Игры Ариев. Книга шестая

Глава 5 Призрак из прошлого

В кабинете Апостольного князя Псковского было неуютно. Видимо, это помещение не обновляли со времен, когда княжеством правил мой биологический дед или даже прадед — эпохи сменялись, люди рождались и умирали, а древние каменные стены оставались неизменными, храня память о тех, кого уже давно не было в живых.

Камни хранили холод веков — казалось, они впитали в себя стужу сотен зим и теперь медленно, неохотно отдавали ее обратно. Даже разожженный камин в углу не мог справиться с этим могильным холодом — поленья потрескивали, оранжевые языки пламени плясали за чугунной решеткой, но не грели.

Гобелены, закрывающие грубую кладку, были по-своему великолепны и украсили бы залы Псковского исторического музея. Под ногами расстилался огромный ковер — настоящее произведение искусства, сотканное, судя по орнаменту, где-то в Персии несколько веков назад. Ворс был таким густым и мягким, что ноги утопали в нем по щиколотку, а замысловатый узор из переплетенных цветов и геометрических фигур завораживал взгляд.

Мебель была вырезана из натурального дуба — массивная, тяжелая, рассчитанная на века. Письменный стол, за которым Апостольные князья Псковские работали на протяжении столетий, мог бы выдержать удар штурмового тарана. На столе царил относительный порядок — стопка газет, письменный прибор из малахита, чернильница с пером, которым, вероятно, никто не пользовался уже много десятилетий, и черный телефонный аппарат, сделанный так же добротно, как и все в этом кабинете.

Кресла и стулья с высокими резными спинками, украшенными гербами Рода Псковских, были расставлены в строгом порядке, словно солдаты на параде. Шкафы, расставленные вдоль стен, прогибались под тяжестью книг, папок и бесчисленных сувениров — собранных поколениями князей. Каждая вещь наверняка имела свою историю, каждая была памятью о каком-то событии, визите, договоре или союзе. Но теперь они превратились просто в пыльные безделушки, занимающие место и собирающие паутину в углах.

Каждый предмет мебели занимал свое место, определенное, видимо, еще при первых владельцах этого кабинета.

Бронзовые канделябры, потемневшие от патины, стояли по углам и на массивном письменном столе. Когда-то в них горели тусклые восковые свечи, теперь же комнату заливал ровный электрический свет. Телевизор на стене выглядел особенно нелепо — огромная черная панель в пластиковом корпусе висела прямо над гобеленом с изображением речного сражения.

Современные технологии бесцеремонно вторглись в этот музей прошлого, и диссонанс между древностью и современностью раздражал — словно кто-то пытался скрестить ежа с ужом, получив в результате нечто несуразное и противоестественное.

Я прошел к креслу и сел. Оно оказалось мягким и удобным. Высокая, вогнутая спинка поддерживала позвоночник, а удобные подлокотники позволяли полностью расслабить руки. Я откинулся на спинку, и взял из стопки приготовленных свежих газет верхнюю.

На первой странице был напечатан портрет князя Псковского — моего биологического отца, человека, которого я собственноручно лишил жизни. С газетной полосы на меня смотрело холодное, властное лицо с глубоко посаженными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Фотография была парадной — князь был запечатлен в полном церемониальном облачении, с орденами на груди и выражением величественного спокойствия на лице.

Под портретом располагалось короткое сообщение о гибели его и жены в Прорыве под Псковом. «Трагическая смерть», «героическая гибель при защите подданных», «невосполнимая утрата для княжества» — журналисты не скупились на громкие слова. Строчки сливались перед глазами в бессмысленный набор букв, но я заставил себя дочитать до конца.

Указ Императора о награждении князя орденом Олега Мудрого посмертно занимал всю первую полосу — десятки строк витиеватых формулировок о заслугах перед Империей, о верности долгу, о светлой памяти. Официальная версия событий, тщательно выстроенная и отшлифованная до блеска. Ложь, покрытая золотой краской благодарности.

