Игры Ариев. Книга шестая

Глава 17 Моя новая стая

Псковская зима — долгая, беспощадная и холодная, была похожа на осаду, которую ведет терпеливый и безжалостный враг. Враг, у которого не кончаются ни силы, ни время, ни снаряды из колючего льда и промозглого ветра.

Снег, мороз и непрекращающаяся, вечная метель. Солнце, спрятавшееся за густыми низкими тучами, похожими на грязную овечью шерсть. Потребность увидеть его, как и к концу каждой зимы, ставшая буквально физической. Тупая, ноющая тоска, поселившаяся где-то в груди, между ребрами, словно вечный холод пробрался внутрь и свернулся там клубком, отказываясь уходить.

Ветер выл над казарменным двором, швырял в лицо снежную крупу, и мелкие ледяные кристаллы впивались в обнаженную кожу, оставляя на ней россыпи крохотных капель. Стены казарм — массивные, сложенные из серого гранита, были покрыты изморозью, блестевшей в тусклом свете зимнего утра, словно помутневший хрусталь.

Княжеская дружина в обновленном составе выстроилась на казарменном плацу. Несмотря на мороз, они стояли в снегу босиком и были раздеты до пояса: парням предстояла тренировка, на которой они должны были продемонстрировать умение сражаться и пользоваться Рунной Силой. Пар от разгоряченных рунной энергией тел поднимался над строем и тут же рассеивался, подхваченный порывистым ветром.

Я стоял перед бойцами с обнаженным торсом, широко расставив ноги, и чувствовал босыми ступнями обжигающий холод утоптанного снега. Мороз кусал обнаженную кожу, но одиннадцать рун, пульсирующих на запястье ровным золотым светом, не давали холоду проникнуть вглубь.

Наставник Гдовский кутался в зимний мундир справа от меня. Его обветренное, грубо высеченное лицо с глубокими складками, прорезавшими кожу от крыльев носа к уголкам губ, было спокойным и сосредоточенным. Пристальный взгляд серых глаз, цепкий и внимательный, скользил по строю, подолгу задерживаясь на каждом бойце. Его правая рука, затянутая в перчатку из толстой кожи, покоилась на рукояти меча. Десять рун на запястье были скрыты рукавом мундира, но их мощь ощущалась — ровная и устойчивая, подобная глубокому течению реки подо льдом.

Гдовский и Волховский-старший пытались убедить меня, что уподобляться рядовым дружинникам, щеголяя рельефным торсом — это дешевый популизм, но без особого успеха. Алексей, стоявший чуть позади и левее, вообще заявил, что я веду себя как мальчишка, который хочет понравиться новым одноклассникам.

Мой адъютант был недалек от истины — я не хотел противопоставлять себя парням, и дело было вовсе не в показном панибратстве. Мне было восемнадцать — примерно столько же, сколько и большинству из них. Разница была лишь в количестве рун на запястьях и в том, что я сидел на троне, а они стояли в строю. Но эта разница не давала мне права кутаться в теплый мундир, пока они мерзнут. Я апостольный князь, и должен быть первым среди равных — но не более того. Меня учил этому отец. Настоящий отец, не тот, чью фамилию я был вынужден носить.

Княжеская дружина изрядно приросла числом за счет новых ариев. Все шестьдесят бойцов были чистокровными ариями и прошли через Игры. Их отцы неохотно расстались с молодыми бойцами, но деться им было некуда — старики наконец приняли мою власть.

Каждый из двадцати трех зависимых Родов прислал по два рунника — именно столько я потребовал на площади после казни мятежников. Еще четырнадцать человек были из прежнего состава гвардии.

Оказавшись в Пскове, новобранцы не роптали: большинство из них были как минимум пятыми в очереди наследования, и занять княжеский трон могли лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств или собственному изощренному коварству, которое позволило бы обойти более старших и опытных братьев и сестер.

