Игры Ариев. Книга шестая

Глава 8 Неудобные прописные истины

Псковский Кремль был прекрасен — особенно та его часть, которая оставалась закрытой для туристов и праздных зевак, стекавшихся сюда со всех концов Империи, чтобы прикоснуться к истории и сделать бесчисленные фотографии на фоне старинных зданий.

Снег покрывал землю толстым ковром, под которым угадывались очертания дорожек и клумб, спящих до весны. Он искрился под бледным зимним солнцем, едва пробивавшимся сквозь тонкую пелену облаков, мириадами крошечных бриллиантов и скрипел под ногами так громко, что этот звук казался неприличным в царившей вокруг торжественной тишине.

Вековые сосны и ели возвышались над заснеженными дорожками внутреннего парка темно-зелеными колоннами. Их мохнатые лапы, отягощенные снегом, склонялись к земле в почтительном поклоне, словно приветствуя нового хозяина этих земель — меня.

Воздух был чистым, морозным, колючим — он обжигал легкие при каждом вдохе, проникая глубоко внутрь, и превращал дыхание в облачка белого пара, которые тут же рассеивались в прозрачном воздухе. Мороз пощипывал щеки и нос, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Время от времени ветер — холодный северный ветер, несущий с собой запах близкой метели — стряхивал с ветвей белые шапки, и тогда снежная пыль медленно оседала вниз, переливаясь в скупых солнечных лучах всеми оттенками радуги.

Но вся эта красота не радовала ни меня, ни старого князя Волховского, медленно шагавшего рядом со мной по еще нетронутому снегу, — его шаги были неуверенными, осторожными, как у человека, который боится упасть и сломать свои старые кости, позабыв о множестве рун, мерцающих на его левом запястье.

Мы оба не выспались, и это было заметно невооруженным глазом. Я — из-за любовного марафона с Ладой, который закончился лишь под утро, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь тяжелые бархатные портьеры спальни. А старик, судя по темным кругам под глазами и нездоровой желтизне кожи, похожей на старый пергамент — из-за тяжких раздумий, которые не давали ему покоя всю ночь напролет.

Впрочем, мы покинули жарко натопленный княжеский дворец не для того, чтобы любоваться зимними красотами или дышать свежим, морозным воздухом. Нас интересовало уединение и отсутствие стен, у которых, как известно, всегда есть уши.

— Яблочко от яблони, — тихо сказал Волховский и перебросил трость из правой руки в левую.

Его голос прозвучал неожиданно громко в морозной тишине, эхом отразившись от заснеженных стен, и я вздрогнул, выныривая из омута собственных мыслей. Мысли эти были мрачными — о прошлом, которое невозможно изменить, о настоящем, которое давит непосильным грузом, и о будущем, которое пугает своей неопределенностью.

— Этими словами провожали твой уход почти все князья, — продолжил он, не глядя на меня. — Задачу ты выполнил на отлично — они решили, что ты копия почившего в огне князя Псковского. Точная копия — от холодного взгляда до манеры говорить, от показной жестокости до демонстративного хладнокровия перед лицом смерти.

Я остановился посреди заснеженной дорожки и посмотрел старику в глаза. Его взгляд был усталым, но острым — как лезвие клинка, который слишком долго пролежал без дела, но не утратил своей смертоносности. В этих выцветших голубых радужках я видел отражение своего собственного страха — страха перед тем, кем могу стать.

— А на самом деле? — спросил я, и в моем голосе прозвучало больше желания услышать правду, чем следовало показывать постороннему человеку. — Что вы видите, когда смотрите на меня?

Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка сделала его морщинистое лицо похожим на маску грустного скомороха. Застывшее на нем выражении можно было трактовать и как насмешку над моей наивностью, и как одобрение еще живущей во мне человечности.

— На самом деле тебе до него далеко — ты пока щенок супротив матерого волкодава, — ответил старик. — Молодой, горячий и неопытный. Ты еще не научился скрывать свои чувства так, как это делал твой отец — я читаю все твои эмоции, словно открытую книгу. Не научился убивать без сожаления, без того, чтобы потом лежать без сна и думать о том, что сделал. Не научился предавать без угрызений совести, без той тяжести в груди, которая преследует тебя днем и ночью.

Он помолчал, не отводя взгляд от моих глаз, а затем добавил с неожиданной теплотой в голосе.

