Игры Ариев. Книга шестая

Глава 10 Арии не плачут

Тайные подземелья Псковского кремля располагались уровнем ниже камеры, в которую меня бросили после убийства моей семьи, и это была не самая отвратительная тайна из поведанных мне Козельским.

Старый слуга Рода откровенничал долго, и каждый следующий секрет был хуже предыдущего. Каждое откровение опускало планку человеческой подлости еще на одну ступень ниже. И с каждым словом старика я все отчетливее понимал, какие чудовища правило этим княжеством до меня.

Я тоже не был праведником. Не был и не претендовал на это звание. Праведники не выживают на Играх Ариев. Праведники не рубят головы врагам и не смотрят, как жизнь утекает из чужих глаз. Праведники не строят планов, подобных тому, что зрел в моей голове последние двое суток.

В подземелье было холодно. На каменных стенах проступали разводы влаги, а каменные же полы почернели от подозрительных потеков, напоминающих кровь. Воняло гнилью и мускусом — их не смогли выветрить ни годы, ни сквозняки, гулявшие по подземелью.

Мы с Алексеем Волховским шли по узкому коридору, по левую сторону которого располагались зарешеченные камеры. Стальные прутья в руку толщиной наводили на мысль, что содержали здесь не людей, а Тварей. Прутья были покрыты глубокими зарубками и царапинами — следами когтей, жвал и шипов существ, которые бились о них в бессильной ярости. Некоторые прутья были сильно деформированы — заточенные здесь существа обладали чудовищной силой.

Обычно Алекс болтал без умолку — это было его второй натурой после наглости. Он мог говорить о чем угодно — о погоде, о девчонках, о тонкостях фехтования и секретах приготовления медовухи, и делал это с таким невозмутимым видом, словно находился не в княжеском дворце, а на деревенской ярмарке.

Сейчас он молчал. Молчал и смотрел перед собой настороженными серыми глазами, в которых метались отблески факельного пламени. Его скулы заострились, а на виске бешено пульсировала вена. Он шел чуть позади меня — не рядом, как обычно, а именно позади и держал дистанцию, словно звериное чутье, подстегнутое древней кровью Волховских, нашептывало ему: «Будь осторожен!».

Алексей чувствовал надвигающуюся опасность — ощущал ее шестым чувством, но он не понимал, что источник этой опасности — не затхлая тьма подземелья, не призраки Тварей, некогда томившихся в этих камерах, а я.

Я ненавидел себя за то, что собирался сделать. Ненавидел, и все равно шел вперед, потому что другого пути не видел. Потому что мир, в котором мы жили, не оставлял места для сентиментальности и мягкотелости. Потому что арий без руны — это ходячая мишень, пустой сосуд, который любой враг может разбить одним ударом.

Узкий коридор закончился, и мы вышли в довольно большой квадратный зал, потолок которого терялся во тьме на расстоянии десятка метров от пола. По периметру были расположены скамьи, ярусами поднимающиеся вверх, — каменные ступени, стертые тысячами задниц зрителей, которые некогда собирались здесь, чтобы наблюдать за кровавыми зрелищами.

В центре зала стояла огромная круглая клетка. Ржавые прутья были еще толще, чем те, из которых были сварены решетки камер, потемневшие от времени и покрытые коричнево-серой коростой. Клетка была около двадцати шагов в диаметре и высилась на добрых четыре метра, смыкаясь наверху ажурным куполом. Дверь клетки была открыта — тяжелая, кованая, с массивным засовом, способным выдержать удар осадного тарана.

— Зачем ты меня сюда привел? — настороженно спросил Алексей, застыв перед открытым проемом.

Он с тревогой огляделся и, не увидев ничего подозрительного в полутьме зала, воззрился на меня. Я слышал, как бьется его сердце — учащенно и рвано, как у загнанного в угол зверя. Я ощущал страх, исходящий от парня липкими, вязкими волнами — не тот животный, панический ужас, который парализует волю и превращает человека в дрожащий кусок мяса, а другой — осознанный страх воина, который чует опасность, хотя не знает точно, откуда она придет.

