Игры Ариев. Книга шестая

Глава 11 Советы и слухи

Дверь кабинета открылась, и в проеме появился мой новоиспеченный адъютант — Алексей Волховский.

— Князь Владлен Волховский прибыл на встречу…

Голос Алексея был так же холоден, как и взгляд. Серые глаза смотрели сквозь меня, словно я был невидимкой или пустым местом. После Инициации, на которую я вынудил его пойти, парень меня избегал и общался лишь по необходимости, подчеркнуто вежливо и отстраненно. Каждое слово, обращенное ко мне, было выверено и лишено малейшего намека на эмоции — словно он репетировал свои фразы перед зеркалом, добиваясь идеальной бесстрастности.

Я молча кивнул.

Алекс посторонился, прижавшись плечом к дверному косяку, и в кабинет вошел старый князь — его прадед. Владлен Волховский двигался медленно, опираясь на свою неизменную трость — массивную, из черного дерева, с потемневшим серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Каждый шаг старика сопровождался приглушенным стуком, и этот звук разносился по пустому кабинету, как метроном, отсчитывающий секунды до начала важного разговора. Он остановился в центре комнаты и оглядел ее.

— Одобряю, — сказал Волховский, завершив осмотр.

Его губы дрогнули в подобии улыбки, и глубокие складки на щеках стали похожи на трещины в старой глине. Старик медленно подошел к окну, за которым открывался вид на заснеженный внутренний двор Кремля. Старик стоял молча и размышлял о чем-то своем, либо предавался воспоминаниям.

Член Императорского Совета Владлен Волховский присутствовал во время убийства моей семьи князем Псковским. Он наверняка присутствовал в этом кабинете, когда Игорь Псковский отдавал приказы, решившие судьбу моей семьи. Винить его в этом не было смысла, потому что так устроен мир ариев.

Я — убийца его правнука. Вспоминает ли старик об этом, видя меня? Подавляет л желание отомстить мне за смерть парня, или давно примирился с потерей, как примиряются все арии, отправляющие своих детей и внуков на верную смерть во имя соблюдения традиций и выполнения священного долга перед Империей?

Я отбросил эти мысли на задворки сознания. Время для них еще не пришло, и я очень надеялся, что не придет никогда.

— Присаживайтесь, князь, — сказал я, указав на кресло напротив стола.

Волховский неспешно повернулся и посмотрел мне в глаза. Выражение его лица было непроницаемым — старый интриган умел прятать свои чувства так же искусно, как фокусник прячет монету в рукаве. Он осторожно опустился в кресло, устроил трость между коленями и положил обе ладони на серебряную волчью голову.

— Какие дальнейшие планы у молодого князя? — спросил старик, указав взглядом на мой стол, на котором громоздились стопки документов, и папок, перевязанных бечевками. — Ты должен был предложить старику присесть сразу, выскочить из-за стола и отодвинуть кресло! Никакого уважения к стариковским сединам!

В его голосе не было упрека — скорее легкая, привычная ворчливость. Так дед песочит нерадивого внука, зная, что тот все равно не исправится, но находит в этом ворчании странное удовольствие.

— Простите, — поспешно извинился я — мне стало стыдно за собственную оплошность. — Голова забита до отказа, забываю элементарные вещи…

Волховский отмахнулся сухой ладонью, покрытой пигментными пятнами и улыбнулся. При каждом удобном случае он подчеркивал, что годы берут свое, и намекал на надвигающуюся старческую немощь, но я ему не верил. О двадцатирунниках ходило множество легенд, одна из которых гласила, что своей смертью они не умирают никогда — потому что живут как минимум втрое дольше безруней, и на такой длинной дистанции на каждого находится своя Тварь.

Двадцать рун — это не просто запредельная мощь, не просто Сила, способная сокрушить стены крепостей и обращать армии в бегство. Это нечто большее. Двадцатирунники балансировали на грани между человеком и чем-то иным — существами, которые пережили столько боев, смертей и Прорывов, что их сознания изменились столь же необратимо, сколь и тела.

Взгляд Волховского был абсолютно спокойным, ледяным, как поверхность замерзшего озера, под которой клокочет незримая, чудовищная сила.

— Итак, планы, — произнес я, собираясь с мыслями. — Указ о выравнивании податей готов. Козельский принес его сегодня утром, все выверено до последней цифры. Через три дня объявлю на встрече с тиуном и казначеями всех зависимых княжеств.