— Но задатки, безусловно, неплохи! Ты показал, что способен быть жестоким, когда требуют обстоятельства, и принимать трудные решения. Это немало для человека твоих лет и больше, чем могут многие правители, просидевшие на тронах десятилетия.

Старый интриган дал ответ на мой вопрос, но это были лишь общие слова. Наверняка он догадывался — не мог не догадываться, что походить на своего биологического отца я хотел бы в последнюю очередь. Человек, который хладнокровно вырезал мою семью на его же глазах, не мог служить для меня примером для подражания.

— Они тебя боятся, Олег, — сказал Волховский, взял меня под руку сухой старческой ладонью, покрытой пигментными пятнами, и мы продолжили наш путь по заснеженной дорожке внутреннего парка.

Его хватка была железной, и мне казалось, что я чувствую жар его рун, проникающий мне под кожу через несколько слоев толстой шерстяной ткани.

— Боятся, но не настолько, чтобы забыть об интригах и борьбе за власть, — продолжил Волховский, и в его голосе появились менторские нотки. — Страх — чувство переменчивое, ненадежное, как погода в марте. Сегодня они боятся тебя, а завтра — кого-то другого. Страх нужно постоянно поддерживать, постоянно напоминая о себе, постоянно подкрепляя свой образ. Иначе он выветривается, как запах духов, оставляя после себя лишь смутное воспоминание и растущую смелость. Прилюдное отсечение головы этого незадачливого идиота — лишь первый шаг на пути твоего становления в качестве полноправного правителя. Первый и, надеюсь, не последний. Ты показал, что готов применять силу. Теперь нужно показать, что ты готов применять ее со смыслом.

— А каким должен быть второй шаг? — спросил я, когда молчание затянулось и стало почти невыносимым.

— Спасение городка одного из твоих данников от Тварей из Прорыва, например, — предложил он тоном учителя, объясняющего нерадивому ученику прописные истины. — Выйди против них лично, с мечом в руке, плечом к плечу с его воинами. Покажи, что ты не только умеешь рубить головы жадным до власти, но и способен защитить людей от настоящей угрозы. Князья должны не только бояться тебя, но и уважать!

Волховский остановился и повернулся ко мне. Его выцветшие голубые глаза буравили меня с такой силой, словно пытались проникнуть в самые потаенные уголки души, чтобы прочитать все мои тайные и явные намерения.

— Страх — хороший фундамент, но на нем одном далеко не уедешь, — его голос стал тише, проникновеннее. — Страх порождает ненависть, а ненависть рано или поздно находит выход в кинжале, направленном в спину темной ночью, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но если подданные будут знать, что их господин готов защитить их от любой беды, готов встать между ними и Тварями, что рвутся из Прорывов, готов пролить собственную кровь ради их спасения — они будут служить не из страха, а из благодарности. А благодарность, Олег, — куда более надежный союзник, чем страх. Благодарность не превращается в ненависть и не точит кинжалы.

В словах старика была правда — горькая, циничная, но неоспоримая, проверенная столетиями человеческой истории. Князь Псковский, мой биологический отец, правил железной рукой и не знал пощады к врагам. Его боялись, боялись до дрожи в коленях, до ночных кошмаров, но и ненавидели всей душой. И когда пришел его час, когда я собственноручно отрубил ему голову в подвале этого самого Кремля, никто не встал на его защиту. Никто не оплакал его смерть. Его подданные вздохнули с облегчением, узнав, что тиран больше не будет отравлять их жизни своей жестокостью, и явились по первому моему зову, чтобы принять мою власть либо взять ее в свои руки.

Я не хотел такой судьбы. Не хотел, чтобы после моей смерти люди плевали на мою могилу и проклинали меня. Не хотел, чтобы мое имя стало синонимом тирании и беспощадности, чтобы матери пугали им непослушных детей.

— По-вашему, полноценный союзнический договор с распределением полномочий между Апостольным и зависимыми княжествами невозможен? — спросил я, хотя заранее знал ответ на этот вопрос, знал его так же ясно, как собственное потерянное имя.

Волховский лукаво улыбнулся — словно я сказал что-то невероятно наивное и оттого забавное, словно ребенок спросил, почему небо голубое.

