Игры Ариев. Книга шестая

Глава 6 Кровавые смотрины

Псковское княжество издавна славились своими городами-крепостями. Остров и Костров, Бор и Вронск, Котельск и Вельевск, Красен и Врев — каждый из них взрастил поколения воинов, чьи фамилии украшали страницы имперских летописей. Территория княжества была разделена между двадцати тремя родами. Еще недавно их было двадцать четыре, но человек, чью фамилию я теперь носил, уничтожил род Изборских — мой род.

Представители всех этих родов — арии, прошедшие горнило Имперских Игр, закаленные в битвах с порождениями Прорывов, сегодня прибыли в Псков. Прибыли, чтобы еще раз посмотреть в глаза новому владетелю княжества и оценить его. Оценить, взвесить и решить — достоин ли мальчишка, волею судьбы оказавшийся на престоле, их верности и уважения. Проверить его и понять, кто теперь правит Псковом — сильный князь или слабый выскочка, которого можно согнуть и сломать.

Когда все эти люди собирались в зале приемов Псковского кремля в прошлый раз, они формально присягали на верность мне, но на самом деле — Веславе, а если быть совсем точным — Императору. Арии присягали дочери самодержца, за спиной которой стояла вся мощь Новгорода, вся несокрушимая мощь российского престола.

Поэтому все прошло как по маслу, без ненужных эксцессов. Об Апостольном князе Игоре Псковском забыли быстро, ибо его ненавидели все данники. Ненавидели и боялись. Он правил железной рукой, не знавшей пощады — казнил и миловал по своему капризу, отбирал земли у одних князей и дарил их другим, унижал заслуженных воинов и возвышал ничтожеств. Его смерть была воспринята если не с радостью, то с облегчением.

Мне предстояла не коронация, скорее это были смотрины. Вече в усеченном формате. Древний обычай тех времен, когда власть не передавалась по наследству, а завоевывалась силой.

Зал приемов Псковского кремля был полон. Высокие своды с потемневшими фресками, изображающими деяния первых князей Псковских, нависали над головами собравшихся.

Массивные гранитные колонны поддерживали свод. Между массивными гранитными колоннами висели знамена — боевые княжеские штандарты, расшитые гербами. Узкие стрельчатые окна едва пропускали скупой зимний свет, и его отблески тускло мерцали на золотом шитье.

Я восседал на древнем троне — массивном кресле из мореного дуба, украшенном резьбой и драгоценными камнями. До меня его занимали десятки князей — мудрых и глупых, милостивых и жестоких. Казалось, что их взгляды с потемневших портретов на стенах были обращены только на меня.

Соседний трон, на котором еще недавно сидела Веслава, пустовал. Она должна была находиться по правую руку от меня, но ее больше не было. Тварь разорвала ее на части в покоях подаренной нам крепости на границе, где мы так и не провели ни одной ночи вместе. Я не любил Веславу — наш брак был политической сделкой, продиктованной холодным расчетом, но уважал ее.

Убийца не был найден до сих пор, и эта мысль жгла меня изнутри. Кто-то посмел поднять руку на наследницу Императорского престола. Кто-то достаточно могущественный, чтобы позвлить Твари проникнуть в тщательно охраняемую крепость. И этот кто-то все еще был на свободе. Мысли о заговоре преследовали меня уже несколько дней, но это были лишь ничем не подтвержденные догадки.

За моей спиной, на возвышении, по обе стороны от трона, стояли самые сильные гвардейцы — восемь воинов в парадных доспехах, с обнаженными мечами в руках. На запястье каждого из них мерцало не менее семи рун. Это была элита псковской княжеской дружины, арии, прошедшие десятки битв и выжившие в Прорывах.

По левую руку стоял, опираясь спиной на массивную колонну, стоял князь Волховский. Старик опирался на свою неизменную трость, и его выцветшие голубые глаза внимательно следили за происходящим из-под полуприкрытых век.

