Игры Ариев. Книга шестая

Глава 3 Судьбоносный разговор

В последний путь Веславу проводили в Новгородском Кремле. Церемония началась на закате, когда багровое солнце опустилось за древние стены, окрасив серое небо в цвет запекшейся крови. На прощание пригласили лишь близких родственников, коих у Новгородских было не очень много — династия правителей Империи всегда отличалась немногочисленностью, словно сама судьба прореживала их ряды, не позволяя княжескому роду разрастись до неуправляемых размеров.

Погребальный костер лизал огромными горячими языками черное небо и отбрасывал оранжевые тени на лица собравшихся. Дубовые поленья, вымоченные в масле и пропитанные ароматными смолами, горели ровно и жарко, источая густой, тяжелый дым, который поднимался к звездам, унося душу Веславы в небесные чертоги предков.

Я стоял в первом ряду, как и полагалось безутешному вдовцу, и глядел на танцующие языки пламени. Огонь завораживал — древний, первородный, не знающий пощады и сострадания. Он пожирал тело моей жены с такой же равнодушной жадностью, с какой поглотил бы любую другую плоть — будь то святой или грешник, князь или нищий.

Память услужливо подсунула образ Ярослава Тульского, рыдающего перед таким же костром, в котором горела Бояна. Я помнил, как слезы струились по его искаженному горем лицу, как плечи парня сотрясались от беззвучных рыданий, как он пытался сдержаться и не мог — любовь к погибшей невесте была сильнее гордости и княжеского достоинства.

Мои глаза оставались сухими. Взгляд был направлен в бушующее пламя — я старался не встречаться взглядами с матерью Веславы и ее сестрами. Княгиня Новгородская стояла по правую руку от Императора — высокая, прямая, с застывшим как мраморная маска лицом. Ни единой слезинки не скатилось по ее бледным щекам.

Она смотрела на погребальный костер с таким выражением, словно созерцала нечто досадное, но не заслуживающее особого внимания — вроде разбитой вазы или испорченного платья. Десятилетия при императорском дворе научили ее скрывать чувства так глубоко, что порой казалось — их и вовсе не существует.

Младшая сестра Веславы, княжна Василина, напротив, плакала открыто и безутешно. Ее хрупкие плечи вздрагивали, из груди вырывались судорожные всхлипы, и она то и дело прижимала к лицу тонкий кружевной платок, насквозь промокший от слез. Она была совсем юной, и смерть старшей сестры стала для нее первым настоящим столкновением с неумолимой жестокостью мира ариев.

Видана стояла чуть поодаль, бледная как полотно, со сцепленными перед собой руками. Моя будущая жена смотрела на пламя расширенными от ужаса глазами. Она не плакала. Просто стояла и смотрела, и в ее взгляде читался тот же немой вопрос, который наверняка мучил всех присутствующих: кто следующий?

Перед глазами все еще стояла залитая кровью спальня и изуродованный труп Веславы.

Я видел это снова и снова — каждый раз, когда закрывал глаза. Видел разорванные в клочья шелковые простыни, пропитавшиеся побуревшей кровью. Видел стены, забрызганные ею до самого потолка — словно безумный художник решил расписать их согласно собственному извращенному вкусу. Видел перевернутую мебель, разбитое зеркало, осколки хрустальной люстры, усеявшие пол мерцающей крошкой.

И видел Веславу — то, что от нее осталось. Она лежала на кровати в неестественной, вывернутой позе, словно сломанная кукла, которую небрежно бросил разозлившийся ребенок. Ее прекрасное лицо — лицо, которое украшало обложки журналов и вызывало вздохи восхищения у миллионов подданных — было изуродовано до неузнаваемости. Грудная клетка была вскрыта — ребра торчали наружу обломками белых костей, а внутренности…

Веславу убила Тварь — я был в этом уверен. Только порождения Прорывов могли так изуродовать человеческое тело. Только они обладали такой звериной, первобытной жестокостью, которая не знала ни жалости, ни меры. Но Тварь исчезла, как будто ее и не было.