Алекс был не из трусов — это я понял еще в первый день нашего знакомства, когда он явился ко мне с бутылкой дорогой водки и наглой ухмылкой, не испугавшись ни моего титула, ни моей славы, ни десяти рун на моем запястье. Но в подобной ситуации — в темном подземелье, перед ржавой клеткой, пропитанной запахом крови и смерти — я бы тоже не выказывал чудеса храбрости.

— Хочу провести спарринг так, словно нас выставили сражаться на потеху князьям, съехавшимся на очередной тинг — как в былые времена, — ответил я и пожал плечами с нарочитой небрежностью.

— Ты хочешь убить меня без свидетелей? — прищурившись, спросил Алекс и сделал шаг назад.

Его правая рука инстинктивно потянулась к поясу, где должен был висеть меч, но нащупала лишь пустоту. Я намеренно взял его с собой на «прогулку» по подземельям безоружного — сказал, что незачем таскать лишнюю тяжесть.

— Для этого необязательно было спускаться в эти жуткие катакомбы, — добавил Алекс.

В его голосе проскользнула нотка горькой иронии, такой знакомой и привычной. Даже сейчас, испуганный и напряженный, он не мог удержаться от язвительных комментариев. Порода — она в крови.

— На Играх я убил твоего младшего брата, и с тех пор несу эту тяжкую ношу — мне не нужна еще одна!

Алексей замер. Упоминание Александра всегда действовало на него одинаково — он словно каменел на мгновение, словно кто-то нажимал невидимую кнопку, выключая привычную бравурность и обнажая то, что скрывалось под ней.

— Тогда зачем мы здесь? — тихо спросил он, и его голос прозвучал непривычно серьезно.

— Считай, что это желание сумасбродного Апостольного князя, который хочет учинить тебе очередную проверку! — сказал я, а затем втолкнул парня внутрь клетки.

Алексей не ожидал этого. Он упал на почерневшие, истертые тысячами ног и щупалец камни, выронив факел. Пламя зашипело, лизнув влажный пол, но не погасло — факел покатился в сторону, разбрасывая искры и освещая арену тусклым, дрожащим светом.

Я захлопнул тяжелую дверь. Несмазанные петли протяжно заскрипели — пронзительный, режущий слух звук, от которого заныли зубы. Засов лязгнул, входя в гнездо, и я навалился на него всем телом, прочно зафиксировав.

Во тьме, на противоположной стороне клетки, раздался лязг открывающейся двери и недовольный рев.Звук был утробным и вибрирующим, в нем была злоба — первобытная, нечеловеческая, злоба существа, созданного для одной-единственной цели: убивать.

— Это что⁈ — заорал Алекс, обернувшись.

Он уже вскочил на ноги — быстро, ловко, с пружинистой грацией прирожденного бойца. Его взгляд метались по темным углам зала, пытаясь разглядеть источник звука, а тело приняло оборонительную стойку — руки подняты, колени чуть согнуты, вес перенесен на переднюю часть стопы.

— Тварь! — ответил я, снял с пояса меч и бросил его Волховскому, просунув руку сквозь решетку. Клинок сверкнул в свете умирающего факела, и Алексей поймал его за рукоять — точно и уверенно, без единого лишнего движения. — Защищайся!

— У меня же ни одной руны нет! — отчаянно крикнул Алекс, но перехватил меч двумя руками, приняв высокую стойку.

Его голос дрожал — не от страха, а от ярости. Он уже понял. Понял, что это не шутка, не розыгрыш и не глупая выходка сумасбродного князя. Понял, что ему предстоит сражаться.

— Рубашку сними, — посоветовал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Твари будет сложнее будет удержать тебя в щупальцах или жвалах!

Из глубины клетки послышался шорох и скрежещущий звук хитина, трущегося о камни. Тварь двигалась медленно и осторожно, неумолимо приближаясь.