Для них служба в княжеской дружине стала реальным шансом обрести независимость и положение в обществе, а если повезет — обзавестись землей и титулом. В случае невезения, в Прорывах не везло часто, погребальный костер уравнивал всех: и пятых в очереди наследования, и первых.

Решение расстаться с полукровками далось мне нелегко. Они не участвовали в родовых интригах, не мстили за убитых прадедушек и не косились друг на друга с плохо скрываемым недоверием. Но в этом же заключалась их слабость: они были наемниками. Хорошими бойцами, но наемниками. Они сражались за жалованье, за кров и за право жить в столице Княжества, которая смотрела на них сверху вниз, как чистокровная борзая смотрит на дворнягу.

Воевода Гросский с удовольствием нанял их на службу в Императорскую гвардию, не преминув заметить, что я разбрасываюсь ценными бойцами, как мальчишка — фантиками. Старик был по-своему прав, но я стоял на своем.

Мне были нужны не наемники, а верные единомышленники, которые будут сражаться до последней капли крови, потому что за их спинами — родные земли, матери, отцы и братья с сестрами. Бойцы, для которых Псковщина — не место службы, а дом. Единственный дом, ради которого стоит умирать.

Чем больше я общался с Волховским-старшим, тем больше проникался мыслью о том, что Империи грозят серьезные потрясения, и хотел подготовиться к ним по максимуму. Старик многого не договаривал, и за каждым его словом, за каждой оборванной фразой и многозначительной паузой скрывалось что-то, чего он не решался произнести вслух. Его тревога не была мотивирующей или показной — она была искренней. Тревога человека, который видит приближающуюся бурю и знает, что укрыться от нее смогут не все.

Я обвел взглядом строй и сделал шаг вперед. Снег захрустел под босыми ступнями, и шестьдесят пар глаз уставились на меня. Шестьдесят молодых ариев, каждый из которых убивал на Играх и знает цену крови. Шестьдесят потенциальных союзников или шестьдесят потенциальных врагов. Грань между первым и вторым этим утром была тоньше лезвия клинка.

— Вы все мои ровесники, — начал я, и голос, усиленный Рунной Силой, разнесся над плацем, перекрывая вой ветра. — Каждый из вас прошел через Игры. Каждый из вас убивал, терял друзей и братьев, обретал руны ценой чужих жизней и собственных ночных кошмаров. Я не буду лить вам в уши имперский пафос — вы его наслушались достаточно.

На площади воцарилась гробовая тишина. Стало отчетливо слышно далекие завывания ветра и шорох снежной крупы, заметающей плац. Я вытер глаза тыльной стороной ладони и продолжил.

— Задача, которая стоит перед нами, настолько же проста, насколько опасна. Мы должны защищать Псковщину от Тварей. Не Империю — Псковщину. Ваши родные деревни, ваши города, ваших матерей и сестер. Не мне вам объяснять, что мы будем первыми, кто шагнет в Прорыв, первыми, кто примет на себя тяжесть первого удара. Прорывы здесь случаются чаще, чем где-либо в Империи, потому что мы находимся на западном ее рубеже. Так было всегда. Так будет и впредь. И каждый раз, когда разверзнется очередная адская дыра и из нее полезут Твари, именно мы встанем между ними и теми, кого призваны защищать.

Я сделал паузу и обвел строй глазами. Парни внимательно слушали меня, но мерзли и терпеливо ждали, когда я закончу болтать и позволю им согреться в движении. Рунная Сила защищала от обморожения, но не от дискомфорта.

— Я говорю «мы», потому что никогда не прятался ни за чьими спинами — не буду прятаться и за вашими, — продолжил я, подняв левую руку, демонстрируя одиннадцать рун на запястье. — Руны тому свидетельство. Каждая из них оплачена кровью и куплена ценой, которую знаю только я, и с которой живу каждый день — каждый удов день. Я не требую от вас того, что не готов сделать сам. Я не прошу от вас жертв, которые не готов принести первым. Я — ваш князь, но я — такой же боец, как вы. Я выйду на тренировочный плац, и буду сражаться рядом, а не наблюдать за тренировкой из теплой казармы.