Кто-то очень хотел, чтобы Веслава умерла. Кто-то достаточно могущественный, чтобы организовать такое убийство и замести следы. Кто-то, кого я, возможно, знал лично. Кто-то, кто сейчас, возможно, стоял рядом со мной у погребального костра, наблюдая за пляшущими языками пламени с выражением глубокой скорби на лице.

Церемония длилась долго — почти три часа. Древний ритуал требовал соблюдения всех традиций: клирики в белых одеяниях читали заупокойные молитвы, воскуряли благовония, совершали ритуальные возлияния священным вином. Музыканты играли погребальные гимны — протяжные, тоскливые мелодии, от которых сжималось сердце и наворачивались слезы.

Но мои глаза оставались сухими. Я стоял неподвижно, как каменная статуя, и ждал, когда все это закончится.

Наконец костер прогорел. Клирики собрали пепел в ритуальную ладью, отлитую из чистого золота и инкрустированную драгоценными камнями. Урну с почестями понесли в фамильный склеп Новгородских — древнее подземелье под главным собором Кремля, где покоились останки всех правителей Императорской династии.

На поминки в узком семейном кругу я не пошел, сославшись на плохое самочувствие. Это была ложь, и все присутствующие это понимали. Но никто не стал возражать. Мне показалось, что все члены семьи Новгородских вздохнули с облегчением, когда я произнес слова извинения. Я был чужаком — выскочкой, бастардом, навязанным им волей судьбы и политическими интригами. Мое присутствие на семейных поминках стало бы неуместным, действом на грани непристойности.

Император отыграл роль до конца. Он подошел, когда я развернулся, чтобы уйти, и положил тяжелую руку мне на плечо. Его хватка была крепкой, почти болезненной — напоминание о том, что передо мной стоит не просто тесть, потерявший дочь, а правитель Империи, чья воля — закон.

— Держись, Олег, — сказал он негромко, так, чтобы слышал не только я, но и те, кто стоял рядом. — Стойкости тебе. Мы все скорбим вместе с тобой.

Он выказал поддержку на глазах у всех Новгородских, обозначив свое ко мне отношение. Это был аванс за мое согласие стать полноправным Апостольным князем, просчитанный и выверенный политический жест. Император давал понять родственникам, что я нахожусь под его защитой несмотря ни на что. Что трогать меня нельзя. Что любой, кто посмеет причинить мне вред, будет иметь дело лично с ним.

Я поблагодарил самодержца сдержанным кивком и поспешил удалиться.

Мне выделили шикарные апартаменты в гостевом крыле Кремля — целый этаж древней башни, отремонтированный по последнему слову техники. Высокие сводчатые потолки были расписаны фресками с батальными сценами — воины в сияющих доспехах сражались с Тварями на фоне пылающих городов и разрушенных крепостей. Стены были обтянуты дорогим шелком, а пол устилали ковры ручной работы — такие мягкие и пушистые, что ноги утопали в них по щиколотку.

В гостиной стояла резная антикварная мебель — диваны с гнутыми ножками, кресла с бархатной обивкой, столики из полированного красного дерева. На стенах висели картины в позолоченных рамах — пейзажи, натюрморты и портреты давно забытых былинных героев. Массивный камин из черного мрамора занимал почти всю торцевую стену, и в нем уже потрескивали березовые поленья, наполняя комнату теплом и уютом.

Я рухнул на диван и потянулся к пульту от огромного телевизора, встроенного в противоположную стену. Экран ожил, и на меня обрушился поток новостей.

На всех каналах говорили о Веславе. Сменялись кадры из жизни княжны, а говорящие головы вещали о ее достижениях, ее уме и величии. И хотя я знал, что каждое слово выверено придворными пропагандистами, я не мог не признать — они говорили правду.