— Ты такая же удова Тварь, как твой отец! — крикнул мне Алекс и зло сплюнул на пол.

Слова ударили больнее, чем удар кулаком в лицо, потому что сравнение с человеком, которого я ненавидел всей душой, с чудовищем, уничтожившим мою семью, било в самое уязвимое место. В тот потаенный, тщательно скрываемый страх, который грыз меня изнутри с первого дня на Играх Ариев. Страх стать таким же. Страх, что кровь Игоря Псковского, текущая в моих жилах, рано или поздно возьмет свое.

Алексей последовал моему совету и резко рванул рубашку на груди. Пуговицы со звоном запрыгали по камням, белая ткань разошлась, обнажив широкую грудь и плоский живот с четко прорисованными мышцами. Он выругался, высвободился из лохмотьев, оглянулся и посмотрел мне в глаза.

— Защищайся, — крикнул я ему и улыбнулся, хотя внутри все вскипело от обиды.

Улыбка далась мне с трудом — губы словно одеревенели, а скулы свело судорогой. Но я заставил себя улыбаться, потому что Алекс не должен был видеть мой страх и понимать, что я боюсь за него и больше всего хочу сорвать этот проклятый засов, ворваться внутрь клетки и прикончить Тварь голыми руками.

По периметру зала вспыхнули факелы — один за другим, разгораясь от затлевших фитилей, пропитанных маслом. Гвардейцы выполнил заранее отданный приказ, и огонь осветил древнее ристалище — каменный пол, покрытый бурыми пятнами, ржавые прутья, отбрасывающие полосатые тени, и две фигуры: человека и медленно приближающейся к нему Твари.

Она была слабой — примерно первого ранга, из тех, что не представляют серьезной угрозы даже для однорунника. Контрабандисты доставили ее в Псков неделю назад, и все это время она просидела в одной из камер, на голодной диете, которая должна была одновременно ослабить и разозлить существо. Но даже ослабленная и голодная, тварь первого ранга была смертельно опасна для Алекса, потому что он не обладал Рунной Силой.

Двухметровая Тварь напоминала скорпиона. На Играх я убил таких несколько десятков — они были одними из самых распространенных порождений Прорывов и встречались повсюду. Тварь направлялась к Алексу, прижавшись к полу и скрежеща хитином по камням. Ее хвост с тяжелым шипом на конце был поднят над туловищем и направлен вперед, готовый к удару. Длинные жвала безостановочно двигались, раскрываясь и смыкаясь с влажным щелканьем, а алые фасеточные глаза горели злобным огнем.

В иссиня-черном панцире отражался свет факелов — оранжевые блики скользили по гладким хитиновым пластинам, словно по мокрому камню. Контуры панциря светились тусклым неоновым светом — еле заметным, призрачным, от которого по коже бежали мурашки. Тварь была похожа на совершенный и непостижимый в своей нечеловеческой красоте смертоносный механизм, созданный по чертежам безумного военного инженера.

Алекс стоял, расставив ноги и держа меч перед собой обеими руками. Его дыхание было ровным — парень контролировал себя, загнав страх вглубь, как учили с детства. Уроки прадеда явно не прошли даром.

Тварь атаковала первой.

Она метнулась вперед — стремительно, словно разжавшаяся пружина, и ее правая клешня рассекла воздух на уровне груди Алекса. Удар был быстрым, но не молниеносным — голод сделал свое дело. Алексей ушел влево, плавно переместив вес с одной ноги на другую, и клешня щелкнула в воздухе.

Он тут же контратаковал — меч описал короткую дугу и ударил Тварь по верхней части передней правой лапы, туда, где сочленение было наименее защищено. Раздался звон металла о хитин — высокий, пронзительный, похожий на удар молотка по наковальне. Клинок не пробил панцирь, но Тварь дернулась и отступила назад.

— Давай, парень, — прошептал я, вцепившись в прутья решетки так, что побелели костяшки.