Мне показалось, что тишина сгустилась еще больше. Шестьдесят пар глаз буравили меня — оценивая, взвешивая и примеряя мои слова к собственному опыту.

— Я, как и вы, хочу быть уверен, что не получу удар мечом в спину, — продолжил я. — Знаю, что некоторые из вас здесь не по своей воле. Знаю, что некоторые ненавидят меня. Знаю, что некоторые считают меня Изборским байстрюком, выскочкой, самозванцем, занявшим трон, который ему не принадлежит. Знаю — и не собираюсь переубеждать вас в обратном. Думайте что хотите, но запомните одно: в бою мне плевать на вашу родословную, ваши обиды и вашу ненависть. Мне важно только одно — прикроете вы мне спину или нет. Как и вам должно быть важно только одно — прикрою ли я вашу.

Я выдержал долгую паузу. Ветер снова взвыл, и снежные вихри закружились над плацем, забивая глаза и засыпая волосы белой крупой.

— Я постараюсь участвовать в каждой тренировке, — заверил я парней. — Уверен, что мне есть чему поучиться у многих из вас, а вам — у меня, но до наставника мне еще далеко. Им для нас станет князь Вадим Гдовский!

Ответом мне было молчание, но я не ждал аплодисментов или здравиц. На Играх ариев не учили рукоплескать речам командиров — их учили убивать. Одобрение арий выражает клинком, а не хлопками, но молчание это было красноречивым.

Гдовский широко улыбнулся — зубасто, по-волчьи, как улыбался на Играх, когда мы, его подопечные, показывали хороший результат. Взгляды парней обратились к нему — они оценивали нового командира с профессиональным интересом хищников, изучающих более сильного собрата.

Я отказался от присутствия на первой тренировке Волховского-старшего и воеводы, несмотря на усвоенный урок. Организованного покушения я больше не боялся — после казни мятежников желающих пополнить список обезглавленных стало заметно меньше. А от предательского удара мечом в спину не могло защитить ничто.

Старик спорил, всячески предостерегал от юношеской бравады и призывал к осмотрительности. Его голос, обычно ровный и менторский, срывался на сухой скрежет, когда он повторял одно и то же — что я слишком молод и беспечен. Что нож в спину всаживают не в бою, а за обедом, и часто не враги, а друзья.

Но я не сдавался. Потому что если я начну прятаться за спинами стариков, то парни никогда не увидят во мне своего. А мне нужно было, чтобы увидели бойца, такого же, как они сами. С шрамами, синяками и готовностью получить по морде на тренировке.

Волховский все же наблюдал за происходящим, находясь внутри казарм. Я чувствовал приглушенную мощь его ауры — далекую и едва ощутимую. Двадцать рун старика пульсировали где-то за толстыми каменными стенами, и их присутствие одновременно успокаивало и раздражало. Успокаивало, потому что знал: если случится непредвиденное, старик вмешается быстрее, чем я успею моргнуть. Раздражало, потому что ощущал себя ребенком, за которым подглядывает заботливая нянька.

Гдовский сделал шаг вперед — уверенный и пружинистый.

— Приветствую вас, — сказал он, и его глубокий, хрипловатый голос прокатился по плацу. — Под моим началом на Играх Ариев сражался Апостольный князь Олег Псковский и некоторые из вас — узнаю знакомые лица!

Он обвел строй цепким взглядом, а затем продолжил.

— Вспоминайте дисциплину и правила, которые вам вбили в голову на Играх, — голос Гдовского стал жестче, утратив теплые нотки. — Озвучивать их снова я не буду. Уставщины не будет при условии вашего адекватного поведения. Я не собираюсь строить вас по росту, заставлять мыть полы зубными щетками и выслушивать скулеж. Вашим воспитанием я тоже заниматься не планирую — вам впору собственных детей воспитывать. Вы — рунные арии, бойцы, прошедшие через кровь и огонь. Ведите себя соответственно, и у нас не будет проблем.