Рядом с ним застыл Алексей — мой новоиспеченный адъютант. Молодой Волховский выглядел непривычно серьезным и напряженным. Он периодически ловил на себе откровенно враждебные взгляды гостей, нервничал и не убирал правой руки с рукояти меча.

Присутствие члена Имперского Совета на провинциальном собрании было событием неординарным. Но даже самые смелые не решались выказать недовольство. Репутация члена Имперского Совета — безжалостного интригана, пережившего трех Императоров и похоронившего бессчетное множество врагов и друзей — была слишком хорошо известна.

Вдоль стен были расставлены длинные столы, покрытые белоснежными скатертями. На серебряных блюдах громоздились горы снеди — жареная дичь с ароматными травами, пироги с разнообразными начинками, ароматные сыры и свежий хлеб, только что из печи.

Кувшинов с вином и медовухой на столах не было, водки — тоже. Я решил следовать мудрой традиции и запретил подавать спиртное на важных собраниях. Старик Козельский бы прав: пьяные языки обычно слишком болтливы, а пьяные руки слишком быстро хватаются за мечи.

Около двух сотен гостей разделились на небольшие группы и тихо переговаривались между собой. Шум голосов наполнял зал приглушенным гулом. Периодически князья бросали на меня быстрые взгляды — оценивающие и изучающие. Они все ждали моей речи и того, что последует за ней.

Старик Козельский сделал шаг вперед, поднял руку над головой, призывая к вниманию, и гул голосов постепенно стих. Князья и княгини повернулись к трону, образовав широкий полукруг перед возвышением.

Я медленно поднялся с трона.

Парадный мундир — темно-синий с золотоым шитьем, украшенный гербами Псковского княжества и Империи — сидел на мне безупречно. Я выглядел как очередной потомственный князь Псковский, из числа тех, которые пристально смотрели на меня с портретов.

— Приветствую вас, князья и княгини Псковской земли, — начал я, и мой голос разнесся по залу, отражаясь от каменных сводов. — Приветствую верных подданных Империи, хранителей западных рубежей, защитников земли русской от порождений Прорывов.

Я сделал паузу, обводя взглядом лица собравшихся.

— Сегодня я обращаюсь к вам не как наследник престола, получивший власть по праву рождения, — продолжил я. — Я обращаюсь к вам как человек, заслуживший свое место на этом троне кровью и потом, мечом и силой рун. Заслуживший его на Имперских Играх, где смерть ходила за мной по пятам, но настичь так и не смогла.

Большинство из присутствующих прошли Игры Ариев, и с полуслова понимали, о чем я говорю, хотя и не видели в этом особой доблести.

— Вы знаете о трагической смерти княгини Веславы — моей жены, дочери Императора. Ее гибель вынудила меня покинуть Полигон раньше срока и принять полное бремя ответственности за княжество на свои плечи. Я не искал этой ноши. Но судьба распорядилась иначе.

Тишина в зале сгустилась. Некоторые князья поджали губы и опустили взгляды долу.

— Мы — хранители западных рубежей. На нас лежит долг защищать Империю от Тварей. Мы — первый щит России. И мы должны гордо нести стяг княжества и Империи — из чести и долга, завещанных предками!

Я обвел взглядом зал.

— Я намерен править справедливо, но твердо. Награждать верных и карать предателей. Сделать Псков сильнее. И жду от каждого из вас максимального содействия!

Я репетировал эту речь всю ночь, заучивая формулировки и интонации. Но глядя на лица слушателей, я видел скепсис на лицах, кривые улыбки и плохо скрываемое недоверие. Они смотрели на меня как на ребенка, нарядившегося в отцовские одежды — это было забавно, почти трогательно, но не всерьез.

Перед умудренными сединами и отмеченными рунами мужами и женами, выступал мальчишка, которому недавно исполнилось восемнадцать лет. Юнец, который еще три года назад катался на санках с крутых горок и подглядывал за деревенскими девчонками на речке. Мальчишка, чья единственная заслуга — победа на Играх, которые многие считали детской забавой по сравнению с настоящими войнами и дворцовыми интригами.