Веслава была умна — пожалуй, это было ее главное качество. Не просто умна, как бывают умны прилежные ученики или начитанные девушки-отличницы. Она обладала тем особым, редким видом интеллекта, который позволяет видеть на десять ходов вперед, просчитывать последствия каждого действия, манипулировать людьми и событиями с виртуозностью опытного кукловода.

Я вспомнил наши разговоры в командирском шатре на Полигоне — долгие, ночные беседы о стратегии и тактике, о политике и власти. Она рассуждала о делах Империи так, словно перед ней лежала шахматная доска, а все люди — князья, министры, генералы — были лишь фигурами, которые можно переставлять по своему усмотрению. И она всегда оказывалась права. Каждый ее прогноз сбывался с пугающей точностью, каждый план приносил ожидаемые плоды. Она играла в долгую игру — и играла блестяще.

Веслава была прирожденной правительницей, и доказала это на Играх Ариев. Власть была ее стихией, ее естественной средой обитания. Она носила ее как корону — легко, естественно, без видимых усилий. Умела приказывать так, что люди бросались выполнять ее волю, даже не задумываясь о возражениях. Умела карать так, что виновные благодарили ее за мягкость наказания. Умела награждать так, что награжденные готовы были отдать за нее жизнь.

Обо мне тоже говорили, но вскользь. Я представал убитым горем мужем, потерявшим любимую жену, — и никто не вспоминал мои искрометные выступления на Играх и поцелуи Забавы Полоцкой на сцене. Впрочем, все телеканалы в Империи принадлежали семье Новгородских, поэтому иного варианта и быть не могло. Государственная машина пропаганды работала безупречно, создавая нужную картину реальности и стирая неудобные факты.

Я выключил телевизор и уставился в потолок.

Я не любил ее. Это было правдой, которую я не мог скрыть даже от самого себя. Наш брак был политической сделкой, хладнокровно просчитанной и выгодной обеим сторонам. Она получила молодого десятирунника с титулом, амбициями и апостольным княжеством в придачу. Я получил защиту, ресурсы и шанс отомстить за свою семью. Любовь в этом уравнении не фигурировала.

Но я уважал ее. Уважал ее ум, ее волю, ее несгибаемый характер. Она была достойным противником и еще более достойным союзником. Рядом с ней я чувствовал, что играю в одной команде с сильным игроком. Что вместе мы способны на многое. Теперь ее не стало. И я остался один — в мире, полном врагов, интриг и смертельных опасностей. Один против всех.

Негромкий стук в дверь прервал мои размышления. Я почувствовал давление ауры — мощное, плотное, не оставляющее сомнений в том, что за дверью стоит высокорунник. Я нехотя поднялся с дивана, взял в руку меч и неслышно прокрался к двери. Мои босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру, дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Десять рун пульсировали под кожей, готовые вспыхнуть в любой момент.

Я резко распахнул дверь и сделал скачок на три шага назад, принимая боевую стойку.

На пороге стоял князь Владлен Волховский собственной персоной. Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня с легкой усмешкой, а тонкие бескровные губы были изогнуты в подобии улыбки. В его руках была пухлая кожаная папка с золотым тиснением — а не горящий золотом клинок, как я ожидал.

Я расслабился и положил меч на журнальный столик.

— Осторожность тебе явно не помешает, — с усмешкой сказал старик, шагнув через порог. — Но твой убийца вряд ли стучал бы в дверь как я. И вряд ли дожидался бы, пока ты откроешь.

— Он бы проник в спальню ночью, когда я усну⁈ — язвительно спросил я, не скрывая раздражения. — Как апостольный князь Псковский в мой дом полгода назад⁈

Слова вырвались сами собой — горькие, полные застарелой ненависти. Я имел в виду ту ночь, когда мой дом в Изборске пылал как погребальный костер, в котором горели тела моего отца, братьев и маленькой сестры. Ту ночь, которая превратила меня из наивного мальчишки в того, кем я стал.

— Он убил бы тебя у всех на глазах, так, чтобы никто не заподозрил насильственную смерть, — ответил князь, не обратив внимания на мою дерзость.