Я выругался сквозь зубы и отбросил газету в сторону. С первой полосы следующей газеты на меня смотрела Веслава. Под ее портретом в траурной рамке была напечатана еще одна статья о «трагической гибели в сражении с Тварями», еще один поток верноподданнического словоблудия.

Теперь перлюстрация прессы превратилась в мою обязанность. Каждое утро мне предстояло читать свежие газеты, отслеживать настроения в высшем обществе и следить за тем, как средства массовой информации формируют образ Империи. Я должен был отслеживать слухи и сплетни, выявлять недовольных и потенциальных заговорщиков, и контролировать информационное поле своего княжества. Моя жизнь отныне состояла из обязанностей — бесконечных, тяжелых, давящих на плечи незримым грузом.

Правы были предки: тяжел ты, шлем Святого Олега. Эту пословицу я слышал еще в детстве, но только сейчас начал понимать ее истинный смысл. Власть была не привилегией, а бременем. Не наградой, а наказанием. Не свободой, а самыми крепкими оковами, которые только существовали на свете. Князь был рабом своего княжества — его тело, его время, его жизнь принадлежали не ему, а тысячам подданных, которые рассчитывали на его защиту и мудрость.

Я встал с высокого кожаного кресла, обогнул стол по широкой дуге, обходя ряды массивных кресел, и подошел к окну. За толстым стеклом, местами покрытым морозными узорами, открывался вид на заснеженный внутренний дворик Кремля. Он был завален снегом и напоминал тщательно прорисованную картину. Белоснежный покров лежал ровным слоем на камнях мостовой, на скамьях вдоль стен, на крышах сторожевых башенок. Голые ветви деревьев, покрытые инеем, серебрились в тусклом свете зимнего дня. Несколько ворон сидели на ветке старого вяза, нахохлившись и спрятав головы под крылья — даже птицы не хотели двигаться в этом морозном безмолвии.

Неизменное серое небо с низко нависшими тучами прилагалось к этой картине как неотъемлемая часть. Тучи были такими плотными, что сквозь них не пробивался ни единый луч солнца — мир за окном был лишен ярких красок и тепла.

Сосредоточиться не получалось. Старик Волховский некстати упомянул Ладу — и теперь ее образ, преследовал меня неотступно. Ее губы — мягкие, теплые, требовательные. Они касались моих губ, скользили по шее, оставляя влажные следы на коже. Ее глаза — темные, бездонные, полные любви и нежности. Наши ночи у ручья за Крепостью, когда весь мир сжимался до размеров маленькой полянки, когда не существовало ни Игр, ни смерти, ни войны — только мы двое, два обнаженных тела, сплетенных в первобытном танце страсти.

Я помнил каждую деталь — как она запрокидывала голову, обнажая длинную шею с тонкой жилкой, бьющейся у самого горла; как ее темные волосы рассыпались по плечам; как ее пальцы впивались в мою спину, оставляя следы, которые потом сладко саднили. Лик Лады сменился образом Забавы. Перед внутренним взором возникли ее точеные черты лица, словно вырезанные из мрамора, и серые глаза, в которых я тонул каждую ночь на протяжении двух недель показательных выступлений.

Возбуждение накатывало волнами, горячими и почти болезненными. Физиология превращала меня в животное, в неудовлетворенного самца, которому нужна женщина. Любая женщина — чтобы забыться в ее объятиях, чтобы утопить в страсти тоску и одиночество, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя живым, а не ходячим мертвецом, погребенным под грузом ответственности и чувства вины.

Раздался негромкий стук в дверь. Я отчаянно захотел, чтобы это была Лада. Несмотря на ее предательство, несмотря на боль, которую она причинила, несмотря на мои чувства к Забаве — я хотел увидеть ее. Хотел, чтобы она вошла в этот мрачный кабинет, наполнив его светом своего присутствия. Хотел услышать ее голос — низкий, бархатистый, с едва заметной хрипотцой. Хотел почувствовать ее запах и коснуться кожи.