Напряжение, висевшее в воздухе с самого начала собрания, не ослабло от моих слов, а напротив — усилилось. Я чувствовал его почти физически — как предгрозовое электричество, щекочущее кожу.

— Разреши слово молвить, князь?

Голос прорезал тишину — низкий, уверенный, с металлическими нотками, привыкший отдавать приказы и не сомневающийся в своем праве быть услышанным. Высокий статный мужчина лет сорока выступил вперед, отделившись от самой многочисленной группы князей. Темные волосы с легкой проседью на висках были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткие черты лица. Глаза — холодные, серые, как зимнее небо над Псковом, смотрели на меня без тени почтения.

Я сразу вспомнил кто это, потому что заучивал фотографии и справки по каждому из присутствующих всю ночь.

Князь Мирослав Коложский. Одиннадцать рун на запястье — на одну больше, чем у меня. Лидер одной из двух неформальных группировок, образованных представителями псковской аристократии. Мой биологический отец искусно поддерживал баланс между ними, периодически натравливая одну сторону на другую, следуя принципу «разделяй и властвуй».

Теперь он был мертв, и Коложский решил, что пришло его время.

— Говори, князь! — сказал я и кивнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

— Мы все уважали ушедшего в чертоги Единого князя Игоря Псковского, — начал Коложский, и в его голосе не было ни капли иронии, хотя речь шла о банальном страхе за собственную шкуру. — Он правил железной рукой, и его боялись все соседи. Не только соседи — его боялись при дворе Императора, боялись в далеких княжествах, боялись даже те, кто никогда не видел его в лицо. Имя князя Игоря Псковского наводило ужас на врагов Империи и недоброжелателей нашего Апостольного княжества.

Он сделал паузу, давая словам время проникнуть в сознание слушателей.

— Олег, ты молод и силен — десять рун на твоем запястье, это немало. Но ты неопытен. Неискушен в интригах, что плетутся при дворе. Неискушен в политике, что движет княжествами и родами. Ты прошел Игры — и это достойно уважения. Но Игры — это детская забава по сравнению с тем, что ждет тебя на Псковском престоле.

Коложский сделал паузу и неторопливо двинулся вперед. Гвардейцы за моей спиной напряглись, их руки крепче сжали рукояти мечей, но князь остановился на почтительном расстоянии, не нарушая границ дозволенного.

— По традиции наших славных предков, — голос Коложского зазвенел как сталь, — любой член твоей дружины имеет право вызвать тебя на бой, чтобы оспорить трон. Любой, кто считает себя более достойным править. Таков обычай. Таков закон. Таково право, завещанное нам теми, кто строил Пссковское княжество на крови Тварей и костях врагов.

Он замолчал, и тишина в зале стала оглушительной. Я чувствовал, как сердце ускоряет ритм. Я знал, что произойдет дальше.

— Я, Мирослав Коложский, вызываю тебя на бой, князь Олег Псковский!

По залу пронесся вздох — не удивления, а облегчения. Все ждали этого момента. Все знали, что он наступит. Вопрос был лишь в том, кто именно бросит вызов.

Это была проверка, как и предполагал Волховский в наших ночных беседах. Князья проверяли меня на вшивость, ожидая, что я откажусь от поединка. Или, что еще вероятнее, они ждали, что действующий член Имперского Совета вмешается и отменит бой под благовидным предлогом. «Юный князь еще не оправился от ран», «Традиция устарела», «Император не одобрит кровопролития» — сгодилось бы любое оправдание.

Моя слабость была бы продемонстрирована всем. Весть, о том, что мальчишка Псковский спрятался за спину Волховского, разнеслась бы по княжеству и Империи мгновенно, и мои дни на престоле были бы сочтены.

Рано или поздно нашелся бы кто-то достаточно смелый, чтобы устранить слабого князя, а затем Новгородский был бы вынужден искать нового Апостольного князя. Наверняка каждый присутствующий видел себя в роли родоначальника новой династии, но я не собирался дарить им такую возможность.

