала бы силами, соизмеримыми с размером ее владений, мы с легкостью могли бы оккупировать Калифорнию вплоть до миссии в Санта-Барбаре… Сама природа не дает испанцам возможности отправлять подкрепления по суше из Мексики. Испанцы не используют плодородную землю и двигались на север только для того, чтобы обезопасить свои границы. Но я оставлю мысли о будущем, которые скрыты Судьбой, и продолжу писать о настоящем»¹⁶.

Резанов писал о том, что, если Россия не расширит и не защитит свою тихоокеанскую империю, то другие страны воспользуются возможностями, которые даст им развал испанской колониальной империи[70]. «Если мы не поторопимся, то Батавия (то есть Голландия) станет нашим ближайшим соседом на Камчатке», – писал он. И непобедимая Франция (Резанов называл эту страну «Новой империей») очень быстро отправит корабли по следам Лаперуза. «Будет очень обидно, если Россия не воспользуется таким удачным стечением обстоятельств и позволит иностранной державе занять доминирующее положение в торговле в этом регионе»¹⁷. Однако в письмах друзьям Резанов признавался, что грандиозные планы никак не стыкуются с беспросветно жалкой реальностью существования русских на американском континенте. «Иногда амбиции и дух предпринимательства помогают мне быть твердым и решительным. А иногда мои собственные планы кажутся мне самому непозволительной выдумкой, – признавался он своему родственнику Булдакову, в письмах которому часто становился сентиментальным и драматизировал происходящее, жалея самого себя. – Я оставил все и пожертвовал всем, но не хочу слышать похвальных слов или получить какой-либо награды. Может, я умру здесь, но умру счастливый тем, что мой Государь оказал мне честь и позволил стать одним из первых россиян, которому суждено, так сказать, бродить по острию ножа…»

Однако Резанов прекрасно понимал, что всем его великим планам никогда не суждено будет осуществиться, пока он сам не сможет разобраться и упорядочить хаос, царивший в Русской Америке. «В действиях компании нет никакой организации», писал он, сравнивая колонию с «сиротой, оставленным на попечение Судьбы». По мнению Резанова, даже дома в колонии строили не так, как следовало бы. В заметках камергера мы читаем, что ему «было редко холодно». Такие слова об Аляске мог написать только русский, однако, если сравнивать с Сибирью, его замечание вполне понятно. Срубы из толстых бревен с большой печью идеальны для Сибири, где зима холодная, но не для Аляски, где зимы теплые и большая влажность. Вместо срубов, в которых «от дыхания людей сыреют стены, создавая неприятный запах», Резанов предлагал ставить дощатые дома на высоких фундаментах с использованием глины, крыши делать из соломы или ветвей, а вместо печей устраивать открытый очаг для улучшения вентиляции, чтобы одежда быстро сохла. Именно такие дома появились на Аляске чуть позже.

Резанова волновало то, что индейцы благодаря американцам были вооружены лучше, чем русские. Присланные из Охотска ружья оказывались «с дефектами и совершенно бесполезными», разве что лишний раз напоминали о воровстве на базах компании. «Очень сложно забыть проходимцев в Охотске. Было бы правильно не только заставить их заплатить за воровство, но и отправить этих людей в Америку, чтобы они сами могли увидеть, какой вред причиняет их обман и то, что многие заплатили за него своими жизнями».

Однако в гораздо большей степени, чем все вышеперечисленное, нашего героя тревожил вопрос кадров. Компании всегда было сложно найти и удержать хорошие кадры. Если раньше у Резанова теплилась надежда, что РАК удастся убедить имеющих профессию свободных людей по собственной воле поехать в Америку, то столкновение с реальностью наверняка убедило его в том, что вряд ли такие найдутся. Резанов наверняка помнил посещение английской тюрьмы Ньюгейт, где готовили отправку 400 заключенных к берегам Австралии. Проведя целый год вместе со всяким сбродом, то бишь работниками компании, которые «за стакан водки готовы любому перерезать горло», он пришел к выводу, что использование труда каторжников было бы предпочтительнее.

Резанов считал, что принятие в России законов, подобных британским – о пересылке осужденных в колонии на территорию Русской Америки, – может многое изменить. (Однако он упускал из виду, что в Русскую Америку и так попадали только худшие из худших, самое настоящее отребье.)

Также, по мнению Резанова, в Америку можно было бы отправлять непослушных крепостных, договариваясь с их хозяевами: «Обратить сюда пьяниц здоровых, мастеровых и в работу годных, соглашая помещиков отдавать их в компанию на добровольных с нею условиях, для обеих сторон выгодных. Я думаю, что многие, имея в домах своих пьяниц в совершенную тягость, крайне довольны будут, буде компания за каждого из них до ревизии от 25 до 50 рублей оброку погодно платить обяжется, но нужно поставить сие фактом, чтоб помещики никогда не требовали возвращения их. Одна Москва снабдит сей край людьми и все еще половины тунеядцев не лишится».

