Игры Ариев. Книга шестая

Глава 15 Уроки старого интригана

В кабинете было жарко, несмотря на метель, бушующую за окном. В камине жарко горел огонь, оранжевые языки пламени жадно лизали почерневшие камни, и их неровные, пляшущие отсветы рисовали на лицах двух Волховских, старшего и младшего, причудливые, колеблющиеся узоры. Тяжелые бархатные портьеры были задернуты, отсекая кабинет от студеного мира за окном, и в этом замкнутом пространстве пахло дубовыми поленьями, старой бумагой и едва уловимым ароматом травяного чая, который остывал в фарфоровых чашках на краю стола.

Долгими зимними вечерами старик учил нас с Алексеем уму-разуму, и я был этому несказанно рад, потому что мог отвлечься от мыслей о Ладе и Забаве, которые одолевали меня еженощно. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором возникали то огромные глаза Лады, полные немого упрека и нерастраченной нежности, то дерзкая улыбка Забавы, обещавшая все то, от чего у нормального мужчины сносит крышу.

Днем я занимал себя работой, погружаясь в финансовые отчеты, кадровые вопросы и доклады князей о состоянии оборонительных укреплений. Ночью же разум сбрасывал узду контроля, и мысли о двух женщинах начинали хозяйничать в моей голове, как Твари в разоренной крепости.

Мы сидели за небольшим столом, на котором лежала карта Империи — огромная, потрепанная, испещренная пометками и чернильными кляксами, появившимися, судя по разнице в оттенках, в разные годы и десятилетия. Рядом с картой возвышались толстые папки, содержащие финансовую и военную статистику Псковского княжества и Империи. Вся эта гора документов содержала крохи по-настоящему полезной информации, на поиск и анализ которой ушло бы огромное количество времени, если бы не старый князь Волховский.

Алексей сидел справа от меня, привалившись плечом к высокой спинке тяжелого дубового кресла. Он старался выглядеть незаинтересованным, но я замечал, как время от времени его взгляд скользит по карте, задерживаясь на знакомых названиях. Мой адъютант немного оттаял, хотя на людях по-прежнему обращался ко мне подчеркнуто официально. Первая руна на его запястье иногда мерцала призрачным золотом, когда парень волновался, и еще не научился подавлять эти проявления Силы.

Волховский-старший расположился во главе стола, в кресле, которое было единственным по-настоящему удобным предметом мебели в кабинете. Трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы стояла, прислоненная к подлокотнику, в пределах досягаемости сухих старческих пальцев. Он периодически одаривал нас ироничными взглядами, и несмотря на одиннадцать рун на запястье, я чувствовал себя необразованным школяром.

Последние три вечера мы собирались здесь, в этом кабинете, и старик методично, с дотошностью университетского профессора, излагал нам устройство Империи — не то парадное, лубочное, которому учат в школах и церковных приходах, а настоящее, со всей его изнанкой, грязью и кровью, скрытой за позолотой геральдических щитов и красивыми словами из газетных заголовков и программ новостей.

Первый вечер был посвящен истории: не той, что записана в хрониках, а той, что передается из уст в уста, от ария к арию. Второй — экономике Империи, и после него я две ночи не мог уснуть, потому что цифры, которые озвучил старик, рисовали картину будущего куда более мрачную, чем та, что содержалась в отчетах и пояснениях Козельского. Третий вечер, сегодняшний, был обещан политике.

— Мы дошли до самого интересного, мальчики, — сказал старик, аккуратно опустив на стол увесистую синюю папку, которая легла на карту с глухим стуком, накрыв собой территорию Суздальского княжества и часть Ростовского. — Слушайте внимательно, запоминайте все, что я вам скажу, и не пересказывайте это никому, даже вашим любимым девицам и лучшим друзьям, если не желаете помереть в самом расцвете сил. До всего этого можно и своим умом дойти, но боюсь, что он у вас занят лишь тем, как почаще тешить свой уд!

Он сделал паузу и пристально посмотрел сначала на меня, а затем на правнука. Алексей, который до этого момента хранил сосредоточенное молчание, резко выпрямился в кресле. На его скулах вспыхнули красные пятна, а в глазах блеснуло раздражение, замешанное на смущении.

— Дед, ну зачем ты так! — возмутился он. — Мы тут три вечера подряд слушаем тебя как прилежные ученики, а ты все равно находишь повод уколоть!

Единственная руна на его запястье мигнула золотом — мимолетная вспышка, которую Волховский, судя по сердитому взгляду, брошенному на собственную руку, не собирался демонстрировать. Контроль над Силой давался ему пока с трудом, и каждый всплеск эмоций отзывался предательским мерцанием на запястье, выдавая его чувства яснее, чем любые слова.