— Войдите, — громко сказал я и обернулся, отступая от окна.

Дверь открылась, и в кабинет уверенно шагнул высокий, сухощавый парень.

Мое сердце пропустило удар. Время словно остановилось, замерло на долю секунды, а потом возобновило свой бег с удвоенной скоростью. В груди что-то болезненно сжалось, а в горле встал ком.

Правнук старика Волховского был очень похож на брата — убитого мною Александра. Те же русые волосы, заплетенные в традиционные арийские косы. Те же огромные темно-серые глаза — глубокие и внимательные. Тот же разлет бровей, та же линия подбородка, та же посадка головы — гордая и надменная. И наглый, насмешливый взгляд — точно такой же, каким смотрел на меня Александр в момент нашей первой встречи на Играх.

Если бы я увидел этого парня на улице, не зная, кто он такой, то усомнился бы в собственной адекватности. Подумал бы, что схожу с ума, что призраки прошлого наконец настигли меня и начали материализоваться в реальном мире. Воспоминание об Александре — о том, как угасала жизнь в его глазах, превращая их в мертвые стекляшки, вспыхнуло перед внутренним взором с ослепительной яркостью.

— Алексей Волховский, — представился он и вытащил из-за спины бутылку водки.

Парень склонил голову в коротком, формальном поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни градусом больше, и уставился на меня в ожидании ответного жеста. В его глазах читалось любопытство, смешанное с настороженностью. Он изучал меня, оценивал, и пытался понять, с кем имеет дело.

— Олег Псковский, — тихо произнес я, выдержав паузу, которая показалась мне бесконечной, и добавил, глядя ему прямо в глаза. — Убийца твоего старшего брата.

Алексей замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Зачем ты начал разговор с этого признания? — сухо спросил он.

Голос парня не дрогнул, но благодаря обостренному восприятию, которое давали руны, я почувствовал, как ускорилось его сердцебиение. Он был взволнован, хотя старался этого не показывать. Взволнован и, возможно, напуган — хотя страх прятался где-то глубоко, надежно скрытый за маской наглой самоуверенности.

— Чтобы ты понимал, с кем имеешь дело, — ответил я, не отводя взгляда. — Чтобы между нами не было недомолвок и тайн. Чтобы ты не узнал об этом от кого-то другого в самый неподходящий момент.

— Прадед сказал мне об этом, — медленно произнес Алексей. — Еще до того, как вызвал сюда.

Значит, Владлен позаботился о том, чтобы его правнук знал правду. Это было мудро — и неожиданно честно для старого интригана, чья жизнь состояла из хитросплетений лжи и полуправды.

— Обет мести ты уже принес? — спросил я с насмешкой, отзеркалив выражение лица Алексея — ту же наглую, вызывающую ухмылку, которая играла на его губах.

Парень не ответил сразу. Он смотрел на меня откровенно оцениваяющим взглядом, который скользнул по моей фигуре, задержавшись на запястье, а потом вернулись к лицу.

— Я не был на Играх, но знаю, что там происходит, — ответил он наконец, чуть помедлив. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но я чувствовал напряжение, скрывавшееся за этим показным спокойствием. — Все, что было на Играх Ариев, остается на Играх Ариев. Так гласит традиция, которой сотни лет. Я не стану тебе мстить.

Он снова замолчал, и кривая усмешка на его губах стала горькой.

— К тому же на моем запястье нет ни одной руны, а на твоем их — десять. Я могу быть самоуверенным идиотом, но не самоубийцей. Даже моя гордость не настолько велика, чтобы бросаться на человека, который может убить меня одним движением пальца.

В этих словах была честность — грубоватая и прямолинейная, но именно такая честность всегда импонировала мне больше, чем изящная ложь. Этот парень не пытался играть в благородство, не пытался изображать из себя того, кем не был. Он признавал свою слабость открыто — и в этом была своя сила.

— Хорошее начало, — признал я.