Старик прошел в гостиную, опираясь на трость, и остановился у камина. Огонь отбрасывал пляшущие тени на его морщинистое лицо. Он повернулся ко мне спиной — жест, который мог означать либо абсолютное доверие, либо уверенность в отсутствие угрозы. Или и то, и другое одновременно.

— Например, на сцене, во время представления⁈ — продолжил я, подходя ближе.

Мой голос дрогнул. Я вспомнил Забаву — ее губы на моих губах, ее руки на моей груди, ее серые глаза с черными искрами, смотрящие на меня с такой страстью…

— Например, — Волховский кивнул, не оборачиваясь. — Несчастный случай, отравленное питье, вызов на бой из-за девицы… Вариантов сотни, юный князь, если не тысячи.

— Вы пришли меня предупредить? — я скрестил руки на груди. — Или запугать?

Старик обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — быстрое, мимолетное, почти незаметное.

— Быть может, уважишь мои седины и предложишь присесть? — спросил он с легкой иронией в голосе.

— Присаживайтесь, — запоздало предложил я и указал на кресло у камина.

Волховский усмехнулся, кивнул и опустился в кресло. Его движения были уверенными и грациозными, несмотря на преклонный возраст — Рунная Сила поддерживала тело в форме, не позволяя старости взять свое.

Я сел в кресло напротив Волховского, так, чтобы мой меч оставался на расстоянии вытянутой руки. Это была излишняя, предосторожность, учитывая Силу старого князя. Он мог убить меня, не вставая с кресла, и потому едва заметно усмехнулся.

— Я пришел как друг, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Тебе сложно в это поверить, но я не обманываю.

Я прислушался к собственным ощущениям. Рунная Сила теплой волной прошла по телу, обостряя восприятие. Я почувствовал биение сердца старика — ровное, спокойное, без тени волнения. Почувствовал его дыхание — глубокое и размеренное. Почувствовал его ауру — сознательно приглушенную, но без малейшего признака агрессии.

Мне показалось, что князь Волховский говорит правду.

— Проверяешь меня на искренность, полагаясь на Силу Рун? — спросил он, вскинув бровь. В его голосе звучала не злость, а скорее снисходительное любопытство — так учитель смотрит на ученика, допустившего простительную ошибку. — Дам бесплатный совет: этого делать не стоит.

— Но это работает, — неуверенно возразил я.

Все мои предыдущие опыты подтверждали это. Рунная Сила позволяла чувствовать ложь — как легкий диссонанс, фальшивую ноту в симфонии чужих эмоций. Я успешно использовал это умение десятки раз, вычисляя предателей и обманщиков на Играх.

— Я собственноручно убил князя Игоря Владимировича Псковского выстрелом в затылок! — уверенно заявил Волховский.

Его голос был тверд, взгляд — прям и честен. Ни единого признака лжи. Ни единого колебания.

Старик улыбнулся — тонко, почти незаметно.

— Правду я сказал или нет?

— Нет, — ошеломленно ответил я.

Вот только моя интуиция, напитанная Рунной Силой, кричала во весь голос, что старик говорит правду. Я чувствовал, что князь не лжет! Он действительно убил Псковского! Но это было невозможно. Апостольный князь Игорь Псковский умер от моей руки и уж точно не от выстрела в затылок.

— Руны — не детектор, Олег, — пояснил Волховский, откидываясь на спинку кресла. — Они не позволяют точно определить, лжет собеседник или нет. Они лишь обостряют твое восприятие — усиливают интуицию, позволяют замечать мельчайшие детали. Но интуиция может сбоить. Особенно когда имеешь дело с тем, кто умеет контролировать свое тело и эмоции.

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное.

— Опытный лжец может верить в собственную ложь, — продолжил старик. — Может убедить себя в том, что говорит правду, — и тогда никакие руны его не разоблачат. Имей это в виду. Со временем ты научишься обманывать высокорунных собеседников — даже Императора или меня.

— Или все научатся обманывать меня, — мрачно добавил я.