Как вы видите, несмотря на все свои передовые идеи, Резанов был крепостником (собственно, как и любившие свободу господа, написавшие незадолго до этого американскую конституцию, но оправдывавшие рабство).

Лангсдорфа шокировала повседневная жестокость, которую он наблюдал на территории Русской Америки. «Русские, что живут здесь, не имеют никакой гарантии защиты частной собственности и даже жизни. Когда их угнетают, им даже некому жаловаться и не у кого искать справедливости. Унизительно видеть, как, словно в тюрьме, живут эти несчастные, голодные и почти голые люди, когда склады РАК ломятся от изобилия еды и одежды»¹⁸. В компании существовала кредитная система, согласно которой работники покупали еду и одежду в магазинах компании по сильно завышенным ценам. Стоимость покупки вычиталась из зарплаты. В результате люди оказывались «не кредиторами, а должниками». «Они залезали в долги и становились заложниками своего долга, после чего старались утопить горе в вине. <…> Через много лет работы в компании они считали, что им повезло, если они возвращались домой с пустыми карманами, с подорванным здоровьем и полностью психологически раздавленными»¹⁹.

Лангсдорф оказался настоящим ученым мужем. Он приехал в Русскую Америку для того, чтобы увидеть и описать чудеса природы, и весьма серьезно относился к этой задаче. Но еще больший интерес представляют его социальные зарисовки. Вот один из примеров. Перед Рождеством в Новоархангельск неожиданно пришла делегация тлинкитов: русских звали на пир. Индейцы «пришли в места, которые ранее им принадлежали, и не показывали свои враждебные чувства, хотя, конечно, сложно представить, чтобы в их душах этой враждебности не было»²⁰, – пишет Лангсдорф. Индейцы разбили невдалеке от форта свои палатки и угощали русских «удивительным разнообразием еды»: ягодами, консервированными в тюленьем жиру, копчеными гусями и соленым лососем; они словно смеялись над неспособностью пришлых людей прокормить себя в условиях изобилия края, который их окружал. Впрочем, было понятно, кто в этом краю истинные хозяева.

Вождей пригласили в дом Баранова, те приглашение приняли, но, уже имея некоторый опыт, алкоголя не употребляли: опасались, что, «лишившись чувств, могут стать легкой добычей русских».

Лангсдорф захотел посетить деревню индейцев, однако никто из русских компанию ему не составил: тоже побаивались. Резанов, по словам ученого, был совершенно уверен в том, что «только ужас, который внушала тлинкитам европейская артиллерия, заставил их показать то, что они дружески к нам настроены»²¹. А вот американец Д’Вульф Лангсдорфа поддержал. Они пришли к индейцам в сопровождении алеута, который раньше был рабом у тлинкитов, говорил на русском и на языке этого племени и мог быть переводчиком. До деревни добирались на трехместной байдарке; тлинкиты встретили гостей радушно, накормили и три дня развлекали танцами.

Наблюдения Лангсдорфа за индейцами по своей значимости сравнимы с теми, которые ранее сделали Кук и Ванкувер. Позднее книга Лангсдорфа «Путешествия по морям и суше» стала антропологическим бестселлером. «Когда кожа индейцев очищена от грязи, которая, как они сами считают, украшает их, она светлая, как у европейцев, и черты лица у них приятные», – пишет Лангсдорф. Правда, у женщин племени тлинкитов «самое странное и неестественное представление о красоте, которое только можно себе представить». Еще в детском возрасте им делают надрез на нижней губе и, чтобы растянуть ее, вставляют постепенно увеличивающиеся в размере деревянные круглые плашки, доходящие до пятнадцати сантиметров в диаметре. Впрочем, ученый находит, что представление о красоте может быть странным и у европейцев: «Зачем, спрашиваю я, мы посыпаем волосы мукой, когда хотим выглядеть величественно и импозантно?» Основным недостатком «моды» на растянутые губы, по мнению Лангсдорфа, было то, что «прекрасный пол невозможно нормально поцеловать». Мужчины-тлинкиты, как он пишет, тоже очень внимательно относились к своей внешности. Перед важными церемониями они смазывали волосы жиром, посыпали их орлиными перьями, а тело разрисовывали мелом, охрой и киноварью. Все это «занимало столько времени, сколько европейская женщина проводит за своим туалетом». Индейцы использовали купленные у бостонских купцов зеркала, что «помогало им украшать себя в два раза быстрее, чем в былые времена, когда они просто помогали друг другу со своим туалетом»²².

