Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

12. Нагасаки

Отплытие «Надежды» к берегам Японии для выполнения возложенной государем миссии было отмечено самым торжественным образом. Незадолго до этого в Петропавловскую Гавань из Охотска прибыл один из директоров РАК, старый приятель Шелихова грек Евстрат Деларов; вместе с генералом Кошелевым он и выступил организатором праздника. Закатили пир, на котором всех кормили мясом гусей, диких баранов и олениной, затем в шатре устроили танцы. Из дам на торжестве присутствовали жена Кошелева, жены офицеров гарнизона и «местные жительницы Камчатки, одетые в шелка, сатин и хлопчатобумажную китайскую ткань»¹. Резанов исполнял на скрипке кадрили. Лангсдорфу не понравились танцы местных женщин; по его собственному описанию, эти танцы «представляли собой имитацию движений медведей, собак и птиц».

Двадцать второго августа «Надежда» отправилась в Японию. Вскоре после отплытия корабль попал в сильный шторм, во время которого сорвавшийся с креплений железный камин разбил перегородку в кают-компании и массу бутылок. Пострадали также четыре каюты. Первого сентября был устроен концерт, но «скрип корабля заглушал звуки контрабаса»².

Через несколько дней был юбилей коронации Александра I, и Резанов обратился к команде и офицерам с прочувствованной патриотической речью. «Любовь к отечеству, честь, сноровка, презрение к опасностям, субординация, взаимоуважение и скромность являются отличительными чертами русских моряков и всего русского народа в целом», заявил он и добавил, что «русские моряки покрыли себя такой славой, которую никакая зависть не способна у них отнять»³. В конце речи было сказано, что «остается достичь поставленных перед нами целей, а именно открыть для нашей отчизны новые источники дохода и знания». Речь Резанова «тронула моряков до слез»⁴. После этого Резанов вручил всей команде медали. Крузенштерн резонно заметил, что эти медали предназначены для иностранцев, но не для россиян, на что Резанов в духе уже знакомой конфронтации ответил: «Я ничего не скажу, кроме как… твою мать»⁵[60].

Крузенштерн был мрачнее тучи. «Я потребовал, чтобы меня арестовали, заковали в кандалы и отправили в Петербург, только бы не чувствовать к себе такого отношения Резанова, – писал он в неопубликованной части своих дневников. – Резанов назвал меня бунтовщиком, а бунтовщик не может быть командиром военного судна»⁶. Если верить капитану, то он остался на своем посту только лишь потому, что без его руководства экспедиция могла окончиться полным фиаско, и «вся Россия пострадала бы от того, что Резанов меня оскорбил».

Погода не улучшалась, «Надежда» снова попала в шторм, да какой. Огромная волна, полностью накрыв корабль, разбила шлюпки и залила кают-компанию, вода в ней стояла глубиной до метра. «Волны угрожающе накатывались, сменяя одна другую с быстротой молнии… казалось, что каждый новый удар окажется для нас последним. В кают-компании плавали книги, стулья, столы, карты, математические инструменты и одежда. Казалось, то, что мы видим здесь, давало представление о том, какая судьба ждет нас всех»⁷. Лангсдорфу вторит Левенштерн: «Мы все приготовились к смерти, кто-то держался за руки и просил друг у друга прощения… кто-то сидел как истукан, а кто-то молился, готовясь испустить дух»⁸. На следующее утро на нижних палубах обнаружился слой из песка и ракушек глубиной в три ладони. Промокшие ткани, предназначенные для подарков сёгуну, развесили на канатах и мачтах, чтобы они просохли.