Гдовский сделал паузу, давая словам осесть в головах новобранцев. Он стоял перед строем, как скала перед прибоем, непоколебимо и уверенно. Я же пытался унять дрожь от холода и наблюдал за тем, как парни реагируют на слова наставника, но прочитать что-либо на раскрасневшихся от мороза лицах было довольно сложно.

— Помимо стандартных тренировок, повышения уровня мастерства владения клинком и Рунной Силой мы будем отрабатывать боевое слаживание, — продолжил Гдовский, расправив плечи. — У вас на запястьях слишком мало рун, чтобы противостоять Тварям в Прорыве один на один. Я видел достаточно молодых горячих дураков, которые лезли на Тварь в одиночку с тремя рунами на запястье. Уверен, что вы таких тоже видели и помните, как их останки горели в погребальных кострах. Поэтому ставку будем делать на сражение малыми группами, а не на индивидуальные бои.

Он выдержал еще одну длинную паузу и снова оглядел строй.

— Мы сформируем десять отделений по шесть человек. У вас есть неделя на знакомство. За эту неделю вы должны определиться с составом групп и именами их командиров. Требование лишь одно, — Гдовский поднял указательный палец, — все члены каждой группы должны быть из разных княжеств. Ни одного земляка рядом. Ни одного родственника. Ни одного друга детства. Командира княжеской дружины назначит Апостольный князь Псковский по итогам знакомства с вами.

По строю прошел ропот — тихий и сдержанный, но отчетливый. Парни переглядывались и хмурились. Гдовский выждал несколько мгновений и продолжил речь.

— Наша с вами задача непроста. Вы должны превратиться в княжескую дружину. Не в ватагу рунных бойцов, каждый из которых тянет одеяло на себя, а в дружину — единый организм, живущий одной волей и одними устремлениями.

Гдовский сделал шаг вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого — весомее. Так говорят, когда хотят, чтобы каждое слово впечаталось в память намертво.

— Вы обязаны забыть о древних родовых счетах и кровной вражде, которую ваши отцы и деды прячут под масками арийского гостеприимства. Забыть о том, кто у кого умыкнул невесту три поколения назад, чья прабабка согрешила с соседом, и чей прадед зарубил вашего в Прорыве сотни лет. Все это давно мертво, и место этим воспоминаниям — на погребальном костре, а не в ваших головах.

Он помолчал и снова обвел строй медленным, тяжелым взглядом. Снег падал крупными хлопьями — тихо, почти бесшумно и ложился на обнаженные плечи бойцов, чтобы стечь по разгоряченным телам тонкими струйками.

— Если вы не будете уверены в том, что парень из соседнего рода, прикроет вашу спину и будет сражаться рука об руку, словно родной брат, — вы погибнете, — Гдовский понизил голос до хриплого полушепота, и парни в строю невольно подались вперед, ловя каждое слово. — Погибнете глупо, бессмысленно и бесславно. Твари не интересуются вашими фамилиями, родословными и земельными спорами. Им все равно, Вронский вы или Вревский или Карачевский. Для них вы — мясо. Свежее, горячее, сочное мясо, обильно приправленное Рунной Силой.

Гдовский умел бить словом не хуже, чем клинком. На Играх Ариев его речи вгоняли в ступор самых отмороженных, и здесь, на плацу, действовали не хуже.

— Я понимаю, что мои слова противоречат всему, что я и другие наставники вбивали в ваши головы на Играх, — неожиданно заявил он. — На Играх мы учили вас убивать друг друга. Учили, что каждый вокруг — враг, конкурент, и ходячий труп с рунами на запястье, который нужно обезглавить, чтобы стать сильнее. Но вы должны зарубить себе на носу: различные обстоятельства диктуют различные модели поведения. Игры закончились. Полигон остался в прошлом. Здесь, на Псковской земле, ваш враг — не арий, стоящий рядом. Ваш враг лезет из Прорывов, и ему плевать на наши правила и традиции. Поэтому смертельное соперничество должно уступить место сотрудничеству, иначе подохнете все — и я вместе с вами!