— Уже обманывают, — Волховский пожал плечами. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Добро пожаловать в мир большой политики, юный князь Псковский. Здесь все лгут — вопрос лишь в масштабах и последствиях.

— Зачем вы пришли в столь поздний час? — спросил я, решив сменить тему.

Волховский сложил руки на черной папке, которую держал на коленях, и начал стучать по ней пальцами, словно наигрывая какую-то мелодию.

— Чтобы обсудить наши совместные действия по управлению Псковским княжеством, — ответил он. — И кое о чем тебя попросить.

— Для начала я хочу понять, на чьей вы стороне, — сказал я прямо.

Вопрос был дерзким, почти оскорбительным. Так не разговаривают с членами Имперского Совета — с людьми, чья власть уступает лишь власти самого Императора. Но мне было плевать на этикет. Я устал от недомолвок и полуправды. Устал от игры, правила которой менялись каждую минуту.

— На стороне Империи, — не моргнув глазом, ответил Волховский. — Всегда. Имперский Совет существует именно для этого — для защиты интересов Империи, даже если эти интересы противоречат желаниям отдельных князей. Даже если они противоречат желаниям самого Императора. Пока ты будешь разделять эту позицию, Совет будет тебя поддерживать. Пока твои действия будут служить благу Империи — ты можешь рассчитывать на нашу помощь и защиту. Но в тот момент, когда ты поставишь личные интересы выше имперских…

Он не закончил фразу. Не было нужды.

— А князь Псковский, значит… — начал я.

— Князь Игорь Псковский забыл об интересах России много лет назад, — перебил меня старик, и его голос стал жестким, почти злым. — Он погряз в интригах, в борьбе за власть, в бессмысленном соперничестве с соседними княжествами. Он убивал направо и налево, не разбирая, кто враг, а кто потенциальный союзник. Он ослабил западную границу, позволив Тварям расплодиться в местах Прорывов. Он превратил Псковское княжество в рассадник коррупции и беззакония.

Волховский сделал паузу и пристально посмотрел мне в глаза.

— Именно поэтому во главе Псковского княжества теперь стоишь ты.

Меня подмывало спросить напрямую о роли старого интригана в убийстве моей семьи и моем возвышении. Не был ли мой биологический отец такой же пешкой в руках Имперского совета, каким я был я для него самого? Вопрос вертелся на языке, рвался наружу. Но я смолчал. Волховский все равно мне не ответил бы. По крайней мере, сейчас. Он был слишком опытным игроком, чтобы раскрывать карты раньше времени.

Кроме того, я не был уверен, что хочу знать ответ. Не был уверен, что смогу жить с этим знанием. Если окажется, что Совет причастен к гибели моей семьи… Что тогда? Давать очередной обет мести самой могущественной организации Империи? Нападать на людей, способных уничтожить меня щелчком пальцев?

Нет. Не сейчас. Я задам этот вопрос, когда обрету реальную Силу. Если обрету. Если выживу.

— Вы же не только ради обсуждения совместных действий пришли? — спросил я после долгой паузы.

— Не только, — подтвердил старый князь. — Выслушай мою просьбу, Олег…

Он наклонился вперед, и его выцветшие голубые глаза загорелись неожиданно ярко.

— Возьми под опеку одного непутевого мальчишку. Моего правнука. Он первый наследник Рода, не был на Играх и тратит свою жизнь на выпивку и девчонок.

Я не смог сдержать удивленного смешка.

— Целиком и полностью одобряю его выбор, — сказал я с улыбкой. — Выпивка и красивые девчонки — естественное времяпрепровождение для молодого аристократа. Сам бы не отказался…

— Если он не образумится, то младшие братья и сестры убьют его после того, как вернутся с Игр, — перебил меня старик — его голос звучал абсолютно серьезен, без тени иронии. — Так всегда происходит в Империи. Наследник, не прошедший Игры, не вызывает уважения у прошедших. Его считают слабаком, трусом, недостойным титула. А слабаков и трусов устраняют — рано или поздно, тем или иным способом.