Корабль чуть было не пошел ко дну, но уцелел, и Резанов потихоньку начал готовиться к встрече с японцами. В Петропавловской Гавани на борт для военного эскорта взяли пятерых солдат, и Резанов приказал, чтобы те разучивали на палубе барабанную дробь, а остальные репетировали почести, с которыми должно встречать японских сановников. Еще раз проверили запасы вина, водки и табака. Резанов написал для японцев короткую справку о России, начинавшуюся такими словами: «Россия занимает полмира и является величайшей империей во всей вселенной»⁹. Это было смелое, но не совсем справедливое утверждение, которое по духу очень напоминало текст письма китайского императора, зачитанного на переговорах в Нерчинске, которые состоялись за полтора века до описываемых событий. Резанов должен был объяснить «сирым» японцам, что «великий русский император знает о страданиях людей в других странах и из чувства сострадания разрешает открытие границ для торговли самыми разными товарами»¹⁰.

Резанов внимательно изучил письмо, которое одиннадцать лет назад было вручено Адаму Лаксману. Есть ли надежда на то, что в нем содержится приглашение к установлению дипломатических отношений и началу торговли? На самом деле текст письма не давал никаких поводов для оптимизма. «Наша империя не выражает вашей империи уважения, но и не относится к ней с каким-либо неуважением, – прямолинейно писал главный советник сёгуна Мацудайра Саданобу. – Мы не стремимся к ведению переговоров. Мы не можем удовлетворить вашу просьбу об установлении дружественных отношений, и потому вам запрещено проследовать из порта в Эдо» (то есть к месту пребывания сёгуна). И все же в письме было написано, что один русский корабль может посетить Нагасаки.

Резанов надеялся на то, что разрешение на посещение послужит зацепкой для начала переговоров. Кроме этого, он рассчитывал, что японцы оценят факт возвращения пяти моряков, выброшенных на русские берега, ну и, конечно, что сыграют свою роль щедрые подарки «от русского императора». У Резанова было припасено написанное по-русски и переведенное на японский язык письмо Александра I, в котором тот уверял сёгуна в своем «искреннем уважении» и «исключительно дружеских намерениях». В этом же письме говорилось о подарках: механических часах в форме слона, зеркалах, лисьих шкурах, фарфоровых вазах, ружьях, пистолетах, а также изделиях из стали и стекла; Александр отметил, что все это «продукция наших заводов». Насчет последнего – сомнительно, хотя бы потому, как ехидно писал Левенштерн, что на циферблате часов большими буквами было написано слово London[61]. Но бог с ними, с часами. Александр писал так: «Все эти подарки не имеют большую ценность, но я надеюсь на то, что Ваше Величество сможет найти в моей стране то, что Ему понравится»¹¹.

Двадцать шестого сентября моряки на «Надежде» заметили первую японскую лодку, в которой «сидели похожие на дикарей люди, все голые, за исключением поясов»¹². Рыбаки показали знаками русским, что им надо уплывать из этих вод, однако увидев на борту японцев, смутились и быстро ретировались. Русские солдаты забили в барабаны, матросы вытащили из трюма пушки, а офицеры пошли переодеваться в парадную форму. «Надежда» входила в залив Нагасаки, став первым (но не последним) русским военным кораблем, посетившим японский порт¹³.

На берегу русские увидели город, застроенный низкими деревянными домами, и холмы, на которых были разбиты террасы. Навстречу «Надежде» вышло военное японское судно с сорока гребцами и черно-белым флагом. С борта судна два японских чиновника громко зачитали какой-то документ, однако никто из русских не понял его содержания. Жестам морякам было показано, что они должны бросить якорь в шести километрах от города. Это было далеко не лучшее место с сильными подводными течениями, где глубина составляла сорок морских саженей (около 73 метров). Тем не менее Резанов был вне себя от радости. «От счастья он поцеловал меня и еще кого-то»¹⁴, – писал Левенштерн.