— Ну, почему же, бумага стерпит все, — произнес он с той особой интонацией, которая превращает любое утверждение в свою противоположность. — Можно написать какие угодно красивые слова о равенстве и братстве, о взаимном уважении и справедливом распределении полномочий и финансов. Ты же изучал историю государства российского, как и мой непутевый правнук? А если изучал, то должен помнить, что такие союзы всегда распадались. Рано или поздно, но всегда — без единого исключения. А слишком демократичный апостольный князь отправлялся в погребальный костер в результате сомнительной смерти! Внезапная болезнь, несчастный случай на охоте или во время сражения с Тварями, отравление на пиру — способов избавиться от неудобного правителя придумано немало.

Он был прав, и я понимал это. Демократия и почти абсолютная княжеская власть несовместимы — как огонь и вода, как свет и тьма, как жизнь и смерть. Это аксиома политики.

— Только жесткая вертикаль и постоянная демонстрация силы? — спросил я, хотя это был скорее не вопрос, а констатация факта.

— Кнут и пряник — формула известна со времен твоего тезки по прозвищу Мудрый, — Волховский остановился, отпустил мой локоть и повернулся к старой ели, на ветвях которой недовольно цокала пушистая рыжая белка, потревоженная нашим присутствием.

Зверек смотрел на нас черными глазками-бусинками, в которых читались одновременно любопытство и настороженность — как у князей, еще недавно оценивающих меня во дворце. Его рыжий хвост мелко подрагивал от напряжения, распушившись на морозе, а цепкие лапки крепко держались за промерзшую кору, готовые в любой момент унести своего хозяина прочь от потенциальной опасности.

— А еще ты должен заставить их конкурировать между собой, — задумчиво произнес старик, не отводя взгляда от белки, словно разговаривал с ней, а не со мной. — Спорить и взывать к справедливому суду! Пусть они грызутся друг с другом за твое внимание, за твою благосклонность, за крохи с твоего стола. Пусть интригуют друг против друга, пишут доносы, ищут компромат, выискивают малейшие проступки соперников. Пока они заняты междоусобными склоками, пока видят врага друг в друге — им будет не до заговоров против тебя.

— А справедливый суд должен буду вершить я? — уточнил я, усмехнувшись.

— А кто же еще? — Волховский повернулся ко мне, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то похожее на детское озорство. — Верховный судья, последняя инстанция, голос справедливости — все это должен быть ты. И только ты. Никаких советов, никаких коллегий, никаких голосований. Твое слово — закон. Твое решение — окончательно и обжалованию не подлежит. Это тяжелое бремя, я знаю. Но иначе нельзя. Любая альтернатива — путь к хаосу и распаду, к междоусобицам и крови.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Морозный воздух холодил щеки, а мысли роились в голове как потревоженный рой пчел — хаотичные, противоречивые и пугающие. Старик говорил дело — в этом не было ни малейшего сомнения. Но меня терзал другой вопрос, который не давал покоя с того самого момента, как Волховский начал помогать мне и давать советы — вопрос, ответ на который мог изменить все.

— Почему вы мне помогаете? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь прочесть правду в их холодных глубинах. — Из-за правнука или по приказу Императора?

Вопрос повис в морозном воздухе, и несколько секунд старик молчал, словно взвешивая, стоит ли отвечать честно, стоит ли открывать карты. Его лицо было непроницаемым, как маска из пожелтевшей, изрядно помятой бумаги, за которой скрывались десятилетия опыта в искусстве придворных интриг.

— Я мог бы соврать, что делаю это по зову сердца, и ты бы мне поверил, — наконец произнес старый князь, и в его голосе прозвучала неожиданная искренность, которая удивила меня больше любых слов. — Но это не главный мотив, как и два, упомянутых тобой.

Волховский цокнул на белку, и зверек отпрянул от него, испуганно дернув хвостом. Через мгновение белка унеслась вверх по стволу и исчезла в густых ветвях, оставив после себя лишь легкое покачивание еловых лап и осыпающийся снег.

— В Империи назревает смута, — продолжил старик. — Она похожа на огромный кипящий котел с крепко привинченной крышкой. Пар рвется наружу, давление растет с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем, но Новгородские уповают на прочность конструкции. Вот только крепления за столетия расшатались, проржавели, ослабли, и недалек тот день, когда случится взрыв, который уничтожит нас всех — и правых, и виноватых, и праведников, и грешников.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль — туда, где за древними стенами Кремля раскинулся город с его тысячами обитателей, а за городом — необъятные просторы Империи.