Алексей расслабился — его плечи чуть опустились и напряжение, превратившее его фигуру в тугую пружину, спало. Он поднял бутылку водки, демонстрируя ее мне, словно охотничий трофей.

— Давай выпьем за знакомство, — сказал он и тряхнул головой, словно отбрасывая неприятную тему, и русые косы качнулись, скользнув по плечам. — Прадед рассказывал, что ты предпочитаешь прямой разговор церемониям. Вот я и подумал — к черту церемонии! Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на расшаркивания!

— Адъютант предлагает князю распить бутылку водки в его кабинете? — все с той же насмешкой спросил я, приподняв бровь.

— Будущий адъютант! — нашелся Алексей, и на его губах заиграла озорная улыбка, обнажившая ровные белые зубы. — Князь еще не взял меня на службу. Формально я просто гость, который пришел засвидетельствовать почтение. А гость вполне может предложить хозяину выпить — это древняя традиция, освященная веками!

Он был находчив — это мне нравилось. На Играх такие парни выживали дольше других, потому что умели выкрутиться из любой ситуации, повернуть обстоятельства в свою пользу и подобрать нужные слова.

— Это мы вскоре исправим, если пообещаешь одну вещь! — сказал я, делая шаг к нему.

— Какую?

Глаза парня загорелись, а брови взметнулись вверх. Он явно ожидал чего-то серьезного — клятвы верности, как минимум.

Я сделал скачок.

Мир мигнул, исчез на долю секунды, и я материализовался прямо перед Алексеем — так близко, что увидел, как дрогнули его густые ресницы. Он запоздало отшатнулся, округлив глаза. В них на мгновение промелькнул страх — первобытный, инстинктивный страх добычи перед хищником, страх, который невозможно скрыть или подавить. Но парень быстро взял себя в руки, хотя его дыхание участилось, а на лбу выступили капельки пота.

Бутылка водки перешла из его рук в мои — я сделал молниеносное движение, которое он даже не успел отследить взглядом. Я поднял ее на уровень глаз, рассматривая этикетку с преувеличенным вниманием. Водка была дорогой, из тех, что производят небольшими партиями и продают за безумные деньги коллекционерам и ценителям.

— Ты даешь обет трезвости! — объявил я, глядя парню в глаза.

Алексей моргнул. Раз, другой. На его лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, возмущение и, наконец, понимание. Он ожидал чего угодно — но только не этого.

— Хорошо, папочка! — он нагло и вызывающе усмехнулся, а затем кивнул.

А потом сделал то, чего я совершенно не ожидал — положил руку мне на плечо. Жест был фамильярным, почти дружеским — он был позволителен для близких друзей или боевых товарищей, прошедшие вместе огонь и воду, но не для моего будущего адъютанта.

Меня обожгла волна ярости, пробудившая память о том, как другие руки — руки врагов и предателей — тянулись ко мне с притворным дружелюбием, прежде чем ударить в спину. Память о том, как дорого обходилось мне доверие к тем, кто этого не заслуживал. Память о Святе, Юрии и Всеславе.

— Еще раз до меня дотронешься — лишишься руки, после второго раза — головы! — вызверился я.

Руны на моем запястье полыхнули, откликаясь на всплеск эмоций, залив комнату золотистым светом. Воздух вокруг нас словно загустел, пропитавшись. Алексей побледнел, его ладонь на моем плече дрогнула, но он ее не убрал.

— Если думаешь, что тебя прадед спасет — ошибаешься! — добавил я, не смягчая тона.

— Главное, уда меня не лишай! — нагло ответил он, и хлопнул меня по плечу.

Я вздрогнул от неожиданности. Любой другой на его месте отступил бы, извинился, сжался от страха. Но этот парень — этот наглый, самоуверенный арий без единой руны на запястье посмел шутить перед рунником, который угрожал ему смертью. Посмел ответить дерзостью на угрозу.

В глазах Алексея не было страха — только озорство. Чистое, незамутненное озорство человека, который привык идти по краю пропасти и получать от этого удовольствие. Который привык смеяться смерти в лицо.