— Мы собрались здесь не по своей воле! — заявил кто-то из середины строя.

Голос был громким, звонким и дерзким — голос человека, привыкшего говорить то, что думает, и не оглядываться на последствия. Я узнал его мгновенно, еще до того, как увидел лицо. Четырехрунник. Тот самый, который назвал меня псковским отродьем во время показательной казни. Тот, которого я схватил за грудки, швырнул на окровавленный помост и приставил клинок к горлу — и не убил. Не убил, хотя имел полное право и все основания.

— А у парня есть яйца, — шепнул я и подумал, что Гдовский превратит его в кровавый фарш.

Гдовский не превратил. Он отреагировал на эскападу парня спокойно, как делал это в самом начале Игр, когда мы, зеленые, еще не нюхавшие крови мальчишки, пытались показать зубы наставникам — не от храбрости, а от страха. Страх заставлял нас огрызаться, как загнанных в угол волчат, и только опытный и умный наставник мог увидеть за этими оскалами не наглость, а отчаяние. Гдовский видел.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Серые глаза, мгновение назад обозревавшие строй с мягким прищуром, сфокусировались на говорившем — точно и безошибочно, как острие стрелы наводится на цель.

— Выйди из строя и представься, — коротко приказал он, не применив Рунную Силу.

— Военег Вронский, — ответил парень, сделав шаг вперед.

Он был высоким — примерно одного роста со мной. Четыре руны на его запястье мерцали тревожным золотом, выдавая внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. Глаза — серые, почти прозрачные, бесстрашно смотрели в лицо Гдовскому, но тело было напряжено, словно туго взведенная пружина — Вронский явно ожидал справедливой кары от наставника.

Я наблюдал за ним с холодным, цепким интересом. В тот день, на помосте, когда его спина была залита кровью казненных мятежников, а мой клинок упирался ему в горло, я увидел в нем себя — и пощадил. Пощадил не из милосердия, а из расчета. Такие люди — яростные и бескомпромиссные, либо становятся верными до гроба, либо всаживают нож в спину при первой возможности. Третьего не дано.

— Правила общения с командирами тебе хорошо известны, Военег, — спокойно заметил Гдовский лишенным каких-либо эмоций голосом. — И чем грозит их нарушение — тоже. На первый раз я прощаю твою дерзость, но не рекомендую испытывать мое терпение впредь.

Гдовский сделал паузу и оглядел строй. Все взгляды были прикованы к нему и Вронскому. Напряжение висело в морозном воздухе, как туго натянутая тетива. Парни ждали — ждали жестокой расправы, крови и публичного унижения. Так их научили на Играх: дерзость наказывается мгновенно и жестоко. Тот, кто бросает вызов наставнику, получает урок, который запоминает навсегда. Если остается жив.

Но Гдовский не оправдал их надежд.

— Встать в колонну по одному, равнение налево! — неожиданно рявкнул он, и строй повиновался мгновенно — вбитые на Играх рефлексы сработали раньше, чем разум успел осмыслить команду. — Дружинник Вронский, занять место во главе колонны!

Парень на мгновение замешкался. Его прозрачные серые глаза расширились, а брови поползли вверх — он явно не ожидал подобного приказа. Наказанный за дерзость арий во главе колонны? Вронский бросил быстрый недоуменный взгляд на меня, словно ища подтверждения, что он правильно расслышал. Я едва заметно кивнул, и парень с готовностью выполнил команду.

— Сто кругов по плацу! Бегом! Марш! — гаркнул Гдовский.

Колонна сорвалась с места, и через мгновение плац загудел, словно барабан.