Тварь пришла в себя быстро. Ее хвост метнулся вперед длинной черной плетью, рассекая воздух с тонким свистом. Шип на конце блеснул в свете факелов, Алексей нырнул под хлещущий удар хвоста, перекатился по камням и вскочил на ноги уже сбоку от Твари.

Она развернулась к нему, скрежетнув хитином по камням, и снова атаковала — на этот раз обеими клешнями сразу, пытаясь зажать Алекса в смертельные тиски. Левая клешня метнулась низко, целя в ноги, правая — высоко, по дуге, нацеленная в голову.

Алекс отпрыгнул назад, и правая клешня с лязгом сомкнулась в пустоте, но левая чиркнула по бедру, разорвав ткань штанов и оставив длинную кровоточащую царапину. Волховский зашипел от боли, но не остановился — крутнулся на опорной ноге и обрушил меч на клешню сверху вниз, вкладывая в удар весь вес тела.

На этот раз клинок попал точно в сочленение. Хитин треснул, из-под него брызнула голубая жидкость — кровь Твари, маслянистая, густая, с резким запахом, от которого перехватывало дыхание. Она пронзительно взвизгнула и резко отдернула клешню.

Алекс сместился вправо, обходя Тварь по кругу и не давая ей развернуться полностью. Она отступила к центру клетки. Поврежденная клешня подрагивала, из сочленения сочилась голубая кровь, но существо не собиралось отступать. Его алые глаза следили за каждым движением Алекса, а хвост с ядовитым шипом мерно покачивался из стороны в сторону, словно маятник.

Тварь снова бросилась в атаку. На этот раз она использовала другую тактику — припала к полу, прижав хвост к спине, и рванулась вперед всем телом, пытаясь сбить Алекса с ног. Он высоко подпрыгнул, и Тварь пронеслась под ним, скрежеща хитином по камням.

Тварь развернулась и на мгновение замерла. Теперь она была разъярена — по-настоящему, слепо, безудержно. Голод, боль и врожденная ненависть ко всему живому слились в ней в единый пульсирующий клубок первобытной ярости. Неоновое свечение на контурах панциря стало ярче, а алые глаза полыхнули багровым огнем.

Она атаковала яростно и беспорядочно — клешни, жвала и хвост работали одновременно. Алекс уклонялся, отступал и парировал удары мечом, но Тварь давила, не давая ему ни секунды передышки. Парень оказался в эпицентре настоящего шторма из хитина и стали.

Хвост хлестнул его по ребрам, Алекс вскрикнул, и на его левом боку вспухла кровавая полоса. Правая клешня ударила по мечу, его развернуло, и он едва удержал клинок в руках. Жвала щелкнули в сантиметрах от его лица, и Волховский едва увернулся.

Несмотря на явное преимущество Твари в силе, Алекс не сдавался. Его движения были текучими, перетекающими одно в другое, без рывков и остановок — как вода, обтекающая камни. Он сражался не пытался противостоять силе силой, не лез в лобовые атаки, а уходил от выпадов, кружил вокруг Твари, нащупывая слабые места и нанося быстрые, точные удары.

Каждый раз, когда Тварь делала паузу, его клинок находил цель. Две ее левые лапы волочились по камням, оставляя за собой дорожки голубой крови. Хвост надломился у основания и кровоточил. Она уже не бросалась в безудержные атаки, а двигалась, прижимаясь к земле и прикрывая поврежденный бок здоровыми лапами.

Но Тварь тоже не оставалась в долгу. На теле Алекса было уже несколько ран — неглубоких, но болезненных и кровоточащих. Длинная царапина на бедре, багровая полоса на ребрах, рваный порез на левом плече, оставленный кончиком жвала. Его обнаженный торс был покрыт красными потеками крови, которые смешивались с маслянистыми пятнами голубой крови Твари.

Я наблюдал за боем, закусив нижнюю губу и намертво вцепившись пальцами в толстые прутья решетки. Они побелели от напряжения, а ржавчина оставляла на коже бурые следы, похожие на засохшую кровь. Каждый удар, пропущенный Алексом, отзывался во мне болью — острой, физической, словно это мою кожу рассекали хитиновые жвала. Каждый его вскрик заставлял меня стискивать челюсти до зубовного скрежета.