Потом к «Надежде» подплыли две большие лодки с местными чиновниками и несколькими европейцами, судя по всему голландцами, на борту. Никто из них не приветствовал русских и не отвечал на сигналы. Наступила ночь, и около «Надежды» появились небольшие сампаны с любопытными японцами. Сампаны были освещены лампами «с огромными бумажными абажурами, на которых были изображены прозрачные геральдические знаки и эмблемы. В каждом абажуре было два ярких источника света»¹⁵. Команда корабля готовилась ко сну. Первая ночь у берегов Японии прошла в окружении качающихся огромных абажуров и запаха жареной рыбы в воздухе.

На следующее утро на борт «Надежды» поднялась официальная делегация, состоявшая из тридцати вооруженных мечами и богато одетых сановников и их слуг. Под звуки барабанной дроби главу делегации провели в кают-компанию. Японцы-переводчики, говорившие на голландском, представили главу делегации как баньёси (banyoshi), что скорее всего является искаженным японским словом «буге» (bugyō), которым во времена сёгуната Токугавы называли уполномоченных или чиновников¹⁶. Главный баньёси и двое его помощников тут же уселись, скрестив ноги, на диван в кают-компании. Вдоль стены выстроились слуги с церемониальными лампами (с абажурами), а у ног баньёси уселись те, кто обслуживал «аппарат для курения» (видимо, кальян), подавал табак и плевательницы.

Резанов поклонился сановнику на европейский манер, сел напротив него в кресле и попытался начать разговор по-японски (недаром же он во время путешествия так упорно учил слова и выражения), однако его тут же вежливо прервал один из переводчиков и сообщил, что к баньёси разрешено обращаться только через официальных толмачей¹⁷. Слово oppertolk на голландском означает «главный переводчик», и этим человеком оказался Мотоки Шодзаемон. Именно Мотоки Шодзаемон выполнял в течение последующих трех месяцев функции переводчика для членов посольства и являлся человеком, через которого происходили любые контакты с японскими властями. Сам Резанов не говорил по-голландски, следовательно, ему тоже требовался переводчик, функции которого взял на себя Лангсдорф, немного говоривший на нижненемецком наречии. Обращаясь к Резанову, Шодзаемон вставал на колени, но когда обращался к баньёси, то падал ниц и говорил в пол.

Японский сановник поинтересовался, как прошло морское путешествие, и тут часовые, стоявшие при входе в кают-компанию, объявили о появлении трех европейцев. Двадцатисемилетний Гендрик Доефф (Hendrik Doeff) был главой голландской торговой миссии в Нагасаки. Вместе с ним пришли капитан голландского торгового судна Gesnia Antoinetta, прибывшего из Батавии, Москуитер (Mousquetier), а также голландский путешественник барон фон Пабс¹⁸.

«Они только успели меня поприветствовать, как главный переводчик закричал им, чтобы они поклонились banyoshi, – писал Резанов. – Переводчик упал на колени и поклонился, а европейцы поклонились в пояс, положив руки на колени и поглядывая на переводчика, в ожидании того, когда тот закончит свое длинное обращение к banyoshi»¹⁹. Через некоторое время Доефф спросил: Kan ik wederom upstaan? («Могу ли я встать?»), и получил разрешение это сделать. Все это произвело большое впечатление на Резанова, который очень серьезно относился к вопросам этикета. Увиденному он посвятил несколько страниц в своем дневнике. «Мне кажется, – писал посланник, – голландцы очень не хотели, чтобы мы наблюдали то, как их унижают японцы, которые не заставляли нас проделывать столь унизительные церемонии». По словам Резанова, сам он «даже не знал, как кланяться Господу, разве что мысленно», и ему казалось, что, в отличие от «бедных голландцев», он не потерял достоинства. Однако Резанов сильно ошибался. Доефф не считал низкие поклоны унижением. «Я не могу понять, в чем они усмотрели унижение, – писал голландец после того, как в Лондоне в 1813 году были опубликованы воспоминания Крузенштерна. – Мы используем такие же формы вежливости, какие японцы используют между собой… Когда ты путешествуешь по миру, то должен вести себя так, как принято в той или иной его части. Если ты не собираешься следовать этикету страны, то не стоит вообще в нее приезжать»²⁰.