— Смело, — Волховский слегка приподнял левую бровь. — Ты понимаешь, что это спровоцирует брожение среди тех, для кого они вырастут?

— Понимаю, — ответил я. — И готов к этому. Шестеро недовольных против семнадцати, которые впервые за долгие годы почувствуют справедливость. Семнадцать благодарных мечей перевесят шесть обиженных!

Волховский задумчиво постучал пальцами по набалдашнику трости.

— Не обольщайся насчет благодарности, — сказал он. — Снижение податей примут как должное уже через месяц, а обида за повышение будет тлеть годами. Но в целом решение верное. Веслава к нему бы тоже пришла, если бы…

— Никаких новостей о расследовании? — перебил я старика, хотя заранее знал ответ.

Волховский покачал седой головой.

— Тайный Сыск работает, но пока безрезультатно. Исполнители мертвы — все до единого. Тот, кто стоит за этим убийством, действовал через нескольких посредников, и каждый из них знал лишь свою часть плана. Восстановить цепочку от начала до конца пока не удается.

— Пока, — повторил я, и в моем голосе прозвучала угроза, адресованная не старику, а призрачному убийце, остающемуся в тени. — Рано или поздно я найду его. И тогда ему не поможет ничто — ни рунники, ни крепостные стены, ни заступничество самого Императора!

Волховский посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Мне показалось, что в его глазах мелькнула усмешка, но я мог ошибаться — Руны на запястье безмолвствовали. Лицо старого интригана было подобно древней книге, написанной на мертвом языке, я различал отдельные буквы, но общий смысл всегда ускользал.

— Выравнивание податей позволит сбалансировать казну и удвоить княжескую гвардию, — продолжил я, переводя разговор в практическое русло. — Веслава все просчитала, а я лишь довел дело до конца.

— Удвоить гвардию — это хороший план, — кивнул Волховский. — Но какой прок от удвоения, если ты не доверяешь существующим бойцам и командирам? Отношения с гвардейцами не складываются?

— Не складываются, — подтвердил я с досадой, которую не стал скрывать. — Не чувствую доверия с их стороны и не доверяю им. Когда я прохожу мимо строя гвардейцев, они вытягиваются по стойке смирно, но за их каменными лицами я чувствую не ненависть даже, а пустоту и безразличие. А если ориентироваться на руны…

Я поморщился и потер левое запястье — жест, который вошел в привычку за последние недели. Руны слабо пульсировали под кожей, и их призрачное тепло всегда успокаивало.

— Руны чувствуют враждебность некоторых из них, — признался я. — Не явную, нет. Она похожа на угли, прикрытые золой…

— Достаточно одного порыва ветра, чтобы они вспыхнули пламенем, — жестко произнес Волховский. — Ты для них чужак, Олег! Чужак и бастард, недостойный трона. Особенно для ветеранов, которые служат княжеству десятки лет. Они помнят Игоря Псковского, помнят его силу, его дружеское расположение и великодушие. Они выросли вместе с ним и присягали Роду Псковских, а ты — не продолжатель рода, ты — его могильщик. Ты убил их прежнего господина, убил Апостольного князя. Гвардейцы служили ему, а теперь вынуждены служить его убийце.

Он помолчал, позволяя словам осесть в моем сознании.

— Их лояльность показная и вынужденная, — продолжил старик. — Ты все еще жив лишь благодаря незримой поддержке Императора и моему присутствию здесь. Ты должен учитывать это, принимая каждое решение!

— Завтра я начинаю совместные тренировки с гвардейцами, — сказал я. — Хочу, чтобы кровь не застаивалась. Мне нужно движение, нужен бой — пусть даже тренировочный. А еще мне нужен личный контакт с гвардейцами. Они должны увидеть, что я не прячусь в стенах этого кабинета, что умею держать меч и готов сражаться плечом к плечу.

— Это не поможет, поверь старику, — Волховский покачал головой, и трость стукнула об пол неожиданно громко. — Тренировки хороши для поддержания формы и личного контакта, но они не купят тебе верность. Воин может уважать мастерство господина, но это не означает, что он готов за него умереть. Тебе придется набрать новую гвардию, Олег. По крайней мере, ее костяк — те, кто будет обеспечивать твою личную безопасность. Парни примерно твоего возраста, которые будут обязаны тебе лично и буду связаны с тобой не формальной присягой, а личными отношениями.