Через несколько дней после возвращения Лангсдорфа и Д’Вульфа с «вечеринки» у индейцев пришли печальные новости: тлинкиты разгромили поселение Новороссийск, расположенное довольно близко от Новоархангельска. Из сорока обитателей форта уцелели только восемь человек. Тлинкиты захватили четыре пушки. Кроме этого погибла большая часть промысловой партии алеутов, базировавшейся на побережье Якутата. Они увидели с моря дым горящего поселения, испугались, и 100 из 130 байдарок поплыли к Кадьяку. Началась буря, и лодки вместе с людьми и большей частью собранной за промысловый сезон пушнины исчезли под водой. Живыми остались только руководитель экспедиции Тимофей Демьяненков и те, кто на Кадьяк не поплыл. Единственной хорошей новостью было то, что соседний форт Святого Константина спасли действия местного вождя чугачей по имени Матвей (вероятно, полученному в крещении), который остался верным русским. Взятый тлинкитами пленник-чугач убежал и сообщил своему вождю о приближении отряда тлинкитов под командованием «Федора», намеревавшегося напасть на форт. Когда «Федор» вошел на территорию чугачей, Матвей пригласил его с воинами на пир, во время которого семьдесят воинов-тлинкитов были убиты.

Баранов собирался покарать индейцев и уже готовил к выходу построенное на Кадьяке судно «Ростислав» с четырьмя пушками на борту и командой из двадцати пяти человек. И это несмотря на то, что у него сильно болела рука – давало знать ранение, полученное ранее. Отговорить правителя российских колоний от выхода в этот поход удалось Резанову[71].

«Вникая в нравственность диких, преследуя все движения сердца их, нахожу я, что хотя они добросердечны, но в обидах мстительны, вспыльчивы, ленивы, в желаниях умеренны, честолюбивы, понятны и к просвещению столько способны, что буде только не строгие к тому приняты будут меры», – писал Резанов директорам компании из Новоархангельска 6 ноября 1805 года. Но вместе с тем он считал, что «образовать их, по их склонностям, не большого труда стоить будет»²³.

С приближением Рождества поведение офицеров становилось все более буйным и распущенным, пить они стали еще больше. «Где бы они ни жили, везде бьют окна, и никто ничего с ними поделать не может. Некоторые задолжали годовую зарплату за водку, которую выпили в кредит. Они пьют по две-три бутылки в день. Господин Сукин на данный момент задолжал магазину более 300 рублей», – писал Резанов. Офицеры часто игнорировали приказы Баранова на том основании, что на социальной лестнице он стоял ниже их самих, ведь он был из мещан. Так, Баранов приказал Сукину отправиться на «Марии» в промысловую экспедицию, но офицер разорвал письменный приказ и съел его. Потом Сукин пригрозил Баранову тем, что если правитель поднимется на «Марию», то будет привязан к мачте и бит кнутом. Резанов отстранил Сукина от командования кораблем, но тот продолжал вести себя вызывающе. «За всю свою жизнь я никогда не видел такого пьянства и дебоширства… русские пьют сами так много и позволяют пить охотникам, что я не удивлюсь, что однажды это может причинить компании больше вреда, чем нападения колошей».

Мореходный сезон окончился, офицерам нечего было делать, и оставалось только пить, ругаться и драться. Машин, Сукин, Хвостов и Давыдов полностью вышли из-под контроля, начали по пьяни стрелять куда ни попадя и публично ругать Резанова. «Они теряют рассудок от пьянства… Сегодня они ведут себя нормально и слушаются меня, а завтра – пьяны, ругаются на чем свет стоит и однажды начали драку. Я побежал их разнимать, и они меня с Барановым чуть не застрелили. К счастью, мы выхватили заряженные пистолеты у них из рук».

После этого инцидента Резанов приказал прекратить поставки алкоголя на «Юнону», которая стояла на якоре в заливе. На берег тут же приплыл в шлюпке матерящийся Хвостов, ворвался в контору Баранова и разразился таким отборным матом, что все служащие компании, включая заместителя Баранова Ивана Кускова, в знак протеста потребовали своего увольнения, даже без выплаты зарплат, и отправки в Охотск, как только появится такая возможность. Резанов отказался удовлетворить их просьбу и приказал запереть Хвостова в бане, пока тот не протрезвеет. На следующий день, в канун Рождества, протрезвевший Хвостов, стоя у закрытой двери Резанова, просил у него прощения, но Резанов отказался открыть.

«К вечеру Хвостов искренне просил прощения у управляющего» (у Баранова), и тот его простил. Однако в рождественскую ночь все опять напились. «Перепившие (Хвостов) и Иван Корюкин начали поножовщину». Хвостов набросился на корабельного плотника с ножом, после чего раненого Корюкина унесли. Пошатываясь, Хвостов пошел в сторону домика, где спал Баранов. Алеуты поняли, что их хозяину грозит опасность, и приняли меры. Чуть позже часовые, делавшие обход поселения, обнаружили около крыльца Баранова четырех охотников-алеутов с ножами, которые приготовились защищать правителя от нападения пьяного Хвостова.