— Мое дело предупредить, а ваше — сделать выводы, — примирительно заявил Волховский, и на его тонких губах появилась улыбка, в которой было поровну теплоты и иронии. — Номинально власть в Империи принадлежит Новгородским. Под ними самое большое апостольное княжество, Имперская гвардия, остатки почти разрушенной военной промышленности, церковь Единого и большая часть финансовых ресурсов страны.

Старик произносил каждое слово четко и внятно, словно вбивал гвозди в доску. Его пальцы — тонкие, узловатые, с синеватыми венами под пергаментной кожей, скользнули по карте и остановились на Великом Новгороде. Почерневший ноготь указательного пальца ткнулся в крохотный кружок столицы, обведенный золотой каймой.

Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине и приглушенный свист ветра за окном — метель не унималась, и снежные вихри бились в стекла, как осаждающие войска бьются в крепостные ворота.

— Почему их власть номинальная? — я задал вопрос, который он, очевидно, ждал.

Это был правильный вопрос, и я знал это. Три вечера лекций научили меня распознавать моменты, когда старик делал паузу не для того, чтобы перевести дух, а чтобы проверить, следим ли мы за ходом его мысли. Каждый такой момент был маленьким экзаменом, и провалить его означало услышать очередную колкость о недостатке ума и избытке молодецкого задора.

— Не в бровь, а в глаз, — Волховский удовлетворенно кивнул, и глубокие морщины на его лице собрались в подобие одобрительной улыбки. — Ни гвардия, ни клирики, ни финансисты не связаны с Новгородскими персонально. По большому счету, им вообще все равно, кому подчиняться — лишь бы Император и его подручные платили жалованье и позволяли в меру воровать казенные деньги.

Алексей хмыкнул, но промолчал. Его правнук привык к подобной откровенности старика и давно перестал удивляться цинизму, с которым тот описывал устройство государственной машины. Я же продолжал слушать с напряженным вниманием, не пропуская ни единого слова.

— С апостольными князьями все еще проще, — продолжил Волховский, откинувшись на спинку кресла. — Императора они терпят до тех пор, пока он проводит устраивающую их политику. Если бы не Твари, вся Империя расползлась бы, как лоскутное одеяло…

Старик помолчал, позволяя нам осмыслить сказанное. За окном ветер завыл с новой силой, и пламя в камине дрогнуло, словно испугавшись этого воя. Тени на стенах заплясали быстрее, и на мгновение мне показалось, что фигуры на старинном гобелене, висевшем над камином, ожили и задвигались. Воины на гобелене сражались с Тварями — как и всегда, как и все арии, из века в век, из поколения в поколение.

— К чему вы все это рассказываете? — спросил я, не скрывая скепсиса, который нарастал во мне с каждой минутой.

Все, что сейчас говорил старик, было очевидно для любого, кто хоть немного задумывался над устройством мира. Княжества хранили единство в страхе перед Тварями. Апостольные князья подчинялись Императору не из любви, а из необходимости. Гвардия служила тому, кто платит. Церковь Единого проповедовала то, что выгодно стоящим у власти ариям. Все это было азбукой, которую я усвоил задолго до Игр Ариев, где нас не учили политике, но заставляли постигать главный закон выживания: доверяй только себе и своему клинку.

Волховский неодобрительно посмотрел на меня и нахмурился. Его брови, густые и белые, сошлись на переносице, а тонкие губы сжались в полоску, похожую на лезвие ножа. Старик не любил, когда его перебивали, тем более — когда ставили под сомнение ценность его слов.

— Чтобы вы понимали реальный расклад сил в Империи и оценивали все, что происходит, сквозь призму этого понимания! — недовольно пояснил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я трачу свои вечера на разжевывание прописных истин не ради того, чтобы продемонстрировать вам собственную мудрость. Каждое слово, которое я произношу в этом кабинете, может спасти вам жизнь. А если вы слишком глупы, чтобы прислушаться, лишить ее!

Я прикусил язык. Старик был прав — за моим скепсисом скрывалось не столько понимание, сколько нетерпение. Я хотел действовать, а не слушать лекции. Хотел принимать решения, а не анализировать. Но Волховский упорно приучал меня думать прежде, чем действовать, и не уставал повторять, что если я буду игнорировать этот принцип, то рано или поздно заплачу за это кровью. Собственной кровью.