— Я принимаю вызов, — сказал я, поднимаясь с трона. Мой голос прозвучал твердо и спокойно — даже слишком спокойно для человека, которому только что предложили умереть. — Бой до смерти, победитель получает трон, но в случае моей смерти благословение и поддержку Императора не гарантирую.

Я усмехнулся и оглядел побледневшие лица присутствующих.

Коложский оторопел. Не испугался — нет, страха в его глазах не было. Мирослав Коложский был воином, закаленным в бесчисленных сражениях, и страх перед смертью он оставил где-то далеко в прошлом, но в его голове отчаянно крутились мысли. Мысли об Императоре.

Убить меня в честном поединке — одно дело. Традиция священна. Но что будет потом? Признает ли Новгородский победителя? Или обрушит гнев на убийцу бывшего зятя, и сотрет в порошок его род до седьмого колена?

Князь был бы рад отказаться от сражения — это было написано на его вытянувшемся, побледневшем лице, но он не мог. Если арий откажется от публичного вызова на бой, он будет посрамлен навсегда. Его будет ждать тот же удел, который планировался для меня — презрение.

Ловушка захлопнулась. Мы оба оказались в ней, и выбраться мог только один.

Я снял расшитую золотом синюю накидку — символ княжеской власти — и протянул ее Алексею Волховскому.

— Удачи, князь, — шепнул он, принимая накидку. — Я верю в тебя!

Я кивнул и повернулся к противнику.

Арии освободили пространство для битвы в центре зала, отступив к стенам и образовав широкий круг. Зрители затихли, и в наступившей тишине было слышно их напряженное дыхание и шорох одежд.

Коложский тоже готовился к бою. Он снял тяжелый парадный плащ, обнажив мускулистый торс под тонкой рубахой. Его меч — длинный, прямой, с простой гардой и рукоятью, обмотанной потертой кожей — выскользнул из ножен с тихим шелестом. Это было оружие воина, а не привыкшего к излишествам аристократа. Оружие, видевшее сотни боев и пивших кровь бесчисленных врагов.

Одиннадцать рун на запястье князя вспыхнули золотом, и яркий и плотный неоновый свет окутал его фигуру призрачным ореолом. Воздух вокруг него задрожал, словно над раскаленным камнем.

Я ответил тем же. Десять рун пульсировали под кожей, ожидая высвобождения рунной мощи, и я позволил Силе хлынуть по венам расплавленным золотом, наполнив тело привычным жаром.

Мир вокруг замедлился, звуки стали глуше, а цвета — ярче. Время словно загустело, превратившись в тягучую патоку.

Мы начали кружить друг вокруг друга — медленно, осторожно, как два волка перед схваткой. Наши мечи были подняты, острия нацелены в лица, а тени танцевали на мраморном полу, послушно повторяя каждый шаг.

Я изучал Коложского — как он ставит ноги, как держит корпус, как двигаются его широкие плечи перед выпадом. Он был хорош. Очень хорош. Это проявлялось в каждом движении — в том, как князь переносил вес с ноги на ногу, как держал клинок, как менял позы, словно перетекая из одной в другую.

Первый удар Мирослав нанес без предупреждения, проведя стремительный выпад в грудь. Я ушел в сторону, парировал и контратаковал. Его меч отбил мой, искры полетели в стороны, и мы разошлись.

Преимущество в одну руну — это много. Каждая руна добавляет силы, скорости, выносливости. Одиннадцать против десяти — разница между тем, кто диктует условия боя, и тем, кто вынужден подчиняться.

Коложский атаковал снова и нанес серию быстрых, экономных ударов. Каждый мог стать смертельным. Я отступал, парируя. Его техника была безупречной — каждое движение выверено, каждый удар точно рассчитан. Князь не тратил силы попусту.

Мой меч встретил его с оглушительным лязгом. Удар отдался в плечо и прошел болезненной дрожью по руке до локтя. Коложский был силен — сильнее, чем я ожидал. Он наступал, продавливал защиту, и заставлял отступать шаг за шагом.