Еды становилось все меньше. Из-за сильных штормов выйти в море для охоты на тюленей, мясом которых могли бы питаться защитники форта, не было возможности. «В полнолуние мы собирали улиток и моллюсков, так как именно в это время они являются съедобными. Все остальное время мы стреляли орлов и ворон. Ели все, что только можно было найти. Иногда вылавливали каракатиц… В январе наконец-то снова появилась возможность стрелять тюленей и морских львов, мясом которых мы с тех пор и питались», – писал Резанов.

Земля промерзла, и строительство в новом доке шестнадцатипушечного брига, который потом назовут «Авось», приостановилось. «Мы спали и ждали весны»²⁴, – вспоминает Д’Вульф. Даже гиперактивный Лангсдорф приуныл. «При том, что я заживо похоронен в этом далеком краю в Новом Свете, моим единственным утешением являются воспоминания о Старом»²⁵, – писал он в грустные минуты.

Однажды старейшина алеутов Акилкак привел к Резанову своего сына. Вот как описывал Резанов эту встречу в своем дневнике: «Учагоцкий почетный тайон Акилкак представил мне сына своего. Я приласкал его, и когда, поцеловав, прижал его к груди, то волосы его зацепились за пуговицы мои так, что я долго отцепить не мог. Тайон закричал, что судьбы выше определяют ему быть моим сыном и что он отдаст мне его в училище. Я благодарил его и спросил, чему желает он, чтоб обучался сын его? Всему тому, отвечал он, что может его лучшим тайоном сделать, нежели сам он. Не спорю, что вмешалась тут часть суеверия, но ответ его меня восхитил. Я дал ему именем Государя медаль, а от компании суконное платье, а того ж вечера начали мне американцы привозить детей своих, за которых, смотря по человеку, дарил я табаком, сукном и камлеями»²⁶.

Рядовые поселенцы испытывали гораздо большие тяготы, чем офицеры и начальство. «Они страдали от голода и были готовы отдать последнюю рубашку за любую свежую еду». К февралю «многие ходили в вонючих и грязных тулупах на голое тело. Тулупы кишели вшами»²⁷. Колонистов кормили прогорклым жиром выброшенного на берег кита, а по воскресеньям им давали жидкий суп из солонины с рисом, стакан крепкого алкоголя и патоку. Такие деликатесы, как сахар, галеты и мука, офицеры придерживали для себя. Лангсдорф пишет: «В то время, когда большая часть людей жила в полной нищете, директора и клерки компании, офицеры и самые разные прихлебатели лакомились мясом диких гусей, свежей рыбой и галетами… в общем, ели все, что было на складах, и то, что можно было поймать или подстрелить на природе»²⁸. Однажды рыбак-тлинкит поймал несколько «отменных палтусов» и отправился домой из русской крепости «богатым человеком, потому что его пирога была загружена рубашками и штанами»²⁹. Но все эти редкие подарки судьбы были как капля в море.

Резанов писал директорам, что он «приказал давать [больным] отвар еловых шишек с патокой. Все мы пили этот отвар, чтобы не было цинги», но на самом деле цинга была практически у всех. Весной 1805 года Баранов отобрал на Кадьяке 150 молодых и здоровых мужчин с целью отбить Ситку. Когда зима подходила к концу, восемь из них умерли от цинги, а шестьдесят лежали больные в бараке, «обогреваемом лишь зловонным дыханием³⁰. Русские считали, что перевод в лазарет «является предвестником неизбежного конца, словно больного человека переводили не в лазарет, а относили на кладбище»³¹. Умерших алеутов вообще не хоронили. Всех умерших русских «скидывали в яму… ни друзья, ни товарищи не провожали их в последний путь».

Корабли из Бостона могли приплыть только в начале лета, из Кадьяка продукты подвозили только дважды, да и там не сказать, чтобы было изобилие. Обитателям Новоархангельска грозила голодная смерть, и Резанов принял решение плыть в испанскую Калифорнию. Несмотря на то что в месяц весеннего равноденствия море обычно штормило, Резанов приказал готовить «Юнону» к выходу. На борт взяли восемнадцать самых здоровых и пятнадцать самых больных обитателей крепости. Резанов простил Хвостова и даже не стал писать о его поведении директорам компании (причина и правда была гуманной: если б написал, то, как выразился Хвостов, «его престарелые родители умерли б от позора»³²). Более того, он доверил лейтенанту командование кораблем. «Все с радостью покидали ужасные зимние квартиры, в которых они так много страдали»³³, – писал Лангсдорф.

Двадцать пятого февраля 1806 года с остатками солонины и галет в трюме «Юнона», маневрируя между островами в заливе, вышла в море и взяла курс на юг, к теплым калифорнийским берегам.