Гдовский повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как снег тает на объятом золотом клинке. Взгляд старого воина был напряженным и подозрительным — таким он смотрел на меня в самый первый день на Полигоне, когда разнял нас со Святом и пытался понять, кого ему прислали: будущего бойца или мертвеца.

— Что ты задумал, Олег? Если бы всех этих накачанных самцов собрала здесь Веслава, пока ты на Полигоне ошивался, — с насмешкой сказал Гдовский, кивнув в сторону бегущей колонны, — я бы даже одобрил ее выбор. Девка знала толк и в мужиках, и в политике. Но зачем эти высокородные юнцы тебе? С ними же проблем не оберешься⁈

— Я же говорил, что мне нужна гвардия, а не наемники! — так же тихо ответил я, наблюдая краем глаза за бегущей колонной. — Нужны бойцы, которые будут стоять не за абстрактную Империю, не за деньги и даже не за меня, а за Псковскую землю! За эти заснеженные поля, за эти промерзшие леса, за эти города и деревни, в которых остались их родные. Когда Тварь прет на тебя, а за спиной — мать и сестра, ты дерешься иначе. Дерешься так, как наемник не будет драться никогда, потому наемнику есть куда бежать — в другое княжество, на службу к другому князю. А этим парням бежать некуда. Псковщина — их дом. И они будут защищать его, как волки защищают логово, — до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего удара сердца!

Гдовский внимательно посмотрел на меня — долго и изучающе, как будто заново перечитывая книгу, которую знал наизусть. Он молчал, и молчание это было тяжелым — не враждебным, не одобрительным, а именно тяжелым и недоуменным.

— Если бы не знал тебя, подумал бы, что ты надо мной издеваешься, — Гдовский усмехнулся и покачал головой. — Эти волчата из разных нор, а ты собрал их в одну стаю. Они сначала перегрызут друг другу глотки, и лишь те, кто выживут, может быть, научатся охотиться вместе. Может быть. Научатся, чтобы рано или поздно перегрызть глотку тебе!

Я молчал, потому что в словах наставника было разумное зерно, и я осознавал, что рискую.

— Тобой вновь овладели мечты о переустройстве Империи⁈ — наконец спросил он, прервав тягостную паузу.

Вопрос прозвучал шутливо, но я знал Гдовского достаточно хорошо, чтобы услышать за шуткой серьезность. И тревогу. Ту самую тревогу, которую я все чаще замечал в глазах людей, оказавшихся рядом со мной, — Волховского, Козельского, воеводы Гросского, и даже Алексея. Тревогу людей, которые видят, куда я иду, боятся идти следом, но еще больше боятся отпустить меня одного.

Я посмотрел на бегущую колонну. Вронский вел ее уверенно, не сбавляя темпа. За его спиной топали босыми ногами по снегу шесть десятков молодых ариев, волчат, которых я вырвал из логов и бросил в плавильный котел княжеской дружины. Они ненавидели друг друга. Они не доверяли мне. Они мерзли, злились, мечтали о теплых казармах, горячей каше и еще более горячих девчонках, которые остались дома. Но они бежали. Бежали вместе — единой колонной, нога в ногу, плечо к плечу. И в этом бесконечном монотонном беге, в ритмичном хрусте снега и тяжелом дыхании была надежда. Надежда на то, что я смогу объединить их в одну стаю, став вожаком.

— Если я не смогу воплотить в жизнь эти мечты, то Империя овладеет мной — грубо и жестко, в самых извращенных позах. И тогда мало не покажется никому, — серьезно ответил я. — Я пытался навсегда похоронить их, став наставником на Играх, но Император решил иначе. Теперь у меня нет иного пути. Ты со мной, Вадим⁈

— С тобой, иначе сюда не приехал бы! — ответил он, улыбнувшись и сокрушенно покачав головой.

— Всегда был в тебе уверен! — я удовлетворенно улыбнулся, едва не порвав щеки, хлопнул Гдовского по плечу, а затем сорвался с места и побежал в хвосте своей будущей стаи.