Я откинулся на спинку скрипучего старого кресла, в котором до меня сидели поколения Псковских князей, и посмотрел на гобелен, висящий над шкафами. Воины в древних доспехах сражались с Тварями, и их мечи были обагрены золотой краской, которая когда-то изображала рунный свет, а теперь потускнела и местами осыпалась. Осыпалась так же, как моя вера в торжество закона и справедливости.

— Я хорошо это понимаю, — произнес я и перевел взгляд на старика. — Мне нужен Вадим Гдовский — мой наставник на Играх!

Волховский, который уже начал открывать рот, чтобы озвучить очередную порцию мудрости, осекся. Его брови — густые, седые, похожие на жесткие щетки, медленно поползли вверх, отчего морщины на лбу стали еще глубже.

— Вадим Гдовский? — переспросил старик, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление — чувство, которое старый интриган позволял себе выказывать крайне редко. — Ты ему доверяешь?

— Да, — ответил я без колебаний. — Он единственный человек на Играх, который не пытался меня убить и не использовал в своих интересах. Он учил меня, хотя мог бросить на произвол судьбы. Прикрывал спину, когда мог отвернуться. Гдовский — воин до мозга костей, один из лучших бойцов, которых я встречал в своей жизни.

Я помолчал, подбирая слова.

— У меня нет особого выбора. В любом случае ему я доверяю больше, чем гвардейцам, которые служили Псковскому!

Лицо Волховского снова стало непроницаемым — старик обдумывал мои слова, взвешивая их, как ювелир взвешивает золотые монеты, проверяя каждую на подлинность.

— Он рассказывал тебе, почему стал наставником на Играх? — спросил Волховский после паузы, которая показалась мне вечностью.

Я отрицательно покачал головой и вопросительно воззрился на старика. На Играх было не до задушевных бесед о прошлом — каждый день мог стать последним, и мы тратили драгоценные часы на тренировки, планирование и выживание, а не на воспоминания о мирной жизни, которая осталась по ту сторону границы Полигона.

— Нет, — сказал я. — Он всегда держал дистанцию и не делился личным…

— Да, ты слишком юн, чтобы помнить… — Волховский задумчиво посмотрел на меня, и в его выцветших голубых глазах промелькнула тень. — Вадим Гдовский был прославленным героем Игр Ариев, как и ты. Не десятирунником — нет, он покинул Полигон с семью рунами на запястье, и семь рун — это очень и очень много. Его лицо не сходило с экранов телевизоров и первых страниц газет. Вся Империя знала его имя, дети играли с деревянными мечами, воображая себя Вадимом Гдовским, а девицы на выданье мечтали заполучить его в мужья, как тебя сейчас!

Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка была похожа на трещину в старой фарфоровой маске.

— Парень вернулся в свой Гдовск, женился на дочери местного князя и зажил обычной, скучной жизнью провинциального князя. У него родились дети и началась мирная, тихая жизнь, о которой мечтает каждый воин, побывавший в аду.

Старик замолчал. За окном каркнула ворона, Волховский повернул голову и проводил взглядом черную птицу, исчезнувшую за стенами Кремля.

— А потом случился Прорыв. Твари хлынули из аномалии, как вода из прорванной плотины. Защитники Гдовска держались как могли и дрались до последнего вздоха, но Тварей было слишком много. Помощь пришла слишком поздно. Императорская гвардия добралась до Гдовска лишь через сутки. Сутки, Олег! Не забывай об этом, когда будешь планировать оборону Псковского княжества. В Гдовске тогда выжили всего восемнадцать человек.

Старик замолчал и снова посмотрел в окно.

— Твари уничтожили весь его род. Жену, детей, родителей, братьев — всех до единого. Их не смог защитить герой Игр, которого называли одним из лучших бойцов поколения.

— Зачем вы рассказали мне эту историю? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Он сломленный человек, Олег! — терпеливо пояснил старик. — Сломленный человек, который потерял все! Таких не ставят командирами!

— Почему? — спросил я, наклонившись вперед и упершись локтями в стол. — Потому что он знает цену потери? Потому что понимает, каково это — остаться одному в мире, который отнял у тебя всех, кого ты любил?

Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за эту слабость. Но остановиться уже не мог — слова рвались наружу, как кровь из глубокой раны.

— Я тоже сломленный человек, и тоже потерял все! — горячо произнес я, и запястье полыхнуло жаром — руны отозвались на всплеск эмоций, забурлили под кожей расплавленным золотом. — Мою семью вырезали на ваших глазах! Уничтожили по приказу человека, который сидел в этом самом кресле! Я потерял друзей на Играх — тех, кто прикрывал мне спину, тех, с кем я делил хлеб и воду, тех, кого считал братьями! А затем я потерял жену!

Волховский даже бровью не повел. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на меня выцветшими голубыми глазами, в которых не было ни сочувствия, ни осуждения — только внимание. Пристальное, цепкое, как у целителя, который терпеливо выслушивает жалобы пациента.

В кабинете повисла тишина — густая и осязаемая. Я медленно выдохнул, возвращая себе контроль над эмоциями, и откинулся на спинку кресла. Руны постепенно остывали, их жар превращался в привычное, едва ощутимое тепло.

— Это будет сложно, — наконец произнес Волховский, напрочь проигнорировав вспышку мою эмоциональную тираду. и его голос прозвучал ровно. — Ты же знаешь, что как и тебя, освободить наставника Игр от пожизненной службы может лишь Император?

— Знаю, — я кивнул, продолжив смотреть в спокойные, льдистые глаза.

Наставники Игр Ариев были связаны клятвой — пожизненной, нерушимой, скрепленной кровью и рунной печатью. Они не принадлежали себе — они принадлежали Играм, принадлежали Империи, принадлежали традиции, которая перемалывала поколения юных ариев, превращая их в воинов или в мертвецов. Освободить наставника от службы мог только Император. И для этого должна была быть причина, достаточно веская, чтобы самодержец снизошел до подобной просьбы.

Волховский молча изучал мое лицо — так скульптор изучает глыбу мрамора, пытаясь увидеть в ней будущую статую. Я не отводил взгляда. Старик пытался понять, насколько серьезны мои намерения, а я пытался донести до него, что эта просьба — не каприз юнца, а осознанная необходимость.

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — наконец сказал Волховский и нервно ударил тростью по полу.

Его лицо смягчилось — едва заметно, но я уловил это изменение. Морщины вокруг рта разгладились, настороженный прищур исчез, а в глазах появилась теплота.

— Я очень благодарен тебе за Инициацию внука, — произнес старик, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — За то, что ты сделал его настоящим арием. Что бы ты ни думал о моих мотивах, что бы ни говорили тебе о старом Волховском — знай: эту благодарность я буду нести до самого погребального костра. Алексей — последний из моего рода. Единственный мужчина, в чьих жилах течет моя кровь. Ты подарил ему то, чего не имел право подарить я — первую руну. Шанс стать воином, а не тенью, прячущейся за чужими спинами.

— Он практически со мной не общается, — признался я, и в моем голосе прозвучало больше горечи, чем я рассчитывал.

После Инициации Алекс замкнулся в себе, как раковина-моллюск захлопывается при малейшем прикосновении. Он выполнял обязанности адъютанта безупречно — пунктуально и четко, без единого промаха. Докладывал о посетителях, передавал распоряжения, составлял расписание, следил за тем, чтобы в кабинете всегда были свежие чернила и бумага. Парень делал это механически, без искры, без жизни — как хорошо отлаженный автомат, выполняющий заложенную программу.

Его холодность ранила меня сильнее, чем я был готов признать. Мне была нужна его дружба. Алекс был единственным человеком моего возраста в этом удовом дворце, единственным, с кем я мог бы говорить не о политике и войне, а о жизни, о девчонках, о страхах и сомнениях, которые терзали меня по ночам, когда княжеский двор затихал и темнота подступала к окнам.

— Просто дай ему время, — задумчиво сказал Волховский. — Он старше тебя на год, но не прошел Игры, и часто мыслит и действует как несмышленый юнец. Инициация для него — потрясение, которое перевернуло весь его мир с ног на голову. Вчера он был безрунным мальчишкой, первым наследником, чья жизнь была расписана наперед — учеба, служба при дворе, выгодный брак и тихая старость в родовом поместье. А сегодня он стал арием. Носителем Рун. Человеком, который убил другого человека собственными руками и должен жить с этим знанием до конца своих дней.