— Государство распадется, — размеренно произнес старик, словно зачитывал приговор. — Сначала на Апостольные княжества — это произойдет очень быстро, за считанные дни, как только ослабнет хватка центральной власти. А затем — на множество более мелких образований, на удельные княжества и баронства, на вольные города и разбойничьи владения, и превратится в лоскутное одеяло, какой Россия была до Олега Мудрого. До того Олега, который тысячу лет назад объединил разрозненные земли в единое государство и заложил фундамент Империи, простоявшей все эти столетия.

Я нашел взглядом мелко подрагивающий рыжий хвост в зеленых ветвях — белка устроилась на верхней ветке и теперь наблюдала за нами сверху, и криво улыбнулся. Зверек напомнил мне меня самого — такой же испуганный, такой же затаившийся, такой же беззащитный перед силами, которые невозможно контролировать, невозможно объять и невозможно победить.

— Чтобы убедиться, что в российской власти что-то подгнило, достаточно побывать на Дне Рождения Императора, — сказал я, вспоминая пышное празднество в Новгороде, похожее на поминки безруней. — Вы хотите, чтобы я активно ввязался в предстоящую смуту?

— Отнюдь, — Волховский покачал седой головой, и несколько снежинок, запутавшихся в его редких волосах, осыпались на пушистый соболиный воротник.

— Только что вы давали мне советы, как править княжеством, и я думаю, что наш Император следует им же, — я криво улыбнулся. — Кнут и пряник, разделяй и властвуй⁈

— Все верно, — Волховский повернулся ко мне лицом, и я увидел в его глазах усталость человека, который прожил слишком долго и видел слишком много. — Скоро ты начнешь погружаться в дела княжества, и быстро поймешь, что связан по рукам и ногам, опутан невидимыми цепями. Полками Императорских гвардейцев — с одной стороны, они расквартированы по всей территории княжества, в каждом крупном городе, и их командиры подчиняются напрямую Новгороду, а не тебе. А с помощью тонко настроенной системы податей — с другой.

Он помолчал, давая мне время осознать услышанное.

— Все деньги уходят в Новгород, Олег. Все до последней копейки. Императорская казна высасывает из княжеств все соки, как паук высасывает муху, оставляя лишь жалкие крохи на содержание двора и защиту от Тварей. Апостольные княжества с трудом наскребают на содержание небольших дружин, и потому почти все сильные рунники служат Императору — там лучше платят, там больше возможностей, там можно сделать карьеру. Против этой силы Апостольники не выстоят, даже если забудут старые обиды и выступят единым фронтом против общего врага, объединив все свои отряды.

Я знал об этом — знал с тех самых пор, как начал изучать устройство Империи под руководством наставников в родном Изборске. Система была выстроена гениально — каждое Апостольное княжество по отдельности было слишком слабым, чтобы бросить вызов центральной власти, а объединиться им не давали взаимные распри и старые обиды, которые Новгород умело подогревал на протяжении столетий. Классический принцип «разделяй и властвуй» в действии — то же, что Волховский советовал мне применять к своим вассалам.

— Если все это понимают, то о какой смуте может идти речь? — я непонимающе уставился на старика. — Если система так совершенна, если она выстроена так, что никто не может ей противостоять — откуда возьмется смутьян или смутьяны? Кто посмеет бросить вызов Императору?

Волховский грустно улыбнулся — улыбкой человека, который знает ответ, но не может или не хочет его озвучить.

— Давай спишем мои тревоги и опасения на прожитые годы! — сказал он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Давай сделаем вид, что старый Волховский выжил из ума и несет чепуху. Что его страхи — лишь плод больного воображения, порождение бессонных ночей и подступающего старческого слабоумия. Так будет проще — и для тебя, и для меня.

Он помолчал, глядя на заснеженные верхушки деревьев, на небо, затянутое тонкой пеленой облаков, а затем продолжил учить меня уму разуму.

— Запомни одно: одиночка не может противостоять системе. И не важно — правильные он вещи делает или нет, насколько благородны его намерения, и насколько чисты помыслы. Система сильнее любого человека. Она пережила тысячи смельчаков, которые пытались ее изменить, перемолола их и выплюнула, и переживет еще тысячи. Не пытайся ее сломать, Олег. Не пытайся ее изменить. Просто выживи. Сохрани себя, сохрани свое княжество, сохрани тех, кто тебе дорог.

— Именно поэтому Игорь Псковский смирился со своей участью и не стал бороться с Новгородскими? — задал я очередной риторический вопрос.