— На прадеда я даже не надеюсь, — сказал он, отступив на шаг. — Он приставил меня к тебе, чтобы человеком сделать или погубить — сам еще точно не знаю…

Горечь в его голосе была искренней. Я почувствовал это — руны позволяли улавливать эмоции на уровне интуиции. Алексей не врал. Он действительно не ждал защиты от своего прадеда и думал, что его судьба волнует старика лишь постольку-поскольку. Для старого интригана семья была лишь, который нужно было использовать максимально эффективно.

— А еще стучать⁈ — спросил я. — Докладывать о каждом моем шаге?

Алексея мгновенно обуял гнев. Его серые глаза потемнели и сузились, веселая улыбка превратилась в хищную и опасную, а на скулах вспухли желваки.

— Еще раз сделаешь подобный намек — лишишься языка! — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Он не играл и не блефовал. Я чувствовал это всем своим существом, всеми десятью рунами, которые пульсировали на моем запястье. Этот парень был готов напасть на меня — десятирунника, если я оскорблю его честь еще раз. Был готов умереть, защищая свое достоинство.

Это было глупо. Это было самоубийственно. И это было достойно уважения.

Возможно, мне опять повезло. Возможно, Единый послал мне очередного идеалиста — очередного смертника, которому суждено умереть так же, как Святу, Юрию и Всеславу. Все, кого я приближал к себе, умирали. Все, кто становился моими друзьями, платили за это жизнью. Я был проклятьем для тех, кто оказывался рядом. Я был смертью, которая приходила под маской дружбы.

— Защищайся! — сказал я, сделал шаг назад и обнажил клинок.

Алексей не испугался. Это удивило меня и одновременно порадовало. Кривая улыбка на его губах стала шире, а в глазах загорелся азарт — настоящий, неподдельный азарт бойца, которому предстоит схватка. Он попятился к стене, не сводя с меня взгляда, и вынул меч из ножен.

Его клинок был проще моего — стандартное оружие, какое выдают всем молодым аристократам. Прямой, обоюдоострый, с простой гардой и обмотанной кожей рукоятью. Но держал он его уверенно и привычно — клинок выглядел как продолжение руки.

— Как прикажешь, князь! — ответил он с вызовом.

Мы закружили по кабинету — медленно, осторожно, оценивая друг друга. Я намеренно не активировал руны — хотел проверить парня в честном бою, без преимуществ, которые давала мне Рунная Сила. Хотел понять, чего он стоит как боец.

Алексей атаковал первым — стремительно, без предупреждения. Его выпад был направлен мне в плечо — не смертельный удар, но достаточно болезненный. Техника была безупречной — чистая классика, отточенная годами тренировок. Ноги парня двигались правильно, корпус разворачивался как надо, а рука была тверда.

Я парировал и контратаковал, целясь в бедро. Он увернулся — ловко, почти грациозно, и тут же нанес ответный удар, заставив меня отступить. Клинки столкнулись с металлическим звоном, искры полетели в стороны.

Мы сражались практически на равных. Это было неожиданно. Мастерство Алексея превышало мои боевые навыки. В скорости он не уступал, а в технике даже превосходил меня. Каждый удар Волховского был рассчитан, каждое движение — осмысленно. Он знал, куда бить и когда уклоняться. Умел использовать ограниченное пространство кабинета, и периодически ставил меня в невыгодное положение.

Мы закружили вокруг письменного стола, который занимал пятую часть комнаты. Алексей атаковал слева, я ушел вправо, и его клинок врезался в стопку газет на столе, разметав их по всему кабинету. Я контратаковал, целясь в корпус. Волховский поставил блок, и наши клинки скрестились с оглушительным металлическим звоном. Мы застыли на мгновение — лицом к лицу, разделенные только двумя скрещенными мечами. Я отчетливо видел капли пота на его лбу, видел азартный огонь в глазах, чувствовал разгоряченное дыхание на своей щеке.