Старик замолчал, и я увидел в его глазах я увидел то, чего не видел никогда раньше — нежность. Настоящую, неприкрытую, почти болезненную нежность деда, говорящего о единственном правнуке.

— Ты прошел через все это и справился блестяще, — продолжил он. — Но ты — не мерило для других. Не все арии рождаются с железом в сердце. Не все способны убить и не сломаться. Алекс — хороший парень, но он не ты. Дай ему время примириться с тем, кем он стал, и он вернется к тебе. Другим, не прежним, — но вернется!

— Он нравится мне таким, какой есть, — произнес я тихо. — С его балагурством и дурацкими шуточками. С его наглостью и бесцеремонностью. С его привычкой говорить правду в лицо, даже когда никто не просит. Мне не нужен безмолвный адъютант — мне человек. Мне нужен друг!

Волховский кивнул.

— Я поговорю с ним, — заверил он. — Алексей — хороший парень, как и ты. Держитесь друг друга, Олег. В этом мире очень мало людей, которым можно доверять. Очень мало тех, кто не предаст тебя ради выгоды, не продаст за горсть золота, не ударит в спину, когда ты отвернешься. Такие люди — на вес рун, и разбрасываться ими — глупость, которая может стоить жизни!

Я внимал словам старика, отчетливо понимая, что больше всего нуждаюсь в нем. Он был стар, хитер и опасен, как змея, греющаяся на солнце, но необходим и незаменим в шахматной партии, правила которой я только начал постигать.

— А вам доверять можно? — спросил я и тут же осекся.

Вопрос был грубым и бестактным, нарушающим все правила дипломатии и этикета. Такое не спрашивают у человека, который помогает тебе, который рискует репутацией и положением ради тебя, который только что пообещал использовать свое влияние для выполнения твоей просьбы. Но слова прозвучали, и взять их назад было невозможно.

Волховский не дрогнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся, ни одна морщинка не изменила своего положения. Старый интриган молча смотрел мне в глаза, и оставалось лишь гадать о том, какие мысли и эмоции обуревали его в этот момент.

— Можно, — ответил старый князь и его взгляд стал острым и пронзительным, словно он смотрел мне в душу. — Только имей в виду, — в политике, как и в человеческих отношениях, нет ничего постоянного. Сегодняшний союзник завтра может стать врагом. Сегодняшний враг — союзником. Интересы меняются, обстоятельства меняются, люди меняются. Я не исключение. Ты не исключение. Никто не исключение!

Он подался вперед, и серебряная волчья голова на набалдашнике трости тускло блеснула в холодном электрическом свете.

— Но я обещаю тебе одно, — твердо заверил меня Волховский, словно произносил клятву. — Если ситуация изменится, ты узнаешь об этом первым. Я не люблю бить в спину. Не потому, что считаю это бесчестным, хотя и это тоже. Скорее потому, что предпочитаю смотреть в глаза тому, кого предаю. Это — мой личный кодекс, если угодно. Старомодный и, возможно, глупый. Но за свою жизнь я не нарушил его ни разу!

— Я ценю вашу честность, — сказал я. — И могу обещаю, что буду вести себя также!

Волховский кивнул — коротко и скупо, как человек, который не нуждается в сделке, но принимает ее.

— Я пришел к тебе не только ради обсуждения гвардии и податей, — сказал старый князь.

Его голос изменился — стал ниже и глуше. Старик крепче сжал набалдашник трости и подался вперед, словно хотел сократить расстояние между нами и скрыть наш разговор от невидимых ушей, которые, как он сам говорил, есть у каждой стены.

— Слухи множатся, Олег, — продолжил он. — Они расползаются по Империи от ария к арию как зараза, и тебе не понравятся…

Я напрягся. Руны на запястье отозвались привычным теплом, словно почувствовали надвигающуюся опасность — невидимую, неосязаемую, но от того не менее реальную.

— И что же говорят арии? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, без малейшего намека на тревогу, которая сжимала мое горло ледяными пальцами.

Старик тяжело вздохнул. Его плечи под тяжелой шубой опустились, а костяшки пальцев, сжимающих набалдашник трости, побелели еще сильнее.

— Говорят, что Веславу убил ты…