Человек и порождение Прорыва кружили по арене, нанося друг другу раны, и Алекс постепенно слабел от потери крови и терзающей его боли. А Тварь, несмотря на повреждения, все еще была опасна. Ее движения стали экономнее и расчетливее — инстинкт хищника подсказывал ей, что добыча слабеет.

Волховский понимал, что проигрывает. Я видел это в его глазах — в них появилось то самое выражение, которое я столько раз замечал у ариев на Играх в последние минуты перед отчаянным, безрассудным поступком. На его лице возникло выражение человека, загнанного в угол, которому нечего терять.

Алексей перестал кружить. Остановился, расставил ноги шире, перехватил меч двумя руками и встал лицом к Твари, а затем бросился в лобовую атаку. Он прыгнул прямо на Тварь, не уклоняясь и не маневрируя, подставив незащищенную грудь под удар. Острые жвала разошлись в стороны, открыв оскаленную пасть, и в этот момент Алекс нанес удар.

Меч вошел Твари в глотку — глубоко, по самую рукоять. Клинок пробил мягкие ткани за жвалами — единственное место, не защищенное хитиновым панцирем — и вышел с обратной стороны головы, пронзив хитиновый череп насквозь. Из раны хлынула голубая кровь — горячая, дымящаяся, с резким запахом, от которого перехватило дыхание.

Тварь вздрогнула всем телом, взвыла, осела на камни, в затем ее полный боли и ярости вой перешел в тонкий визг, от которого заложило уши. В последнем, отчаянном усилии она судорожно сомкнула жвала на груди парня. Зазубренный хитин прорвал кожу словно бумагу, резанул по ребрам с мерзким, влажным хрустом — и Алекс страшно закричал.

— Тащите узника внутрь! — приказал я ожидающим за спиной гвардейцам, и одним ударом сорвал засов с двери.

Я ворвался внутрь клетки, сделал скачок, и оказался за спиной Алекса в тот момент, когда жвала разжались. Его тело упало мне в руки, и я рывком оттащил его от содрогающейся в агонии туши. Красная кровь текла из ран на груди, оставляя темные дорожки на животе, заливая мои ноги.

Алекс стонал от боли — хрипло, надрывно, сквозь стиснутые зубы, но меч из руки он не выпустил. Пальцы судорожно сжимали рукоять, он держал ее крепко, как учили, как было вбито в сознание за годы тренировок с прадедом: никогда не выпускай оружие, пока жив. Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

— Руби ему голову! — крикнул я, подтолкнув Алекса к стоящему на коленях человеку с мешком на голове, которого крепко держали двое гвардейцев. — Это полукровка, убийца, приговоренный к смерти!

— Я не стану убийцей! — прохрипел Алекс, и попытался высвободиться из моей хватки.

Он покачнулся, и я крепче вцепился в него, не давая упасть. Его тело было горячим и мокрым от крови, мышцы дрожали от напряжения и боли, а сердце билось так часто, что удары сливались в одну сплошную вибрацию. Я чувствовал его боль — не через рунную связь, а через его мелкую дрожь и сбивчивое дыхание.

— Убей! — заорал я ему в ухо, и мой крик отразился от каменных стен, загремев по залу оглушительным эхом. — Ты арий или удов безрунь⁈ Убей или сдохнешь от потери крови!

Алекс застонал. Его тело напряглось в моих. Я чувствовал его внутреннюю борьбу — борьбу между тем, кем он был, и тем, кем должен был стать. Между идеалами, которые он лелеял, и реальностью, которая требовала от него действия.

Я мог бы взять руку парня в свою и убить преступника одним ударом. Мог бы направить его клинок, вложить свою силу в его ослабевшие мышцы и закончить все за долю секунды. Это было бы милосерднее — и для Алекса, и для приговоренного, но мой план был иным. Решение этот удов идеалист должен был принять самостоятельно.