— Неплохо для ария без рун, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Неплохо для ария с десятью, который разучился драться без их помощи, — парировал он.

Мы оттолкнулись друг от друга и разошлись, чтобы сойтись снова. На этот раз бой стал жестче, быстрее и беспощаднее. Мы крушили все вокруг — и не могли, не хотели остановиться. Адреналин кипел в крови, сердце билось как сумасшедшее, а мышцы горели от напряжения.

Мы продолжали сражаться — яростно, отчаянно, словно от исхода этого боя зависела наша жизнь. Все чувства обострились и мир вокруг сузился до размеров моего кабинета. Все остальное перестало существовать — был только бой, только движение, только звон стали о сталь.

Второе кресло постигла та же участь, что и первое. Алексей отступил, споткнулся о ножку и рубанул наотмашь, пытаясь восстановить равновесие. Его клинок рассек обивку спинки, выпустив наружу облако перьев и какого-то серого наполнителя.

Мы загоняли друг друга до изнеможения. Пот лил с нас ручьями, дыхание стало хриплым и прерывистым, руки дрожали от усталости. Мундиры промокли насквозь, прилипая к спинам. Но никто не хотел уступать — ни он, ни я. Это был не бой на выживание — это была проверка. Проверка характера, силы воли и боевого духа.

В этот момент в кабинет ворвались трое гвардейцев во главе с командиром. Двери распахнулись с грохотом, ударившись о стену, и в проеме появились готовые к бою гвардейцы. А вслед за ними неторопливо вошел Козельский — старый управляющий выглядел обеспокоенным, но сохранял привычное спокойствие человека, повидавшего на своем веку всякое.

Нежданные гости застали нас в момент исполнения довольно сложного пируэта. Мы с Алексеем одновременно атаковали и ушли от ударов друг друга, оказавшись спиной к спине. Следующих атак не последовало. Мы остановились и опустили мечи. Адреналин все еще бурлил в крови, сердце колотилось как безумное, отдаваясь гулом в ушах.

— Все в порядке, князь? — невозмутимо спросил Козельский, оглядывая разгромленный кабинет.

Его взгляд скользнул по разбитому телевизору, по опрокинутым креслам, по осколкам вазы на полу, по клочьям набивки кресел, которые медленно кружились в воздухе и оседали на ковер. На лице старика не дрогнул ни один мускул, но я готов был поклясться, что он едва сдерживает смех.

— Да! — ответил я, тяжело дыша. Слова давались с трудом — легкие горели, требуя воздуха. — Спонтанный тренировочный бой. Оставьте нас!

Козельский склонил голову в коротком поклоне. Гвардейцы попятились в коридор, неловко переглядываясь. Их лица выражали смесь облегчения и растерянности. Командир бросил последний взгляд на разгром, покачал головой и вышел. Козельский последовал за ними — медленно, с достоинством, словно уходил с официального приема, а не из места побоища.

Я с облегчением сел на пол, отложил в сторону меч и уставился на карту Империи, висящую над письменным столом. Огромное полотно, покрывавшее почти всю стену, изображало территории от Балтийского моря до Уральских гор. Псковское княжество было выделено ярко-синим цветом и занимало значительную часть необъятных просторов России.

Алексей сел позади меня и привалился спиной к моей. Его дыхание постепенно выравнивалось, а пульс замедлялся. Я чувствовал тепло его тела через мокрую ткань мундира, чувствовал, как напряжение медленно покидает его мышцы.

Парень снова меня провоцировал. И делал это сознательно — я был в этом уверен. Снова нарушал дистанцию, вел себя недопустимо и проверял границы — мои и свои.

Я рассмеялся. Смех вырвался из груди неожиданно для меня самого, почти против воли — хриплый, усталый, но искренний. Я запрокинул голову назад и коснулся затылком его плеча.

— Ты мне нравишься, — признался я, широко улыбаясь. — Я беру тебя адъютантом!