Я задумался. История Империи была полна примеров подобного рода — братоубийственных войн за наследство, интриг и заговоров, отравлений и «несчастных случаев». Даже в самых благородных семьях младшие братья нередко оказывались более амбициозными и безжалостными, чем старшие.

— Вы хотите приставить ко мне шпиона, которому доверяете на сто процентов? — прямо спросил я.

— Нет, — Волховский покачал головой. — Я хочу спасти любимого правнука.

Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал увидеть, — настоящая, неподдельная боль. Боль потери, которая не утихает с годами.

— Потому что одного я уже потерял…

Я похолодел. Старый князь знал, что я убил его правнука, Александра Волховского, на первом испытании. Все, что было на Играх, остается на Играх. Эта набившая оскомину истина была известна каждому кадету — она висела на стенах Крепостей, ее повторяли наставники, ею клялись победители и побежденные. Никто не мог предъявить претензий за смерть на Играх. Никто не имел права мстить. Видимо, эта истина не относилась к сильным мира сего.

— Зачем вы просите меня, если могли бы приказать или вынудить? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик усмехнулся — горько, невесело.

— Есть тысяча и один способ избавиться от неугодного человека. Несчастный случай на охоте на тварей, отравленное вино, удар кинжалом в темном переулке… Ты молод, горяч и смертельно опасен. Если прикажу тебе взять мальчишку под опеку — ты найдешь способ от него избавиться. Если вынужу — затаишь злобу и отомстишь при первой возможности. Отомстишь ему, а не мне.

Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени в камине.

— Я не хочу, чтобы ты применил хотя бы один из этих способов. Поэтому прошу. Прошу как человек, потерявший одного правнука и не желающий потерять второго.

Я долго молчал, обдумывая услышанное. Князь Волховский — один из самых могущественных людей Империи, член Совета, чей авторитет признавали даже независимые князья — просил меня о помощи. Не требовал, не приказывал — просил. Унижался перед мальчишкой, годившимся ему в праправнуки. Это было неожиданно. И в каком-то смысле — трогательно.

— Давайте попробуем, — сказал я наконец. — Но я не буду подтирать его сопли и дерьмо! Если он способен учиться — научу! Если нет — отправлю обратно к вам! Насчет того, что отважу от девочек не обещаю, но про спиртное он забудет быстро!

— Договорились! — сказал старик.

Облегчение, прозвучавшее в его голосе, было почти незаметно — легкое изменение тембра, едва уловимый диссонанс. Но я заметил. И это сказало мне больше, чем все его слова. Князь Волховский действительно любил своего правнука. Действительно боялся за его жизнь. Действительно видел во мне последнюю надежду.

Я убил одного его правнука — и теперь он доверил мне жизнь другого. Мир был полон парадоксов.

— Так что там насчет совместных действий в Княжестве? — спросил я, решив сменить щекотливую тему.

Волховский поднял лежащую на коленях папку и раскрыл ее. Внутри были десятки листов — документы, фотографии, досье. Он положил папку на журнальный столик рядом с моим мечом.

— Приготовься к бессонной ночи — ужин я уже заказал, — произнес он деловым тоном и открыл папку, лежащую на коленях. — Я ознакомлю тебя с ключевыми фигурами Псковской управы и самыми влиятельными зависимыми князьями, чтобы ты понимал, с кем придется иметь дело.

Старый князь замолчал и одарил меня долгим, тяжелым взглядом. В его выцветших голубых глазах появилось что-то новое — может быть, уважение, а может быть, сочувствие. Или и то, и другое.

— Дам тебе еще один бесплатный совет, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Внемли ему и следуй неукоснительно, если хочешь выжить! Забудь об искренности! Забудь о доверии! Забудь о благородстве и любви!

Владлен Волховский наклонился вперед, и взгляд его холодных, как арктический лед, глаз пригвоздил меня к креслу.

— Настоящие Игры Ариев для тебя только начинаются!