— В том числе, — уклончиво ответил Волховский, прищурившись и пристально глядя мне в глаза. — Он не смог, а ты даже не пытайся! Я хочу, чтобы ты просто выжил, Олег. Империи нужны перемены, а перемены — удел молодых. Молодых и глупых, которые еще не понимают, какова цена этих перемен. Которые не знают, сколько крови придется пролить, сколько жизней принести в жертву ради призрачной мечты о справедливости и идеальном мире.

Я хотел возразить — сказать, что не собираюсь бездействовать, что не намерен мириться с существующим порядком вещей, что готов бороться за справедливость и за память тех, кого потерял. Но слова застряли в горле, когда я вспомнил Веславу.

— Веславе выжить не удалось, — я не удержался от едкого замечания.

Мой голос прозвучал резче, чем я намеревался. В нем была горечь, злость и обвинение — хотя я сам не понимал, кого именно обвиняю. Императора? Убийц? Систему власти? Самого себя за то, что не смог ее защитить?

— Это и есть главный показатель того, что система дала трещину, — Волховский кивнул, словно я сказал именно то, что он ожидал услышать.

Его голос был спокойным, почти безэмоциональным — как у врача, констатирующего надвигающуюся смерть пациента, которого он пытался спасти, но проиграл битву с болезнью.

— Убийство княгини Псковской на глазах у всех — это не просто преступление. Не просто трагедия. Это вызов. Это послание всей Империи. Это знак того, что кто-то чувствует себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов самому Императору. Чтобы показать всем, что самодержец не всесилен, что его защита — иллюзия, что никто не может чувствовать себя в безопасности!

Мы медленно двинулись дальше по дорожке. В словах старого князя была своя логика — страшная и беспощадная. Тот, кто отдал приказ убить Веславу, знал, что смертельно рискует. Знал, и все равно пошел на это — значит, выгода от убийства перевешивала все риски.

— Кто заинтересован в ее смерти? — спросил я, уже в который раз пытаясь собрать кусочки головоломки в единую картину.

— Не знаю, вариантов много, — ответил старик, пожав плечами. — В любом случае признания, которые Тайный Сыск вытянет под пытками, не будут стоить ровным счетом ничего. Тот, кто стоит за убийством, позаботился о том, чтобы исполнители не знали заказчика. Они могут назвать любое имя — и это будет путь, который уведет следствие в сторону. Ложный след, по которому можно бегать годами, пока настоящий убийца будет смеяться над бессилием сыщиков, а затем, получив власть, уничтожит их самих.

Старик замолчал, и несколько секунд мы шли в тишине, слушая, как скрипит снег под нашими ногами, а где-то вдалеке перекликаются вороны. Их хриплое карканье казалось зловещим предзнаменованием, пророчеством грядущих бед, траурным плачем по тем, кто еще не умер, но уже обречен.

— Веславу убили те, кто не хочет единения Новгородского и Псковского княжеств, это очевидно, — наконец произнес Волховский. — Твой брак с Веславой был политическим союзом, который укреплял связи между двумя крупнейшими Апостольными Родами. Союзом, который мог изменить расстановку сил во всей Империи. Кому-то этот союз был как кость в горле. Кто-то видел в нем угрозу своим интересам, влиянию и планам. С большой вероятностью уже в ближайшее время к тебе начнут свататься апостольные княжны. Одна за другой. Их родители будут предлагать тебе выгодные союзы, богатое приданое и политическую поддержку в любых начинаниях.

Волховский повернулся ко мне и посмотрел в глаза — пристально, не мигая, с выражением предельной серьезности.

— Родители одной из них — или всех сразу — и есть организаторы убийства Веславы, — закончил он.

Я почувствовал, как холод пробирается под одежду — но это был не мороз. Это был страх. Страх из-за осознания того, что я оказался в центре паутины, сотканной из лжи, предательства и смерти. Паутины, из которой невозможно выбраться, где каждое движение лишь сильнее затягивает липкую ловчую сеть.

Я вспомнил испуганное личико младшей сестры Веславы, которую Император объявил моей будущей женой.

— А если я откажу и объявлю, что помолвлен с дочерью Императора? — спросил я, хотя уже знал ответ и на этот вопрос.

Волховский посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором на этот раз не читалось жалости или сочувствия.

— Ты станешь следующей жертвой!