— Возьми, например, нашего воеводу и его Имперских гвардейцев, расквартированных в Псковском княжестве, — продолжил старик, смягчив тон и вернув голосу привычную менторскую размеренность. — Им уже давно наплевать на далекую столлицу и Новгородских. У всех здесь дома, жены, дети, любовницы — все как обычно. Арии, конечно, преданы Империи, но Империя для них — это прежде всего Псковское княжество.

Я молча кивнул. Воевода Гросский — живое подтверждение этих слов. Его преданность Империи была искренней, но годы, прожитые в Пскове, превратили эту преданность в условность. Старик защищал бы Псков даже без приказа из Новгорода — просто потому, что здесь, в этом городе, прошла вся его жизнь, здесь похоронены его товарищи, здесь живут его соратники и их семьи.

— У нас все преданы Империи, потому что она одна на целом свете! — заметил Алексей, желчно усмехнувшись.

Его тон был саркастичным, но в словах содержалась горькая правда. Империя была единственным государственным образованием на всем известном пространстве Земли, единственной силой, способной противостоять Тварям. За ее пределами лежали только Дикие Земли — огромные территории, населенные чудовищами, где не выжил бы ни один человек, будь он хоть двадцатирунником.

— Именно! — подтвердил старик, и его указательный палец поднялся вверх, словно восклицательный знак. — Куда мы денемся с этой ладьи — кажется, так говаривали наши далекие предки. Вот только единства, которое взрастил Великий Олег, уже давно нет. Княжества заставляет держаться вместе лишь общий внешний враг — Твари. Врагов же внутренних у каждого апостольного князя всегда было предостаточно.

Он наклонился вперед, и отблески пламени заплясали в его выцветших глазах, придав им хищное, почти волчье выражение.

— Все одиннадцать апостольников — твои враги, понимаешь?

Волховский пригвоздил меня взглядом к креслу. Этот взгляд был тяжелым и пронзительным, как удар копья, направленный точно в цель. Я ощутил его почти физически — давление чужой воли, за которой стояли двадцать рун и столетие прожитой жизни. Мои собственные руны — одиннадцать золотых знаков на запястье — отозвались предупреждающим теплом, но я подавил инстинктивный порыв выстроить защиту.

Я кивнул. Все сказанное стариком не вызывало сомнений. Одиннадцать апостольных княжеств, одиннадцать правителей, каждый из которых видит во мне не союзника, а потенциальную угрозу или потенциальную добычу. Молодой, горячий, не имеющий сильных союзников князь с одиннадцатью рунами на запястье — лакомый кусок для хищников, привыкших делить Империю между собой.

— Император понимает все это так же ясно, как мы, — продолжил Волховский, перевернул страницу в открытой синей папке и выложил на стол листок с таблицей, в которой я разглядел имена апостольных князей и княжен, количество рун на их запястьях, численность княжеских дружин и суммы ежегодных податей, собираемых ими. — И потому каждый сильный апостольный князь, который может составить конкуренцию самодержцу, рано или поздно отправляется в погребальный костер. Под благовидным предлогом, естественно!

Старик произнес последнюю фразу с тем особым цинизмом, который рождается не из озлобленности, а из глубокого, выстраданного понимания природы власти. Это был цинизм человека, который видел, как «благовидные предлоги» фабрикуются, одобряются и приводятся в исполнение, и который, возможно, сам участвовал в этом процессе.

— А Имперский Совет ему в этом помогает! — не смог удержаться от желчной реплики я.

Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Я тут же пожалел о сказанном — не потому, что боялся задеть старика, а потому, что продемонстрировал ему слишком много. Показал свою горечь, свою обиду, свое понимание того, какую роль сыграл Совет в судьбе моей семьи.

— Не всегда, — спокойно возразил старик, вперив в меня взгляд льдисто-голубых глаз.

Его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. Ни тени обиды, ни намека на раздражение. Волховский ответил на мой выпад с тем непоколебимым хладнокровием, которое отличает людей, давно переставших оправдываться за свои поступки. Он был членом Совета. Совет утверждал решения Императоров. Эти решения стоили жизни десяткам апостольных князей за последние столетия. Старик знал об этом, принимал это как данность и не считал нужным объясняться.

— А только если есть угроза единству Империи, — закончил он, чуть повысив голос. — Именно поэтому я проговариваю все эти хорошо известные тебе моменты еще раз, Олег. Слушай и запоминай, потому что от этого зависит твоя жизнь. Пока ты слаб и не представляешь для Империи никакой угрозы, тебе не грозят неприятности ни со стороны Совета, ни со стороны Императора. А вот с апостольными князьями нужно держать ухо востро!