Гвардейцы стояли неподвижно, удерживая узника на коленях. Их лица были каменными — на них не проявлялось ни сочувствия, ни отвращения, ни интереса. Они участвовали в подобных сценах не в первый раз. Для них это была рутина — такая же привычная, как смена караула или утренняя поверка.

— Я ненавижу тебя, Псковский! — провыл Алекс, и его голос был полон такой муки, такого надрыва, что у меня перехватило горло.

Медленно, мучительно, с протяжным стоном — Алекс занес меч над шеей коленопреклоненного узника.Его руки тряслись. Клинок дрожал в воздухе, описывая мелкие круги, и капли крови Твари срывались с лезвия, падая на мешок, прикрывающий голову приговоренного. Через несколько секунд он закричал и снес голову жертвы одним точным ударом.

Я выпустил тело Алекса и отпрянул назад.

Его спину выгнуло дугой, он запрокинул голову, рот раскрылся в беззвучном крике, а на левом запястье вспыхнул свет. Сначала — едва заметный, тусклый, похожий на слабое мерцание угасающего уголька. Золотистая искра, затеплившаяся под кожей, словно кто-то зажег крохотную лампочку в глубине его запястья. Затем искра разгорелась ярче, и по телу Алекса заструились золотые линии. Тонкие, ветвящиеся, похожие на ломаные разряды молний, они расползались от запястья вверх по руке м дальше по телу, заживляя раны и наполняя его тело сладкой болью.

Волховский упал на колени. Его тело содрогалось в конвульсиях, мышцы вздувались и опадали под кожей, словно живущие собственной жизнью, а золотое сияние становилось все ярче. Оно пульсировало — медленно, мощно, в такт бешеному сердцебиению, — и с каждым ударом сердца рисунок на запястье становился четче, детальнее и отчетливее.

Через несколько мгновений его Первая Руна сформировалась. Прорезалась сквозь кожу изнутри, словно раскаленное клеймо, выжигающее на теле знак принадлежности к касте избранных. Боль, я знал это по собственному опыту, была чудовищной. Каждый нерв горел, каждая клетка кричала, каждая капля крови превращалась в расплавленный металл, текущий по венам. Но вместе с болью приходила Сила — первобытная, пьянящая, ни с чем не сравнимая. Сила, которая меняла тело и душу навсегда.

Алекс медленно поднялся с колен и выпустил из руки окровавленный меч, который с глухим звоном упал на камни. Он повернулся ко мне и посмотрел на меня пустыми глазами. Не злыми, не благодарными, не ненавидящими — пустыми. Глазами человека, который перешагнул черту и оставил по ту сторону часть себя.

По лицу парня текли крупные слезы. Они катились по грязным, окровавленным щекам, оставляя светлые дорожки, и падали с подбородка на каменный пол. Он плакал беззвучно, без рыданий, без всхлипов, без ярких эмоций на лице. Просто стоял и плакал, глядя на меня пустыми серыми глазами, в которых отражались отблески умирающих факелов.

Я шагнул вперед, обнял его и крепко прижал к себе.

Тело Волховского было горячим — неестественно горячим, словно внутри него все еще горел огонь рунного перерождения. Я ощущал, как биение его сердца постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Чувствовал, как напряженные мышцы постепенно расслабляются, а его рваное и хриплое дыхание становится ровнее и глубже.

— Я ненавижу тебя, Псковский, — повторил он глухо и уткнулся мне в грудь лицом.

Голос парня дрожал, но в нем не было прежней ярости. Была усталость, была боль и горькое, выстраданное принятие того факта, что наш жестокий, несправедливый и залитый кровью мир — не оставляет места для чистоты и невинности. Что рано или поздно каждый арий должен пройти через первое убийство и ступить на дорогу, с которой нет возврата.

— Арии не плачут, мой друг, арии не плачут, — прошептал я ему в ухо и пригладил окровавленные растрепанные волосы.