Пылающий золотом клинок мелькнул в сантиметре от моего лица, и что-то теплое потекло по щеке. Кровь. Первая кровь в этом поединке. Я тряхнул головой, сбрасывая на пол тяжелые капли и сделал скачок назад.

Коложский был быстрее, сильнее и опытнее. Все, что говорил Гдовский о моей манере боя — все было правдой. Я сражался как берсерк, а Коложский — как мастер. И мастер побеждал.

Я изменил тактику. Перестал пытаться победить в прямом бою — этого я сделать не мог, и начал изматывать противника, пользуясь преимуществом в маневренности. Я отступал, кружил, заставлял гоняться за собой по всей импровизированной арене, наносил быстрые колющие удары и отскакивал, не позволяя контратаковать.

Я наносил мелкие раны: порез на предплечье, неглубокий укол в бедро, еще один в плечо. Это были мелкие раны, незначительные. Любая затянется через несколько минут благодаря рунной регенерации.

Это не была тактика тысячи порезов, план был иной. Кровь текла — немного, по капле, но текла. Боль отвлекала — едва заметно, на долю секунды. Ярость нарастала — медленно, исподволь.

Коложский начал злиться. Его губы сжимались в тонкую линию, мышцы шеи вздувались, а на челюсти напрягались желваки. Он привык побеждать быстро и чисто. А тут какой-то мальчишка вертелся под ногами юлой, и раз за разом нападал, ускользая, огрызаясь, и раня его снова и снова.

— Сражайся, щенок! — прорычал князь. — Или ты умеешь только бегать?

— Умею, — ответил я. — А еще умею ждать. Ждать, пока ты устанешь!

Это была полуправда. Я тоже уставал — мышцы горели, дыхание рвалось, пот заливал глаза. Но я был моложе. Мое сердце билось ровнее, легкие работали мощнее, ноги держали тверже. Я мог продолжать это дольше, чем Коложский, и он это понимал, а понимание злило его еще больше.

Князь бросился вперед скачком — мощно, безудержно, вложив в атаку всю силу одиннадцати рун. Серия сокрушительных ударов обрушилась лавиной. Я отступал, парируя, и каждый блок отдавался болью в руках. Коложский буквально пробивал мою защиту, заставляя сгибаться под натиском чудовищной мощи.

Удар в плечо. Клинок рассек мундир и кожу, оставив длинную кровоточащую рану на левом плече. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я загнал ее внутрь. Еще удар — в правый бок, алый росчерк в прорези ткани и кровь, текущая по коже. Снова удар. И снова. И снова…

Коложский торжествовал. Я видел в его глазах огонь победы, уверенность в скорой развязке. Еще несколько ударов — и я упаду. Еще несколько секунд — и все будет кончено. Но именно этого я ждал. Этого момента. Этой секунды.

Когда человек уверен в победе, он расслабляется и начинает делать ошибки. Это знание было вбито в меня тренировками с Гдовским, выжжено на подкорке мозга многочисленными боями на Играх.

Когда воин наблюдает за слабеющим противником, он думает о триумфе, а не об осторожности. Он уже видит себя победителем, уже слышит восторг толпы. И в этот момент, между уже проведенной атакой и следующей, он наиболее уязвим.

Коложский замахнулся для финального росчерка мечом — того, что должен был снести мне голову. Он планировал классический удар сверху, усиленный всей мощью одиннадцати рун. Его меч взлетел высоко, а тело развернулось для сокрушительного замаха, обнажая правый бок. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.

Я скакнул буквально на метр, и появился справа от него — там, где он не ждал, там, где защита была слабее всего, и ударил в руку, которая держала меч. Клинок прошел насквозь, рассекая мышцы, сухожилия и кость.

Крик Мирослава был страшным. Он кричал не от боли, а от неверия. Его меч вылетел из обмякших пальцев и со звоном упал на мраморный пол. Отрубленная часть руки — от локтя до кисти — последовала за ним, ударившись о камень с влажным, отвратительным шлепком.