Старик на мгновение замолчал, пошевелил сухими пальцами и перевернул еще одну страницу в синей папке. На этот раз передо мной предстала карта родственных связей между апостольными домами — сложная паутина линий, соединяющих десятки имен и фамилий. Паутина была такой густой, что в некоторых местах линии сливались в сплошные черные пятна, и чтобы разобраться в этом хитросплетении, нужно было потратить не один день.

— Все они захотят заполучить тебя в союзники, — старик многозначительно поднял указательный палец. — Суздальские, Волынские, Ростовские, Галицкие, Смоленские, Черниговские и прочие — скоро все флаги в гости будут к нам. Тебе будут не только дочурок в постель подкладывать, князья и княгини явятся лично, чтобы узнать тебя получше. Они будут улыбаться, льстить, задаривать подарками, клясться в вечной дружбе и вековой верности. Каждый из них приедет с красавицами-наследницами, которые пристанут к тебе словно пиявки и будут доносить обо всем увиденном и услышанном.

Картина, которую рисовал старик, мне откровенно не нравилась. Скоро Псковский Кремль превратится из древней крепости в арену, на которой мне предстояло сражаться — не мечом, а словом, взглядом и улыбкой. Это будет другая война, не менее смертоносная, чем сражения с Тварями, но куда более коварная. В бою с Тварью ты ясно видишь врага. В политической игре враг улыбается тебе в лицо и подливает яд в кубок, пока ты отвечаешь на его тост.

— Как ты будешь себя вести? — спросил Волховский, уставившись на меня с требовательностью экзаменатора, ожидающего единственно верного ответа.

— Как слабый и неуверенный мальчишка, охочий до девок и жаждущий поддержки умудренных опытом ариев⁈ — с усмешкой предположил я.

Эта роль дастся мне на удивление легко, может быть, потому что в ней было слишком много правды. Я действительно был молод, нуждался в поддержке и внимании красивых девушек. Единственной ложью в этой маске будет моя слабость. Силу сложно скрыть полностью, но можно приуменьшить, затушевать и спрятать за напускной беспечностью и юношеским легкомыслием.

— А ты не только удом думаешь, — Волховский широко улыбнулся, обнажив ровные, удивительно белые для его возраста зубы, и посмотрел на правнука. — Мотай на ус, Алексей!

Алексей ответил прадеду взглядом, в котором смешались раздражение и злость. Он не любил, когда его ставили в пример или, наоборот, когда ему ставили в пример меня, это задевало его самолюбие. Но он был достаточно умен, чтобы помалкивать и не спорить по пустякам.

— Удом размахивать не советую, — продолжил старик, и на его устах появилась хитрая улыбка. — Дай всем девчонкам надежду, влюби их в себя, но в постель не укладывай. Сплетни распространяются быстро, а каждый из апостольников должен быть уверен, что ты выбрал его и только его ненаглядное дитятко!

— А как же Лада? — смущенно спросил я.

Алексей, до этого сохранявший видимость безучастия, резко повернул голову и уставился на меня — его серые глаза потемнели, а на скулах проступили красные пятна. Лада была его родной сестрой, и любое упоминание ее имени в контексте моих любовных похождений задевало Алексея еще сильнее, чем слова прадеда.

— Она тебе не ровня, и никого не волнует, — отмахнулся старик с безжалостной прямотой. — Лада — правнучка члена Имперского Совета, но не наследница апостольного княжества. В политических расчетах она — величина пренебрежимо малая, и ни один апостольный князь не примет ее в качестве серьезной соперницы своей дочери. Всех интересует, кого из апостольниц ты возьмешь под венец, и потому наша проблема — это Забава, а не Лада!

Я почувствовал на себе взгляд Алексея — тяжелый и обжигающий. Парень молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Единственная руна на его запястье пульсировала частыми золотыми вспышками — верный признак того, что он едва сдерживает эмоции. Я не винил его. На его месте я бы уже вцепился в горло тому, кто посмел обидеть мою сестренку, если бы она была жива.

— Я рекомендую тебе порвать с ней публично, так, чтобы об этом обязательно узнали все апостольники! — сказал старик и воззрился на меня в ожидании ответа.

Его глаза были холодны, как лед на январской реке. Ни тени сочувствия, ни проблеска понимания. Для Волховского чувства были инструментом. Любовь, страсть, нежность — все это годилось лишь для того, чтобы привязать к себе нужных людей или, наоборот — освободиться от ненужных.

— А как же дочь Императора? — спросил я, уходя от ответа.

— Ей еще шестнадцати нет, а за два года в Империи многое может измениться! — пояснил старик, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не сразу распознал.