Можно подумать, что Доефф на несколько веков опередил появление идей мультикультурализма, но это не совсем так. Голландцы просто хотели торговать, то есть заниматься бизнесом. После 1637 года, когда произошло восстание крестьян – христиан-католиков в Симбаре (а христианство было навязано японцам – далеко не всем – европейскими миссионерами), – сёгунат объявил политику изоляционизма, то есть ни одно иностранное судно не могло зайти в японские порты. Исключение было сделано только для голландцев, которые помогли подавить восстание, так как сами исповедовали кальвинизм. Да и то для голландских судов был открыт только порт Нагасаки, причем не чаще двух раз в год. Тем не менее голландские купцы были инкорпорированы в иерархию японского феодального общества. Opperhoofd, или глава голландской торговой миссии, считался вассалом (по-японски – kashin’ом) сёгуна и имел право на аудиенцию в столице сёгуната Эдо. Как иностранцам, голландцам не надо было простираться ниц перед теми, кто стоял выше на иерархической лестнице (как, например, переводчики-японцы простирались перед сановниками)²¹.

До закрытия страны японские острова часто посещали испанские и португальские корабли. Но испанцы и португальцы точно так же, как и Резанов, считали ниже своего достоинства низко кланяться японцам. За что и поплатились (если упростить): в период между 1624 и 1637 годами сёгуны Токугава выгнали их из страны. А голландцы, гордыней не отягощенные, без перерыва торговали с Японией, начиная с 1609 года²². Что касается Резанова, то он был слишком горд, и во многом это стало причиной недопонимания между русскими и японцами, которое с каждым днем пребывания в стране только усиливалось.

На следующий день после визита европейцев снова возникла протокольная проблема. К «Надежде» стал приближаться легкий корабль, украшенный разноцветными флагами, на палубе звучали ритмичные удары тайко – японских барабанов. Все русские высыпали на палубу. От корабля отделилась небольшая лодка с гонцами. Как выяснилось, «Надежду» вознамерились посетить высокопоставленные лица, ранг которых требовал, чтобы Резанов лично сел в лодку и отправился приглашать гостей на борт своего корабля. Но Резанов счел это ниже своего достоинства²³, после чего начались долгие и, в сущности, бесполезные переговоры о протокольных мелочах, которые вызывали взаимное неудовольствие. В итоге был достигнут компромисс – приглашать японских сановников поплывут русские офицеры, а Резанов будет стоять на палубе «Надежды» и ждать гостей.

После того как японцы попили чаю, покурили и по своей привычке поплевались в плевательницы, Резанов показал им оригинал письма Александра I, а также его перевод. Но оказалось, что рафинированные сановники не могут прочитать перевод, «из-за того что иероглифы написаны некрасиво, а язык письма вульгарный и неизысканный»²⁴. На самом деле ничего удивительного – перевод был сделан рыбаком-японцем, проживавшим в Иркутске, он просто передал смысл послания императора, и только. Потом в кают-компанию привели пятерых японцев, выброшенных на русские берега (к великому сожалению Резанова, они не умели ни читать, ни писать), – для столь торжественного случая их принарядили в шелковые одежды, более того, у каждого были серебряные часы, подаренные Александром в знак щедрости и гостеприимства русских. Но японских сановников совершенно не взволновала судьба соотечественников, зато они проявили интерес к изготовленному в Лондоне глобусу, на котором им показали путь, проделанный «Надеждой». Еще больший интерес вызвали купленные Резановым в Лондоне машинки Гальвани. За все время пребывания посольства у берегов Японии, стоило баньёси подняться на борт «Надежды», они просили продемонстрировать аппарат, чтобы «ощутить эффект электричества»²⁵.