Кровь хлынула из обрубка руки, и Коложский покачнулся. Его лицо исказилось от боли и злости — он смотрел на культю, на кровь, брызжущую из раны, и не мог поверить в происходящее. Не мог осознать, что только что проиграл. Что мальчишка, которого он собирался убить между делом, отрубил ему руку.

Но бой не был окончен.

Я знал, что должен сделать. Знал с того момента, как принял вызов. Знал, что пощады не будет — не может быть. Если оставлю Коложского в живых, он станет вечным врагом. Калекой, жаждущим мести. Напоминанием о моей «мягкости», которую каждый в этом зале примет за слабость.

Князья Псковской земли должны увидеть перед собой не мальчишку, случайно победившего ветерана. Они должны увидеть хозяина, который карает врагов без жалости и колебаний. Который может быть милостив — но выбирает не быть.

Коложский попытался атаковать левой рукой — инстинктивно, отчаянно, уже понимая бессмысленность этого жеста. Он качнулся вперед, его здоровая рука метнулась к моему горлу. Но движение было слишком медленным, слишком неуклюжим. Боль от раны затуманивала его разум, потеря крови ослабляла тело с каждой секундой.

Я отступил на шаг и ударил снова.

Клинок вошел в его икру, разрубая мышцу и кость. Князь рухнул на колени, захлебываясь криком. Кровь вытекала толчками из двух ран — из обрубка руки и ноги, образуя расползающуюся под князем алую лужу.

Тишина в зале была абсолютной. Ни шороха, ни вздоха, ни шепота. Только хриплое, булькающее дыхание Коложского и мое собственное — тяжелое, но ровное.

Я обошел его кругом, глядя на поверженного противника сверху вниз. Он поднял голову — медленно, с трудом, словно она весила тонну. Его глаза — те самые серые, холодные глаза, что смотрели на меня с таким презрением всего несколько минут назад — теперь были полны боли и странного, мрачного смирения.

— Добей… — прохрипел он. — Добей, щенок… Не… Не тяни…

Я поднял меч, и золото клинка блеснуло над головой. Я смотрел на Коложского, и странная пустота заполняла мою грудь. Не торжество, не жалость, не ненависть, а именно пустота. Холодное безразличие человека, делающего то, что должен.

Мой удар был точным и сильным. Голова Мирослава покатилась по мрамору, оставляя за собой кровавый след, и замерла у подножия трона. Тело князя мгновение постояло на коленях, а затем медленно завалилось набок.

Я стоял над трупом Коложского, едва держась на ногах. Боль от многочисленных ран, которую я так старательно загонял внутрь себя, хлынула наружу обжигающей волной. Парадный мундир был изорван и пропитан кровью — моей и чужой. Руки дрожали от усталости, ноги подкашивались, а перед глазами плыли радужные круги.

Я не мог позволить себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед этими людьми.

Я оглядел притихший зал. Две сотни пар глаз смотрели на меня — и в этих глазах я видел то, чего в них не было минуту назад. Не уважение — до него еще далеко. Не лояльность — ее нужно заслужить. Я видел страх. Страх перед человеком, который только что зарубил одного из сильнейших воинов княжества. Страх перед мальчишкой, оказавшимся совсем не таким слабым, как они думали.

— Будем считать, что первое знакомство прошло успешно, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы его услышали все. — Канцелярия назначит даты, в которые вы должны будете явиться для личной аудиенции.

Я сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица.

— И я настоятельно не рекомендую бросать мне вызовы!

Я повернулся и пошел к выходу из зала. Каждый шаг давался с трудом — ноги подгибались, мышцы отказывались повиноваться, а раны пульсировали жгучей болью. Но я шел. Шел ровно, не качаясь и не оглядываясь.

До выхода из зала я дошел самостоятельно, ощущая, как парадный мундир пропитывается кровью. За дверьми меня подхватили на руки двое гвардейцев, и свет в моих глазах померк.