Это было предостережение — тихое, осторожное, адресованное не столько мне, сколько самому себе. Волховский знал что-то, чего не говорил вслух. Что-то, связанное с Императором, с апостольными князьями и грядущими событиями, к которым пытался меня подготовить.

— Дед, ты позвал меня, чтобы я выслушивал советы по охмурению девиц и эффективному использованию чресел, которые ты даешь Олегу? — раздраженно спросил Алексей и встал с кресла так резко, что оно жалобно скрипнуло.

Алексей стоял перед нами, выпрямившись во весь рост, и его лицо, обычно подвижное и ироничное, сейчас было неподвижным и жестким, как маска.

— Чтобы вдолбить в твою глупую голову, что и тебе, и Олегу нужны люди, которым вы можете полностью доверять! — твердо заявил старик, и его трость коротко ударила об пол, словно подчеркивая каждое слово.

Волховский не повысил голоса, даже позу не изменил, но воздух в кабинете словно загустел и стал плотнее. Двадцать рун, скрытых под рукавом его мундира, отозвались на эмоции хозяина — я почувствовал это по ощутимому покалыванию в собственных рунах, по тому, как на мгновение участилось сердцебиение. Старик контролировал свою Силу мастерски, не выпуская наружу ни капли больше необходимого, но даже то немногое, что просачивалось наружу, заставляло кожу покрываться мурашками.

— Держитесь друг друга — одиночки в нашем мире не выживают! — добавил он, переведя взгляд с правнука на меня и обратно.

— Я обязательно подумаю об этом на досуге! — процедил Волховский-младший и решительно вышел из комнаты, не потрудившись аккуратно прикрыть за собой дверь.

Князь проводил правнука долгим, задумчивым взглядом, и мне показалось, что на мгновение морщины на его лице стали глубже, а плечи под темным мундиром слегка опустились. Это длилось мгновение — не больше, а затем старик снова выпрямился, демонстрируя привычное бесстрастие.

Он медленно повернулся ко мне. Камин отбрасывал на его лицо рыжие блики, и в их мерцающем свете выцветшие голубые глаза казались почти янтарными. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, нарушаемой лишь треском поленьев и свистом метели за окном.

— Так даже к лучшему, — сказал он негромко, и в его голосе не прозвучало ни обиды на правнука, ни досады.

Волховский опустил руку в карман мундира — медленно, с той нарочитой неторопливостью, которая отличала все его движения, и извлек из него конверт. Увесистый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный темно-красным сургучом, на котором был оттиснут имперский герб. Старик наклонился вперед и положил его на стол.

— Император удовлетворил твою просьбу! — произнес он и слегка подтолкнул конверт ко мне.

Я взял его в руки и перевернул. На обороте красовалась каллиграфическую надпись, выведенная черными чернилами: «Олегу Псковскому, Апостольному князю». Я сломал сургучную печать, и под ней обнаружилась еще одна — личная печать Императора, тисненная золотой фольгой. Я развернул хрустящую дорогую бумагу и начал читать.

«Дорогой мой бывший и будущий зять! Я решил удовлетворить твою просьбу и освободил князя Гдовского от государственной службы. Позволю дать тебе совет на правах старшего товарища: впредь не убивай своих гвардейцев слишком быстро! Иначе с кем останешься и кем станешь, юный князь?»

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на Волховского. Старик наблюдал за мной с выражением настороженного ожидания, словно он заранее знал содержание письма и теперь проверял, как я на него отреагирую.

— Это угроза? — спросил я, протянув ему письмо через стол.

Волховский взял листок двумя пальцами — аккуратно, как берут ядовитое насекомое, поднес его к глазам и прочитал короткое сообщение.

— Скорее, насмешка, — заключил он, аккуратно сложил письмо и положил его на стол, точно по центру карты Империи, так что лист накрыл собой Великий Новгород. — Никогда не забывай, что даже в шутках Императора есть определенный посыл!

— И какой же? — недоуменно спросил я.

— Поразмысли об этом — голова дана нам не только для того, чтобы в нее есть! — ответил старик и поднялся с кресла, опершись обеими руками на трость. — Ты должен научиться читать между строк иначе долго не проживешь!

Сегодняшняя беседа была окончена. Волховский двинулся к двери, и его трость гулко постукивала по ковру. Он остановился у полуоткрытой двери, полуобернулся и посмотрел на меня через плечо. Свет огня, пылающего в камине, высветил глубокие морщины на старческом лице и превратил его в маску древнего божества — строгого, всеведущего и безжалостного.

— Лада любит тебя, дурака, больше жизни — цени это! — тихо сказал он и вышел из кабинета.