Резанову пришлось пойти на уступки, когда японцы потребовали, чтобы русские сдали все свое оружие, если хотят подойти ближе к берегу. Удалось (при помощи Крузенштерна) договориться только о том, чтобы «лейтенантам разрешили сохранить свои кортики», неотъемлемую часть униформы, и оставить ружья личной охране посла. Пушки снесли в трюм, а весь порох надо было сдать японцам. Резанов почему-то считал, что достиг большой дипломатической победы, которая даст возможность сделать следующие шаги. Но никакой особой победы тут не было, а что касается следующих шагов, то упрямство и несговорчивость Резанова сделали их безрезультатными.

Команда «Надежды» «отдала весь, до последней крупицы, порох и все оружие, включая кортики мичманов»²⁶. Потом, как лилипуты в книге Свифта, пятьдесят небольших гребных лодок под ритмичные крики гребцов «O! Осси! O!» на канатах затащили русский корабль в безопасную гавань, где «Надежда» встала на якорь. На борт доставили лодку с гусями, рисом и свежими овощами, которые прислал правитель Нагасаки.

Русские ждали, когда же им будет разрешено сойти на берег, когда Резанов получит аудиенцию у правителя Нагасаки и когда ему будет позволено поехать в Эдо, чтобы передать дары сёгуну. Резанова волновал и еще один вопрос: сможет ли он взять с собой свою шпагу на время посещения Эдо? С каждым днем сомнения в том, что ответы на эти вопросы поступят быстро, крепли. Крепли и худшие предположения – о том, что договориться с японцами не получится.

Лангсдорф довольно часто общался с приписанными к «Надежде» переводчиками, и его удивляла их «удивительная сплоченность», как и «потрясающая осторожность, с которой они предпринимали любое действие, словно самая мелкая ошибка может стоить жизни тем, кто гораздо выше их по званию». Лангсдорф также замечает, что переводчики, или, по-голландски, tolks, ужасно любят темнить, что они «тщательно взвешивают каждый вопрос, каждую мысль и каждое слово»²⁷. Переводчики отказывались сообщить Резанову имя сёгуна, которое, по их словам, было скрыто даже от самих японцев. Но потом «под страшным секретом» имя все-таки было названо: Токугава Иенари²⁸[62].

Левенштерну гораздо больше, чем за переводчиками, нравилось наблюдать в подзорную трубу за японками. Обычай замужних японок чернить себе зубы, конечно же, вызвал у него гримасу, но одежда японок пришлась любителю приключений по вкусу – «она очень удобная, состоит из нескольких надетых друг на друга халатов, которые, должно быть, можно раскрывать, как книгу». Левенштерна очень привлекала перспектива, которая открывалась со слов голландцев: «Голландцы говорят, что по законам Японии всем матросам дают по девушке, офицерам – по две, а капитану – четыре»²⁹, – писал он и добавлял, что чрезмерная любовь капитана к собственной жене может означать, что еще четыре девушки достанутся офицерам дополнительно.

В один из дней на борт «Надежды» снова поднялся Доефф и со вздохом сообщил Резанову, что у него нет никакой уверенности в том, что миссия российского посольства увенчается успехом, скорее наоборот. «Законы страны и обычаи этих людей таковы, что не позволяют японцам вступать в дружеские отношения с другими народами, – писал Доефф в своих мемуарах (а он двадцать лет проработал представителем голландской компании в Нагасаки). – Япония совершенно спокойно два века провела в изоляции, и до тех пор, пока существующие законы не будут изменены, любые попытки любой страны открыть для себя границы Японии обречены на провал. Если бы мы, голландцы, не начали торговать с Японией до принятия этих законов, то и нас самих в эту страну не допустили бы»³⁰.

Позднее Лангсдорф и Крузенштерн предположили, что голландцы за спиной русских строили козни, опасаясь конкуренции. Однако это не так. В Европе шли Наполеоновские войны, и в Тихом океане было крайне мало торговых судов. А голландцам надо было перевозить товары из Нагасаки в Батавию (на остров Ява, принадлежавший Голландии), а также в Кантон и Старый Свет. Им очень нужны были любые суда, неважно, под каким флагом. Поэтому они скорее были заинтересованы в том, чтобы русским удалось договориться с японцами и выхлопотать для себя разрешение появляться в японских портах. В своих мемуарах Доефф утверждает, что, хотя ему и разрешили лично встретиться с Резановым не больше двух раз, они вели оживленную и дружественную переписку, правда, секретную; говорит он и о том, что всегда очень положительно отзывался о русских при всех японских сановниках³¹.

«Надежда» стояла в бухте, на берег сходить не позволялось. Наступила осень, и эйфория, вызванная тем, что экспедиция наконец добралась до берегов Японии, сменилась раздражением. «Такое ощущение, что мы находимся под арестом, – писал Левенштерн. – Все, что мы знаем о японцах, это то, что можем видеть в подзорную трубу»³². Резанов срывал свое раздражение на всех, кто попадался ему под руку. Однажды он приказал Хорнеру снять ночной колпак, который тот носил днем, чтобы голова не мерзла, и накричал на Тилесиуса, чтобы тот не горбился, а сидел прямо за столом. Бывало, и часто, что Резанов недипломатично срывался на переводчиков, которые в ответ бормотали извинения. «Если бы он был совершенно незначительным человеком, наподобие Лаксмана, ему бы уже давно разрешили сойти на берег, – объясняли переводчики. – Но он очень важная персона, и поэтому мы должны ждать указаний сёгуна о том, как его принять в соответствии с его высоким статусом»³³. До корабля дошел слух, что якобы китайский посол прождал целых восемь месяцев, пока из Эдо не получили соответствующие указания, а Резанов по рангу был выше того посла, и значит, восемь месяцев могли плавно растянуться до года и больше. Может быть, эти слухи имели под собой основания, но вполне вероятно, что про китайского посла придумали переводчики, чтобы одновременно и успокоить, и урезонить грубого Резанова, который постоянно напоминал окружающим о своем высоком статусе. «Японцы были очень удивлены поведением Резанова, потому что по японским традициям главными качествами по-настоящему выдающегося человека являются терпение и спокойствие»³⁴. Сами же переводчики вели себя настолько вежливо, что Лангсдорф писал о том, что «можно было подумать, будто находишься в обществе самых воспитанных европейцев»³⁵.

В середине октября голландское судно Gesnia Antoinetta вышло из бухты Нагасаки, предварительно выстрелив 150 раз из пушек в воздух. Русские, сидевшие без пороха, восприняли этот салют как своего рода насмешку. За это время «Надежда» и ее команда превратились в местную «туристическую достопримечательность». В дни, когда стояла хорошая погода, вокруг судна курсировали сампаны и лодки богатых горожан, с которых японцы наблюдали за жизнью чужеземцев. Посмотреть на русских привозили детей, «целые классы или школы», часто на лодках можно было увидеть кормящих матерей с младенцами, девушек с сямисэнами и другими щипковыми инструментами и просто любопытных с подзорными трубами. Однажды посмотреть на русских приплыл даже правитель (даймё) княжества Хидзэн, расположенного южнее Нагасаки. Его лодка была «украшена множеством ярких флагов и геральдическими эмблемами»³⁶.

По словам Левенштерна, Резанов «валял дурака и лишался уважения всей нации», справляя малую нужду, одетый в нижнее белье, с палубы в воду. Левенштерн даже увековечил это на одном из рисунков в своем дневнике, сопроводив словами: «Резанов показывается на глаза народу Японии». Далее Левенштерн пишет, что Резанов стремительно «теряет уважение в глазах японцев, потому что не придерживается правил этикета», и заканчивает свою мысль следующим мрачным заключением: «Японцы совершенно заслуженно презирают нас, европейцев»³⁷.